К нам едет… Ревизор!

Глава 18

Я бросился за поворот дороги, огибающий поместье. Если извозчик уехал только что, то у меня был отличный шанс его догнать. Дорога возле поместья Филопповых была ужасная, и перемещаться здесь приходилось со скоростью черепахи, если не улитки.

Выскочив за угол поместья, я и вправду увидел повозку. Как я и предполагал, уехать далеко у извозчика не получилось.

— Эй! Куда поехал, любезный! — выкрикнул я.

Но извозчик даже не подумал обернуться. Я быстрым шагом пошёл вслед, почти сразу переходя на бег.

— Эй! — окликнул я его. — Стой!

Он снова не отреагировал. Лошадь продолжала тянуть, повозка медленно, но упрямо катилась вперёд, и в этот момент я понял, что словами его не остановлю. Я обежал повозку и остановился прямо перед ней, так близко, что грязь с обода брызнула мне на сапог. Это был риск, но другого выхода не оставалось.

Извозчик выругался сквозь зубы и дёрнул вожжи. Лошадь недовольно фыркнула, упёрлась, повозка дёрнулась и встала.

— Ты куда это собрался? — спросил я, подойдя вплотную к колесу и глядя снизу вверх в бесстыжие глаза.

Извозчик неловко ёрзнул на козлах, будто хотел слезть, но передумал.

— Да… я это… — начал он мямлить, теребя вожжи. — Думал… может, вы уж и не выйдете…

Я молчал, сверля этого умника взглядом. Извозчик первым не выдержал, опустил глаза и заговорил быстрее, спеша оправдаться.

— Старик этот… — торопливо сказал он. — Подошёл, расспрашивать начал. Кто вы, зачем приехали да откуда. А потом ещё так посмотрел… нехорошо. Я и подумал… мало ли… вляпаться неохота…

— Правильно подумал, — заверил я. — Вляпаться можно.

Извозчик насторожился, поднял на меня взгляд.

— Так… так я потому и…

— А теперь слушай внимательно, — перебил я. — Ты деньги взял? Сказал — ждать будешь.

— Сказал, сударь…

— Потому ты нас всё равно повезёшь в город.

— Сударь, да я ж не отказываюсь… только…

— Но есть нюанс, — продолжил я, не давая ему заговорить. — Теперь ты повезёшь нас бесплатно.

Мужик аж приподнялся на козлах.

— Как же это — бесплатно⁈

Я подошел к колесу, так, что между нами почти не осталось расстояния, поставил ногу в перепачкавшемся сапоге на телегу.

— Потому что ты, плут и пройдоха, хотел меня тут оставить.

Извозчик замолчал. Несколько секунд смотрел в сторону, на дорогу, будто прикидывал что-то у себя в голове, потом тяжело выдохнул.

— Ладно, — вздохнул он. — Садитесь. Но обзываться не извольте больше.

— Вот и разумно. Только три рубля обратно давай, — я протянул ладонь.

Извозчик надул щеки.

— Пф-ф… — выдохнул он. — Вы меня так, сударь, до ниточки оберете, побойтесь бога…

— А нечего было самовольничать, голубчик, — отрезал я, не убирая руку. — Деньги, кому говорю, давай.

Извозчик нехотя, но все же полез за пазуху. Достал три рубля и отдал мне.

Анастасия тем временем уже вышла на дорогу и акууратно шагала к нам. Я помахал девчонке рукой, видя, что она не понимает, что происходит, и насторожилась. Боковым зрением я подметил, как у извозчика при виде Филипповой глаза полезли на лоб.

— Ее… ее везти н-н-надобно… — мужик начал запинаться и заикаться, как будто такой поездкой самолично открывал ящик Пандоры.

— Коли дурить больше не будешь, рубль назад отдам, как доедем, — смягчился я. — Да аккуратно вези барышню-то.

— Спасибо, сударь… — буркнул мужик. — Так уж и быть, повезу господ.

Анастасия подошла к повозке, поглядывая на извозчика, у которого на лице читалось горе вселенского масштаба.

— Мы едем? — смущенно спросила она.

— Едем, госпожа Филиппова, — ответил я. — Просто наш извозчик решил сменить место нашей посадки, чтобы по плохому участку дороги не трястись.

Мужик отрывисто закивал, подтверждая мои слова.

— Прошу, — я подал Анастасии руку, помогая расположиться.

Повозка тронулась с места тяжело и неохотно, словно и лошадь понимала, что дорога впереди не из приятных. Колёса заскрипели, встали в колею, и уже через несколько саженей нас начало трясти так, что пришлось держаться за борта. Ямы шли одна за другой, края дороги осыпались, что неудивительно — здесь давно никто не подсыпал ни щебня, ни песка.

Некоторое время мы ехали молча. Анастасия сидела рядом со мной, умудряясь держать осанку. Девчонка смотрела прямо перед собой, не на меня и не на извозчика, а куда-то вперёд, будто ожидала, что из-за любого поворота вот-вот может выпрыгнуть вражина.

— Он специально так сделал, — вдруг шепнула она, почти не шевеля губами.

Я повернул голову.

— Кто? — спросил я так же тихо, чтобы не спугнуть её решимость.

— Голощапов, — фамилия прозвучала скорее как выдох. — С дорогами… Когда отец был жив, дорогу подсыпали каждую весну. Извозчики ходили часто, и никто не боялся ехать ни днём, ни под вечер.

Повозка снова ухнула в яму, и я увидел, как Настя напряглась, ожидая удара.

Я посмотрел на колею под колёсами, на рытвины и провалившиеся края дороги. Повозку снова тряхнуло, и в этот раз Анастасия невольно подалась в мою сторону. Её рука оказалась в моей ладони случайно, по инерции, но всё-таки барышня не отдёрнула её сразу. Прошла секунда, и я почувствовал, как её тонкие пальчики сжались крепче, уже осознанно, словно она должна была удостовериться, что я действительно рядом, а не исчезну так же тихо, как все её прежние опоры.

Я не подал виду, лишь слегка сжал руку Насти в ответ, мол, держу. И тут же сделал руку твердой и крепкой опорой, не превращая этот жест ни в обещание, ни в утешение.

Мы ехали ещё некоторое время, и шум дороги постепенно сменился иным фоном. Впереди, сквозь темноту, начали пробиваться огни, а вместе с ними — глухой гул голосов, смех, отдалённые отзвуки музыки. Извозчик натянул вожжи и остановил повозку у развилки, где от основной дороги к городу уходил узкий боковой проезд.

— Дальше я не поеду, — заявил он. — До цирка уж рукой подать, и ближе подъезжать не стану.

Я посмотрел вперёд. Отсюда действительно было видно пёстро освещённое пространство, где двигались тени людей и слышался живой, беспокойный шум.

— Почему же? — спросил я.

Извозчик пожал плечами и скосил на меня взгляд.

— Потому что там слишком много глаз, — честно ответил он.

Я помолчал секунду, принимая его логику, затем кивнул.

— Разумно.

Я вернул рубль извозчику, как и договаривались — все-таки свое дело он сделал, и мы оказались у цирка. Мужик поблагодарил меня, хотя было видно, что этим деньгам он бы предпочел быть подальше отсюда.

Я спрыгнул с повозки, затем подал руку Анастасии, помогая ей спуститься. Едва только освободившись, повозка развернулась, колёса снова заскрипели по гравию, и вскоре тёмный силуэт лошади с извозчиком растворился в ночи.

Мы остались вдвоём и, как мотыльки, двинулись в сторону огней цирка.

Огни становились ярче с каждым шагом. Чем ближе мы подходили, тем яснее было, что перед нами вовсе не каменное здание и не нарядный купол, какие я когда-то видел на картинках. Перед нами раскинулся широкий, грубо вытоптанный пустырь, где земля была утоптана сотнями ног до плотной, почти каменной корки. Посреди этой площадки стоял большой полотняный шатёр, словно огромная палатка, растянутый веревками, привязаными к высоким деревянным мачтам. Полотно местами было чинёно заплатами другого цвета, но при всём этом шатёр выглядел внушительно и крепко.

Вокруг шатра, в паре шагов, горели факелы в железных держателях, и от них тянуло дымом и гарью. В воздухе смешивались запахи лошадей, мокрой соломы, жареных орехов, сахара и человеческого пота. И вот этот густой, живой дух места говорил о том, что представление здесь — редкое и волнующее событие для всего города.

Перед входом сгустилась уже людская масса. Я видел мещан в поношенных сюртуках, мастеровых с закатанными рукавами, лавочников и баб в тёмных платках. Немало было подростков и мелюзги, что крутилась у ног взрослых.

Были здесь и несколько господ в шляпах, державшихся особняком, но всё равно втянутых в общий шум.

Анастасия смотрела на людей так, словно давно не видела столько лиц сразу, и я почувствовал, как девчонка вздрогнула. Я протянул ей руку, согнутую в локте. Она секунду поколебалась, затем все же взяла меня под локоть, и мы двинулись вперёд.

У самого входа стояла деревянная будка, сколоченная наспех, с кривоватой дощечкой вместо вывески. На ней мелом было выведено, с твёрдыми знаками и старой орфографией:

'ЦИРКЪ БРАТЬЕВЪ КОРОВИНЫХЪ.

СЕГОДНЯ — ПРЕДСТАВЛЕНІЕ.

МѢСТЪ ОСТАЛОСЬ МАЛО.'

В будке стоял плотный бородатый мужик в засаленном жилете и считал монеты, ловко, с легким щелчком перекладывая их из ладони в ладонь.

— Билеты есть? — спросил я.

— Уже нет, сударь. Всё разобрали.

Из толпы тут же раздался возмущённый возглас:

— Да врёшь ты! Только что ж продавал!

— Пасть закрой, — огрызнулся бородач и снова уткнулся в монеты.

Так вот оно что. Билеты-то были. Их просто придерживали, оставляя на случай, если придут нужные люди или некто сделает выгодное предложение. Я уже собирался достать кошелёк, чтобы продолжить разговор, имея в руках те самые веские доводы. Но в этот момент сзади, почти у самого уха, раздался шёпот:

— Сударь… билеты нужны?

Я глянул, кто это говорит. Рядом стоял мальчишка лет четырнадцати, худой, в коротком армячке, с беспокойными глазами, которые бегали по толпе, словно искали, кто за ним наблюдает.

— Сколько? — спросил я.

— Рубь за два, — быстро сказал пацан, не торгуясь.

Цена была, допустим, завышенная, но ещё не безумная. Я почувствовал, как Анастасия крепче сжала мою руку.

— Мы не войдём? — прошептала она с тревогой в голосе.

— Войдём, — ответил я.

Я уже сделал шаг вбок от неё и собирался кивнуть мальчишке, что согласен и куплю парочку билетов, однако в этот момент из толпы вдруг послышался чей-то возглас, громкий и с нотами преувеличенного удивления:

— Барышня Настя!

Анастасия медленно обернулась. Из бокового прохода вышел мужчина лет под сорок, сухощавый, с усталым, обветренным лицом. На нём была тёмная рубаха, подпоясанная простой верёвкой, штаны заправлены в стоптанные сапоги, а руки в мозолях. Походка у него была пружинистая.

На Филиппову этот мужик смотрел так, словно не верил собственным глазам.

— Вы… живая… — облегченно выдохнул он и тут же смутился. — Ох, простите. — Глупость сказал. Просто… давно не видел.

Анастасия моргнула, всмотрелась в его лицо и вдруг узнала.

— Семён?..

— Я!

Девчонка растерянно улыбнулась, и я заметил, что улыбка была настоящая. Мужик же замялся, разглядывая её внимательнее.

— Как живёте?.. Брат что же? Не придёт нынче к нам?

Анастасия чуть опустила взгляд, словно слова было легче произносить, не глядя собеседнику в глаза.

— Плохо, — честно сказала она.

Семён сжал губы, ноздри у мужика раздулись.

— Я так и думал. Слухи доходят.

Я всё это время молчал, не вмешивался, давая разговору идти своим чередом. Семён только теперь заметил меня и сразу изменился в лице, собравшись, словно перед начальством.

— Простите, сударь, — сказал он чуть напряжённо. — Не знал, что Анастасия Григорьевна не одни.

— Всё в порядке, — ответил я.

Семён снова посмотрел на Анастасию.

— Вам, я слышал, билеты нужны?

— Мы… — начала она, но он уже махнул рукой, не давая договорить.

— Не надо. Я вас так проведу. Ты… для нас не чужая.

Теперь я понял, что Семён был из цирковых, потому ему чужды были привычные здесь манеры и «выканья», вот оно и сбивался на «ты». Теперь же он гостеприимным жестом указал в сторону узкого прохода между полотнищами шатра, где толпа была реже и свет от факелов не так бил в глаза. Будто приглашал во дворец. Нет, в сокровищницу великого шаха, открытую только для нас одних.

— Пойдёмте. Места там получше есть, ближе к манежу.

Мы прошли через боковой ход. Семён шёл впереди и говорил негромко, чтобы лишние уши не зацепились за его слова.

— Директор, коли узнает, что ты здесь — обрадуется. Он тебя помнит.

— Помнит? — обрадовано переспросила Анастасия.

— А как же. Твой отец за труппу стоял, когда времена были непростые. И деньгами помогал, и словом. Не дал тогда нас по миру пустить, — припомнил мужик с теплотой в голосе.

Семён бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд и добавил:

— Ежли же Митяше нужда с лечением… господин Коровин, может, чем сможет — поможет.

— Хорошо бы с ним поговорить, — вставил я.

Я обозначил это так, как будто разговор с директором был в порядке вещей. Семён услышал, и повисла неловкая пауза.

— Можно, — сказал он, поскребши макушку. — Только не сейчас. Представление начинается, а он перед выходом артистов всегда как водомерка, нервный то есть. А как закончим, После первого отделения — проведу.

— Добро, — ответил я.

Семён повёл нас дальше, ближе к манежу. Анастасия села на скамью, всё ещё немного ошеломлённая тем, что мир вокруг внезапно оказался не таким враждебным, как она привыкла думать.

Я сел рядом. С директором цирка я и вправду хотел бы пообщаться. Этот человек точно знал, кто дал разрешение на выступление и на каких условиях. А заодно стоило бы понять, стоит ли юному Митеньке Филиппову надеяться на возвращение — или, может, лучше бы Анастасии настоять на том, чтобы брат выкинул такой способ заработка из головы.

Что бы там ни оказалось, я почувствовал, что не могу оставить сестру и брата Филипповых с тем же, с чем их встретил.

Внутри шатра разноголосый гомон толпы сливался в единое гудение, сквозь которое прорывались смех, выкрики и детский визг. Под полотняным куполом тянулись канаты, с них свисали верёвочные лестницы.

Вокруг манежа на стойках стояли уже зажженные керосиновые лампы, их дрожащий свет ложился странными отсветами на лица зрителей.

Сам манеж был чуть вытянутый, овальный, ограждённый низкой деревянной оградкой, побиттой и местами починеной наспех. В качестве пола выступала всё та же утрамбованная земля, что и снаружи, только кое-где присыпанная свежими опилками, которые хрустели под ногами артистов.

Сбоку, у самого борта, устроился оркестр, если это можно было так назвать: скрипка, бубен и дудка. Три человека, одетые просто, играли ловко и слаженно, подбирая мелодию под каждый выход.

— Вы когда-нибудь были в цирке? — спросила Настя, в ее глазах уже пылал озорной блеск.

— Не приходилось, — признался я.

Ну, не сравнивать же то, что я пару раз видел в двадцать первом веке, с теперешним представлением.

— Я думаю, что вам понравится, Сергей Иванович! — Анастасия захлопала.

В этот момент на манеж вышли силовые акробаты — два жилистых мужика в широких полотняных штанах, босые и без рубах. Один поднял другого на вытянутых руках, и зал ахнул. Потом один встал второму на плечи, а затем, под рев толпы, даже и на голову. Я видел, как напряглись мышцы акробатов и побелели пальцы. Эти люди, надо думать, всё своё время посвящали упражнениям, чтоб теперь выглядеть такими ловкими, почти всемогущими молодцами.

Потом выбежала дрессированная собака, маленькая, лохматая, но с умными глазами. Она перепрыгивала через обруч, кланялась публике и «писала» лапой цифры на дощечке. Люди хохотали, дети хлопали в ладоши, и даже самые хмурые лица на мгновение смягчались.

— Ее Муська зовут! — рассказала мне Настя, тоже хлопая.

Дальше был жонглёр с деревянными булавами, что летали в воздухе, а за ним — канатоходка. Девушка в простой юбке и расшитой блузе поднялась под самый купол и теперь ступала по натянутому канату, держа в руках длинный шест. Повисла напряжённая тишина. Страх каждого, кто занимал место на скамье, чувствовался кожей. Но девушка над ареной была бесстрашна.

А потом вышли те, кого ждали особенно. Два пародиста появились в нарочито нелепых костюмах. Один был в огромном сюртуке, что висел на нём мешком, с приклеенными усами и надутым видом важного начальника. Другой — с лохматым париком, перекошенной шляпой и лицом «простачка», растягивавшимся в смешные гримасы.

Пародисты разыграли сценку, и слова, произнесённые громко и с подчёркнутой важностью, ударили в самое больное место уезда.

— Ваше благородие, бумаги готовы! — прокричал «чиновник», выпятив грудь.

— Какие ещё бумаги? — возмутился второй. — Я же велел — чтобы чисто было!

— Так чисто и есть, ваше благородие, — с самым серьёзным видом ответил первый. — Настолько чисто, что даже читать нечего!

Зал захохотал.

Я же не улыбался и теперь смотрел не на манеж.

Чуть в стороне, у бокового прохода, где за полотнищем угадывалась служебная зона, я заметил движение. Там стояли двое. Один — молодой циркач, судя по одежде и манере держаться. Второй — мужчина в городском сюртуке, в чистых перчатках, с аккуратно подстриженной бородой. Его лицо я узнал не сразу, но внутренне ощущение при его виде было неприятным.

Я видел его раньше, в бане. Тогда он сидел чуть в стороне, почти не говорил. Теперь же мужчина наклонился к уху циркача и что-то ему нашептывал. Циркач кивал, потом нервно оглянулся по сторонам.

Я медленно склонился к Анастасии.

— Тот человек… у прохода. Ты его знаешь? — спросил я.

Настя посмотрела туда, куда я указал. Она задержала взгляд всего на мгновение и сразу напряглась.

— Он… — сказала она тихо. — Он говорил с директором. Перед началом. Вы, наверное, просто не заметили…

— Видела его прежде? — уточнил я.

— Никогда раньше, — девчонка покачала головой. — А вот и, кстати, господин Коровин идет…

В этот момент к мужчине действительно подошёл директор цирка. Они поговорили всего несколько секунд. Директор слушал внимательно.

Логика указывала на то, что это не простой зритель. Я ещё не знал, кто он такой, но был почти уверен, что разрешение на цирк прошло именно через него. А значит, как раз через эту фигуру можно понять, кто действует против Голощапова и по каким правилам здесь на самом деле играют.

Больше я на манеж не смотрел. Потому что в следующий момент у входа в шатёр появились двое городовых. Они остановились сбоку, у отпахнутого полотнища. Оба держались расслабленно, но смотрели не на представление, а на людей, что входили внутрь, и на тех, кто уже сидел внутри шатра.

Через минуту к ним подошёл третий — постарше, в аккуратно надетой фуражке с кокардой. Он коротко что-то сказал, почти не открывая рта, и оба младших сразу кивнули.

Анастасия наклонилась ко мне ближе, её плечо едва коснулось моего рукава. Я почувствовал, как девчонка напряглась.

— Они… за цирком следят? — шёпотом спросила она.

Я не отрывал взгляда от входа, продолжая смотреть на городовых и медленно покачал головой.