К нам едет… Ревизор!

Глава 8

Я обернулся и увидел хозяина гостиницы, того самого дородного мужика с обветренным лицом, что встречал нас у входа. Теперь он держал в руках замызганную тетрадь и теребил уголок фартука, будто не знал, как начать разговор. Подойдя ближе, он невольно оглянулся через плечо, словно опасаясь, что за его спиной могут торчать чьи-то лишние уши.

— Пришло распоряжение, — негромко начал он, смущаясь. — Содержание ваше более не оплачивается. Ни харчи, ни комната. Всё, выходит, теперь за свой счёт.

Мне сразу стало ясно, что речь идёт о самом обыкновенном рычаге давления. Все просто — когда бьют по быту и лишают человека возможности спокойно есть и спать, то это действует сильнее любых прямых угроз.

— Сколько нужно заплатить? — спросил я.

Хозяин осторожно назвал сумму, боясь показаться наглым.

— Простите, сударь, все дорожает… — начал оправдываться он.

Я же достал деньги, отсчитал ровно столько, сколько он сказал, и положил хозяину на ладонь. Он тотчас пересчитал, подметив, что я добавил ещё несколько монет сверху.

— Оплачиваю вперед за неделю, — пояснил я.

Хозяин снова тревожно оглянулся по сторонам и убрал деньги в карман.

— И сколько вы… — он запнулся, подбирая слова, — сколько вы планируете пробыть у нас, Сергей Иванович?

Я пожал плечами, говоря так, как и было на самом деле.

— Пока не знаю, — я хотел было сказать привычное «как пойдёт», но подумал и сфорулировал иначе: — Дела, стало быть, покажут..

На мгновение между нами повисло молчание. Мужик, видно, оказался сообразительным и понимал — вопрос ведь был далеко не в сроке. Сам факт нашего пребывания здесь уже начал кому-то мешать.

Однако дела и вправду не ждали. Я повернулся к воротам, только уточнил у хозяина:

— Скажите, любезный, где тут у вас ближайшая лавка, чтобы припасов купить?

Мужик указал рукой в сторону улицы, где между домами тянулась неровная, вытоптанная дорога.

— Да всё просто, выйдете за ворота — и налево до перекрёстка. Там церковь видна будет, а от неё уж прямо, мимо кузницы. За кузницей лавка купца Пахомова. Не ошибётесь: вывеска у него с баранками нарисована.

Я поблагодарил его и вышел на улицу. Ну а что, с содержания нас сняли, и вопрос еды теперь встал остро. Всё вполне логично.

Дорога шла мимо низких домов с потемневшими от времени брёвнами, мимо дворов, где на жердях висело выстиранное бельё, а в углах копошились куры. Все вокруг выглядело до странности живым и настоящим, пусть и похожим на музейную картинку. Навстречу мне прошёл мальчишка с корзиной, полной яблок, и оглянулся так, будто пытался угадать, свой я или чужой.

Лавку я узнал сразу, это было низкое приземистое строение с широкими ставнями. Над дверью и вправду висела потемневшая от дождей и солнца доска с выцветшим изображением баранок. На ней кривыми и кое-где облупившимися буквами, которые, должно быть, когда-то выводили старательно, было написано: «Лавка».

Дверь была распахнута, и прямо на улице, у окна, был устроен прилавок. Торговля шла не только внутри, но и снаружи, чтобы каждый прохожий видел, какое добро есть в продаже.

Перед лавкой толпилось несколько человек: старуха с узелком, двое мужиков в потертых армяках и молодая женщина с ребёнком на руках.

Я встал в стороне, прислушиваясь и одновременно рассматривая прилавок. Здесь, как нигде, была видна повседневная жизнь уезда.

На деревянных полках стояли мешки с крупой — греча, пшено, овёс. Рядом в кадках лежала соль, в глиняных горшках — мёд. На крючьях под потолком висели связки сушёной рыбы и копчёные бараньи бока. На отдельной доске лежали круги чёрного хлеба. За прилавком, ближе к стене, я заметил стеклянные бутылки с тёмной жидкостью — должно быть, уксус или квас.

Торговля шла просто. Покупатель называл, что ему нужно, а хозяин лавки — плотный, бородатый мужчина в замызганном фартуке, брал гирьки. Ставил их на весы, отмерял и не спеша заворачивал покупку в серую бумагу.

— Вы мне опять недовесили, Осип Парменыч, — вдруг резко сказала женщина с ребенком на руках.

Я услышал в её голосе усталое раздражение, которое, видно, копилось давно.

— В прошлый раз недовесили, и нынче то же самое.

Хозяин лавки даже не поднял на неё глаз, только переставил гирьку и буркнул с показной уверенностью:

— Такса определена, весы поверены. Всё по закону, матушка.

— По какому же это закону, коли вы людей обманываете? — не унималась она, прижимая к себе ребёнка. — Мне это на детей, у меня трое…

Хозяин поднял на неё тяжёлый взгляд, в в глазах мелькнуло раздражение. Однако ответил он с прежней невозмутимостью:

— Я ж говорю, весы проверял лично гласный. Сам Иван Фёдорович приходил, гирьки перекладывал, печать ставил. Всё у меня чин по чину.

Женщина у прилавка отвернулась, едва сдерживая слёзы, понимая, что спорить дальше бесполезно.

Мужик в очереди хмыкнул.

— Знаем мы эту проверку…

Пока очередь медленно подвигалась к прилавку, я продолжал слушать, впитывая все как губка.

— Да тут у Пахомова завсегда так, — пробурчала старуха с узелком. — Хоть лоб расшиби, всё одно недовес.

— А чего ты хочешь, — ответил ей мужик в заштопанном армяке, — коли сам купец с Митрофаном из управы якшается, а у того ещё и писарь тамошний в кумах ходит.

— Гласный-то небось Фролов? — переспросила старуха и со скепсисом добавила. — Да он же у нас и мосты принимает, и весы проверяет, и всё у него «по правде».

Я не стоял тут и пяти минут, а уже все стало кристально прозрачно.

— У Митрофашки-то, — вполголоса сказал один из мужиков другому, — Самого небось руки волосатые, потому и весы у купца «правильные».

Я запомнил эти имена, которые звучало уже не в первый раз за сегодняшний день. Выстраивалась вполне конкретная цепочка людей, каждый из которых вкладывал свою маленькую часть в общее дело — да не дело выходило, а дельце.

Вся эта система держалась на таких вот тихих разговорах у прилавка, на недовесе и на подмигивании. Как следствие — на печатях, поставленных по договорённости.

Старуха тихо усмехнулась, мужик в сердцах плюнул в сторону, и разговор потёк дальше.

Когда очередь дошла до меня, я оглядел прилавок.

— Отрежь-ка мне, любезный, фунт сала, буханку ржаного и крупы гречневой.

Хозяин лавки молча кивнул, взял нож, отрезал от куска сала ломоть и бросил его на весы. Следом поставил гирьку и мельком взглянул на чаши.

Я в этот момент внимательно посмотрел на саму гирю. Клейма на ней не было, лишь едва заметная царапина. Кроме того, под одной из ножек весов я заметил тонкую, почти незаметную деревянную щепку. Подложена она была так, что чаши уже изначально стояли с лёгким перекосом.

Я достал деньги за сало, начал считать.

— И гречихи ещё дайте, пожалуйста, — кивнул я на мешок, стоявший у стены. — Пару фунтов.

Хозяин лавки потянулся за холщовым мешочком. Я в этом момент коснулся щепки и попросту смахнул ее на пол. Хозяин лавки насыпал гречки в мешок. Снова начал взвешивать. Я заметил, как он нахмурился…

Видимо, дебет с кредитом его в голове не сходились. Обвеса-то больше не было.

— Напомните, сколько я вам за сало-то должен? — уточнил я.

— Так у нас тут на фунт сала… — начал хозяин.

— А давайте еще полфунта взвесим сальца, — попросил я, — больно уж сало у вас аппетитное. Так и смотрит.

Слова прозвучали доброжелательно, и потому никто из очереди не насторожился. Но сам хозяин лавки вздрогнул так заметно, что этого нельзя было не увидеть.

Он отрезал еще сала. Положил на весы и, переставив гирьку, взглянул на чаши. Сало показало ровно тот вес, что было до добавления нового куска.

Хозяин лавки ещё какое-то мгновение стоял, глядя на весы, будто надеялся, что они вдруг начнут показывать то, что ему выгодно. Потом торопливо поднял глаза на меня.

— Ой, простите, извините, сударь… — пробормотал он, торопливо заворачивая свёрток и пододвигая его ко мне. — Что-то, видно, с весами моими неладное сделалось… Бывает ведь, оно хоть и железо, а, знаете, тоже сбивается.

И при этом он не выдержал, бросил быстрый взгляд туда, где минуту назад лежала щепка.

— Вы ничего не должны доплачивать, — сказал он, явно надеясь сгладить произошедшее.

— Вижу, — ответил я, широко улыбаясь.

Люди в очереди все поняли сразу. Послышалось приглушённое гудение.

— И мне перевесь! — сказала женщина с ребёнком, подходя к прилавку.

— А я ещё думала, чего это у меня всё время муки меньше, чем беру, — зашептала старуха. — Как ни замешаю, так не то…

Очередь ожила, и теперь каждый считал нужным сказать своё, напомнить о прежних недовесах. Хозяин лавки сначала пытался что-то отвечать и оправдываться. Однако чем больше людей говорили, тем явственнее он понимал, что теряет не только деньги, но и контроль.

— Ладно, будет вам… Всё, на сегодня я больше не работаю! Весы, видите, сломались!

Он резко потянул к себе ставни, с грохотом захлопнул одну, потом вторую, отгораживаясь от людей. Напоследок, прежде чем скрыться за дверью, бросил на меня острый, цепкий взгляд.

Но предъявить мне хозяину было нечего. Хотя будь это в его воле, этот Осип сделал бы так, чтобы я подавился этим салом.

Я перехватил свёртки с хлебом, салом и крупой и отошёл от лавки. Куда теперь? Так-то у Алексея Михайловича не было сил, и одними хлебом да салом его не поставить на ноги. А значит, требовалось зайти в аптеку и добыть что-нибудь, что в этом веке считалось лекарством от слабости и головной боли.

Аптеку я нашёл неподалёку от соборной площади, в доме с высоким крыльцом. Над ним крепилась вывеска, на которой был нарисован зелёный крест, ступка и пестик.

Дверь была массивная, тёмная, с латунной ручкой, и на ней висела дощечка с аккуратно выведенным: «Закрыто». Перед дверью стояла девушка и трясла её обеими руками.

Она была одета просто: тёмная шаль на плечах, платок, аккуратно завязанный на затылке, и платье без всякой вычурности. Людей я умел считывать, профессия такая. И по ее виду понял сразу, что она не базарная скандалистка, а человек, доведённый до последней меры.

— Прошу вас, — настойчиво говорила она, наклоняясь к двери, — мне очень нужно… хоть немного, хоть на два приёма… ведь он горит весь, бредит, без хинина ему нельзя…

Изнутри послышались шаги, затем щёлкнул засов и дверь приоткрылась на ладонь. В узкой щели показалось лицо аптекаря — сухое, бледное, с поджатыми губами.

— Сударыня, — сказал он резко, но всё же стараясь держаться в рамках вежливости, — поставка ожидается, но нынче аптека закрыта. И даже если бы была открыта, в долг мы не отпускаем. И препарата у меня такого всё равно нет.

Женщина вцепилась в ручку, чтобы удержать дверь.

— Да я заплачу, — быстро сказала она. — Я всё отдам, только дайте… это же хинин, это же не роскошь, это же жизнь…

Аптекарь нахмурился.

— Я ещё раз прошу вас уйти! Нет у меня хинина. Нет. И я теперь уже требую — уйдите же! Нет у меня хинина для продажи, сударыня. Через дохтура такие средства выдаются. Через Татищева!

Девушка отступила на шаг и прошипела:

— Это потому что я Голощапову отказала, да? Он вам запретил, да?

Аптекарь открыл было рот, явно собираясь что-то ответить. Но в этот момент его взгляд скользнул мимо неё и упёрся в меня.

Я увидел, как у этого мужчины на мгновение дёрнулся уголок рта. Аптекарь быстро оглянулся по сторонам, проверяя, нет ли ещё кого, и тут же захлопнул дверь, не произнеся больше ни слова.

Девушка теперь тоже заметила меня, и в её взгляде мелькнуло смущение. Она была и вправду миловидна, с какой-то спокойной, естественной красотой. Светлые много плакавшие глаза, тонкое лицо без грубых черт, руки ухоженные, хоть и дрожащие. В этой хрупкости было что-то такое, что делало её не жалкой, а хрупкой и особенно живой. Девушка медленно спустилась с крыльца, прошла мимо меня, прижимая к груди узелок.

Но все, что нужно, я уже услышал. Голощапов… городской глава.

Вмешиваться я не стал. Подчас важнее всего дать событию развернуться самому.

Девушка ушла вниз по улице, не оглядываясь. От моего внимания не ускользнуло, как аптекарь проводил её взглядом сквозь стекло.

Стоило ей скрыться, как аптекарь задернул шторку, а дверь аптеки снова открылась. Мужчина вышел на крыльцо и посмотрел на меня.

— Простите, пожалуйста, сударь… вы за лекарством пришли?

— Да, за лекарством пришёл, — подтвердил я. — Но, как я понял, у вас сейчас закрыто.

Аптекарь замялся, бросил взгляд на табличку на двери, потом быстро снял её и перевернул другой стороной, где было выведено: «Открыто».

— Да нет, что вы… уже открыто. Сударь, заходите, прошу вас.

Я переступил порог. Внутри было прохладно и тихо. Прилавок отделял посетителей от рабочей части, за ним тянулись вдоль стен тёмные шкафы с сотнями стеклянных, глиняных и фаянсовых склянок. На каждой из них были наклеены аккуратные ярлыки с латинскими названиями — Tinctura Valerianae, Pulvis Camphorae, Spiritus Ammonii. А рядом лежали маленькие ложечки и пробки, перевязанные бечёвкой. В углу стоял тяжёлый стол с мраморной плитой, на столешнице стояла ступка с пестиком, рядом — аптекарские весы с тончайшими чашами и набором крошечных гирек в лакированной коробочке. На другой стороне стола лежала раскрытая толстая книга с ровными строками записей, где, судя по всему, фиксировались выдачи и заказы.

Пахло здесь спиртом, сушёными травами, чем-то горьким и терпким, и я невольно пошевелил ноздрями с непривычки.

Аптекарь прошёл за прилавок, встал на своё место, поправил передник и, будто возвращаясь в привычную роль, снова стал спокойным и собранным.

— А кто эта девушка? — спросил я, не глядя на него, а рассматривая ряды склянок.

Аптекарь лишь махнул рукой, словно отгоняя надоедливую мысль.

— Да… — сказал он с притворной лёгкостью. — У неё брат захворал, и она теперь всё время какие-то страхи себе воображает. То ей одно подавай, то другое. Все кажется, что он умирает, а у неё, говорит, кроме него никого нет. Вы уж не принимайте всерьёз то, что от неё услышали. Она на какие только ухищрения не идет…

Аптекарь пожал плечами, как бы показывая этим жестом, что тему можно закрыть и куда важнее то, с чем пришёл я сам.

Я промолчал, продолжая осматривать помещение. Сама аптека говорила мне теперь больше, чем мог бы сказать её хозяин. И я видел главное: внутри царил полный порядок. Учёт, латинские надписи — всё это было настоящим, профессиональным. И оттого особенно резало то, как легко аптекарь только что отмахнулся от чужой беды.

— Что же вы желаете, сударь? — спросил он уже деловым тоном. — Может быть, вам нужно подсказать, какое средство выбрать?

— Да вот, в дороге прихватило… у хорошего друга слабость сильная да голова тяжёлая, будто обручем сжимает. Случаем не подскажете, чем такое облегчить?

Аптекарь сразу выпрямился, словно мой вопрос возвращал его в привычную, безопасную колею ремесла. Он обошёл прилавок, шагнул к одному из шкафов и, не торопясь, начал доставать склянки.

— От слабости и головной боли лучше всего помогут вашему другу капли мятные с валерианой. Успокаивают, сон укрепляют. Принимать по пятнадцать капель на ложку воды, не чаще трёх раз в день. Если дурно станет до обморока — нашатырный спирт понюхать, но осторожно, не в самый нос, так сказать, чтобы, а то неровен час раздражение будет, — пояснял аптекарь. — Могу ещё камфорные капли предложить, но с ними меру знать надо. По пять, семь капель, не больше, а то сердце может, знаете ли, не так принять.

Он снял пробку с бутылочки, понюхал, будто проверяя, не выдохлось ли. Потом отмерил небольшое количество в чистую склянку, воспользовавшись тонкой стеклянной пипеткой. Рядом поставил крошечную аптекарскую воронку, аккуратно всё перелил и закупорил. Сверху наклеил ярлык, на котором аккуратным почерком вывел латинское название, а по-русски добавил: «Капли успокоительные».

Затем он вынул из лакированной коробочки аптекарские гирьки, взвесил и только после этого завернул склянку в плотную бумагу.

— Вот, — сказал он, подавая мне лекарство. — Этого будет довольно на несколько дней.

— Сколько с меня? — спросил я.

Аптекарь назвал сумму. Пока я отсчитывал деньги, он открыл ту самую толстую книгу учёта. Перелистнул несколько страниц, макнул перо в чернильницу и начал писать: дата, наименование, количество, цена.

Я заплатил, а пока аптекарь считал сдачу, подошёл ближе к окну, будто просто из любопытства. Посмотрел на улицу. Девушка сидела на низкой лавке у соседнего забора, прижавшись спиной к тёплому бревну. Наклонив голову, она закрывала лицо ладонями. Пальцы её покраснели от холода, и по вздрагивающим плечам видно было, что она плачет.

— Вот, пожалуйста, — наконец, сказал аптекарь, подходя ко мне и подавая сдачу. — С вас уплачено.

Я кивнул, спрятал деньги и, словно между прочим, добавил:

— А хинин у вас есть?

Аптекарь ответил слишком быстро, так, что даже не успел повернуться к шкафам.

— Нет в продаже.

Он сказал это так, будто проверял, стану ли я настаивать и искать обходной ход.

В этот миг я увидел, как взгляд аптекаря скользнул к двери, потом к тому шкафу в глубине, где стояли более тёмные, непрозрачные склянки. Аптекарь едва заметно, но всё же сдвинулся всем корпусом так, будто заслонял шкаф собой.

Я сделал вид, что не заметил ни одного из этих движений, и не стал настаивать. Вместо этого снова глянул в окно и на дверь, будто немного опасаясь, и тут же подчеркнуто расслабленно произнёс:

— Взял бы, если найдётся. Дорого возьму.

Напоминаю — за 1000 лайков дополнительная глава. Осталось совсем чуть-чуть! Давайте поднажмем🤗