К нам едет… Ревизор!

Глава 12

Один из городовых уже начал было делать шаг вперёд, но городничий поднял ладонь, и эта крошечная заминка остановила движение. Ещё один шаг — и всё могло бы пойти совсем иначе, я это понимал слишком хорошо, чтобы недооценивать.

Шустров замер на пороге. Городовые переминались с ноги на ногу, то и дело косясь в сторону своего сурового начальника. Один держал руку у ремня, второй — у шапки, ожидая команды, и оба никак не могли дождаться.

Ещё минуту назад у городничего было основание, причём вполне осязаемое. Однако это основание на его же глазах доктор Татищев попросту уничтожил. Да, сожрал, не оставив даже жалкого клочка, за который можно было бы зацепиться. Основание исчезло буквально, и вместе с ним исчезла уверенность, на которой держался весь этот внезапный визит с суровыми лицами.

Было и сплыло.

И теперь вся ситуация попахивала не безграничной властью, а провалом. И что опаснее, на глазах свидетелей, потому что видели это все.

Я прекрасно понимал, что мог бы сейчас взять да и сказать безразличным тоном, что при городничем только что было уничтожено письменное заключение, составленное без надлежащего предписания. А еще с явными признаками служебного подлога и превышения полномочий. Формулировка была бы безупречной, почти канцелярской, и она легла бы ему под ноги, как доска через трясину.

Но я этого не сделал. Каждое лишнее слово сейчас возвращало бы Шустрову почву под ногами. Мне же нужно было ровно обратное — чтобы под этими ногами осталась пустота.

Иннокентий Карпович же теперь так и замер, лихорадочно ища оправдание происходящему, перебирая в голове возможные объяснения. И я не собирался вручать ему готовую формулировку, за которую можно было бы ухватиться.

Доктора можно было взять и позже, в другой день, с другим рапортом и другими подписями. Сейчас для меня было куда важнее увидеть, кто же именно «автор» происходящего? Кто стоит за Шустровым и Татищевым? Чья это была попытка давления?

Я ведь прекрасно понял, что арест Татищева в этот момент лишь позволил бы поставить на доску другую фигурку, заменить одну пешку на другую. Сама игра продолжилась бы, пусть на новых условиях и с новым «дохтуром».

Ну а мне нужна была не замена фигуры. Мне нужна была трещина в самой доске. Желательно такая, чтобы городничий начал бояться любого приказа, который отдаст при ревизоре. Чтобы каждый следующий шаг делал с оглядкой, чтобы холодок бежал у него по спине, когда он только решит снова сжульничать.

Я молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы неловкость сполна прочувствовал каждый из них. В тишине скрипнула половицa — это кто-то из городовых неловко переступил сапогом. Я дал этой заминке разрастись и лечь на всех тяжёлым, липким слоем.

И только потом заговорил.

— Господин городничий, — сказал я, наконец, спокойно, даже подчеркнуто вежливо, — я, признаться, не совсем понял, что именно вы сейчас изволили говорить.

Я сделал небольшую паузу, будто подбирая слова, хотя каждое из них было мною уже взвешено.

— Изволите же повторить приказ — при свидетелях, — добавил я с канцелярским холодком.

Шустров идиотом не был. Он прекрасно понимал, что основание для этого приказа только что исчезло самым нелепым и унизительным образом.

Почему же доктор взял да сожрал такую важную бумагу, городничий не имел ни малейшего понятия. Можно сказать, что он, ворвавшись сюда и снеся дверь так, что аж щепки полетели, сам стоял теперь на одной ноге и не знал, куда же ступнуть.

Ведь это уже было не исполнение службы, а вторжение на чужую территорию, совершённое на глазах у свидетелей.

Городничий, выпучив глаза, смотрел на доктора. Тому тоже отступать было некуда, и он продолжал дожёвывать бумагу — глотал, давился, кашлял, но упрямо доводил начатое до конца, словно пытался изничтожить саму причину происходящего. Каждый его судорожный глоток незримо превращал Шустрова в соучастника.

И так они смотрели друг на дружку, один вытаращенными глазами, другой сквозь нелепые слёзы от кашля и спешки.

Потом взгляд Шустрова изменился, до него, наконец, дошло, что доктор сейчас спасает только себя. Он молчал, и это молчание становилось всё более тяжёлым.

Я же, видя, что ответа мне не будет, с тем же невозмутимым видом подошел к входной двери. Положил ладонь на перекошенную створку — под пальцами чувствовалась неровная кромка.

— Теперь дверь, кажется, не закрывается… — подчеркнуто спокойно произнёс я, будто мы за чаем говорили о погоде. — Нехорошо выходит, господин городничий: порча имущества…

Я взялся за дверь и попытался её закрыть, но из-за перекоса ничего не вышло. Петли жалобно заскрипели, и городовые невольно поморщились. Словно нечаянно, я задержал движение на мгновение, дав этому скрипу прозвучать до конца, будто это была песня.

— Хотя кто его знает, как у вас тут принято, — я коротко пожал плечами, — только на бумаге такие вещи любят жить долго. А с бумагами, господин городничий, мелочей не бывает.

Шустрову явно нужно было что-то сказать в оправдание, ведь он уже видел развилку перед собой. Промолчит — и молчание зафиксируется как признание. Заговорит — сам же и подпишет себе приговор одной неосторожной фразой. И потому Шустров сделал то, что делают в таких случаях люди его склада. Он тут же попытался переложить ответственность.

— Господин Татищев, — заговорил он, справившись с удивлением и теперь сверля доктора тяжёлым, почти враждебным взглядом, — вы намерены что-либо пояснить нам? Подтвердите, — добавил он уже тише, — что состояние господина ревизора требовало немедленного надзора.

Смысл этих слов был ясен любому, кто умел читать между строк. Шустров пытался заставить доктора задним числом узаконить вторжение, прикрыть выбитую дверь и весь этот фарс медицинской надобностью.

Да ещё срочной: мол, нам бумажки оформлять некогда, мы о вам пеклись.

Но Татищев только отрывисто покачал головой, не поднимая взгляда и давая понять, что говорить он ничего не собирается. Ещё бы! Перспективы, которые я ему обозначил ранее ввиду неправомочности его действий, доктор понял более чем внятно. Потому теперь и рад был бы провалиться сквозь землю, всё лучше, чем выкручиваться из своих же козней. Бледный, он мотал головой и дёргал кадыком, дожевывая остатки заключения.

Ну чисто козёл на чужом огороде. Что ж, паника — самая честная подпись.

Сказано так ничего и не было. Однако в этом молчании городничий прочёл главное: доктор его не прикроет.

Я ещё раньше отметил для себя, что Шустров был мужиком смышлёным. А смышлёный — значит опасный, потому что такой быстро находит, на кого переложить груз, если понимает, что под ним начинает трещать пол.

Теперь он медленно перевёл взгляд на ревизора, который всё это время оставался лежать на своей кровати. В этом взгляде городничего я уловил чистый математический расчёт. Будто у кошки, которая проверяет, выдержит ли старая портьера её прыжок, прежде чем оторвать лапы от пола.

Надо сказать, выдержка у ревизора была железная. Любой другой на его месте уже давно не сумел бы удержаться, вскочил бы, вспылил. Но тем самым выдал бы себя раньше времени. Алексей Михайлович же, сперва не всё уловив из-за поспешности, теперь держался безупречно, так, что со стороны невозможно было понять, дурно ли ему на самом деле или он лишь умело притворяется. Ревизор лежал неподвижно, вытянувшись на узкой кровати, словно в приступе крайней слабости, но по тому, как он смотрел на всех действующих лиц, было вполне ясно, что он всё слышит и понимает.

Но сказать что-то или уж тем более вскочить с постели он больше не пытался.

Городничий оценил его взгляд и быстро понял, что ни о каком помешательстве рассудка здесь речи быть не может. И это-то и ставило Иннокентия Карповича в тупик. Потому что бросаться сейчас на ревизора, объявляя его безумным только лишь со слов доктора, было бы верхом глупости. А глупостей Шустров, при всей своей грубости, не любил. Ему нужен был документ. Основание.

А документ он только что собственными глазами видел… у доктора во рту.

И всё же опасность оставалась: один неверный жест или неосторожное движение — и городовые могли начать «выполнять приказ» по инерции, не дожидаясь слов. Им документ не был нужен, они уж знали, с чем их привели, а бумажками пусть начальство занимается.

Я понял, что нужно отсечь его последние сомнения прежде, чем они оформятся в физическое действие. Повернулся к кровати и подошёл к Алексею Михайловичу, нарочно не ускоряя шаг, чтобы не дать никому повода к резким движениям.

— Алексей Михайлович, любезный, просыпайтесь: у нас гости, — сказал я так, словно будил его после ночного сна.

Ревизор выразительно посмотрел на меня: мол, уж не слишком ли это. Но я знал: такая нарочитая игра только утвердит нашу силу. Да, он не спал, но мы заставим их это признать, а там уж они и сами поверят. Чтобы снять это сомнение, я медленно закрыл глаза и так же медленно их открыл.

В этот же миг один из городовых сделал шаг вперёд, будто хотел приблизиться к кровати. Я не обернулся, просто чуть сместился, оказываясь между ним и ревизором. Этого оказалось достаточно — городовой остановился.

Я же повернулся к Шустрову и одновременно взял со стола склянку, купленную мной в аптеке. Стекло было мутноватым, пробка плотно сидела в горлышке, а внутри плескалась тёмная жидкость. Я поднял её так, чтобы её видели все, от Иннокентия Карповича до последнего городового у двери.

— Господа, Алексея Михайловича мучила головная боль, и я по совету аптекаря купил ему сии замечательные капельки, — сказал я самым обыденным голосом. — Вот и разморило его в сон. Капли самые обыкновенные, да только после них сон крепкий. Ведь вы же видели, что он спит.

Татищев на слове «аптекарь» едва заметно дёрнул бровью, а Шустров растерянно покосился на выбитую дверь, как бы вспоминая, а не многовато ли было шуму, чтобы не потревожить покой спящего.

В этот же миг Алексей Михайлович приподнялся в кровати на локтях и стал сдвигать с себя одеяло. Движения были неторопливые и уверенные.

Затем, уже собравшись и выпрямившись, он вдруг выговорил сухо, но вежливо:

— Изволите простить, господа: задремал.

Глаза у ревизора при этом были ясные, холодные и совершенно трезвые. Всем в комнате было ясно, что он на самом деле не спал, но оспорить это они теперь не решались. Взгляд показывал, что он не только не «тронулся рассудком», но и прекрасно понимает, что происходит и кто перед ним. Алексей смотрел на городничего как на подчинённого, обязанного тотчас же объясняться.

Надо было видеть, как в этот момент поползли на лоб глаза у доктора. Татищев был целиком и полностью уверен, что ревизор и кивнуть-то не может, да и голоса у него нет. Но теперь это его убеждение рассыпалось на глазах. Ни одного слова из его рта не прозвучало. Татищев лишь тяжело выдохнул, словно стравливая воздух сквозь стиснутые губы. В этом выдохе отчётливо слышалось: «я пропал».

Шустров же, увидев, что ревизор в полном сознании, мгновенно выпрямился, будто на плацу. Спина расправилась, подбородок приподнялся. Он сразу вспомнил, что перед ним не некий больной, а государев человек, и вытянулся перед ним он не от уважения, а от страха. Теперь любое его действие можно было назвать прямым нападением на должностное лицо.

Алексей Михайлович тем временем продолжал разыгрывать спектакль, причём без моей подсказки, мгновенно уловив нужную тональность. Он медленно поднялся с кровати, накинул на плечи свой тёмный салоп, аккуратно расправив полы. Лицо его нахмурилось, приобретя суровое выражение.

— Господа… а что вы, собственно, тут делаете, стесняюсь спросить?

Пока господа лихорадочно подбирали должное оправдание своему присутствию, Алексей Михайлович неторопливо подошёл к двери. Поначалу ревизор сделал вид, будто искренне не понимает, отчего она распахнута настежь. Он остановился на пороге, осмотрел косяк, затем внимательнее посмотрел на створку. В этот самый миг, когда до него «дошло», что дверь сломана, его брови демонстративно поползли вверх. Ревизор тронул перекосившееся полотно, пальцами провёл по щепе, и мелкая заноза осталась у него на коже, словно немой, но вполне красноречивый ответ.

На этот раз Алексей резко обернулся к присутствующим и буквально просверлил их взглядом.

— Это что ещё такое? Как сие прикажете понимать? — жёстко спросил он.

В этот момент городничему пришлось делать выбор, от которого он до последнего пытался уйти — либо он здесь начальник, либо виноватый. Одновременно быть тем и другим не получалось.

Я решил не оставаться в стороне и тоже пошёл в атаку.

— Сударь, — заговорил я с отчётливым нажимом, — мне хотелось бы получить от вас объяснение! Почему в тот момент, когда мы вызвали доктора для консультаций, вы совершенно бесцеремонно ввалились в нашу комнату и препятствовали оказанию медицинской помощи? И по какому праву вы ломали дверь? Кто именно распорядился «проверять рассудок» господина ревизора — назовите фамилию.

Алексей Михайлович верно уловил мой посыл и продолжил отыгрывать свою роль.

— Ох, вы знаете, мне аж дурно сделалось от этой беспардонности, сердце закололо, — сказал он и демонстративно положил руку на грудь.

Затем медленно присел на край кровати.

— Ох… да что ж это за произвол⁈

Раз мы нашли рычаг, я надавил ещё, не давая противнику выдохнуть.

— Господин городничий, вы только посмотрите, до чего вы довели Алексея Михайловича, а ведь он уж вполне выздоравливал, — в сердцах сказал я, всплеснув руками и подскочив к ревизору. — И ещё говорите, что он рассудком тронулся. Да ему от ваших «забот» хуже сделалось, а вы ещё про рассудок толкуете. Вы отдаёте себе отчёт, что это звучит как попытка воспрепятствовать ревизии и оклеветать?

Я схватил платок и принялся промакивать лоб ревизора.

— Уж верно, всё оттого произошло, что вы, Алексей Михайлович, на ужин вместо нормальной еды салом из лавки давились, — я продолжил приговаривать, отыгрывая роль возмущённого писаря.

Я внимательно следил за лицами. Шустров после этих слов едва заметно вздрогнул, и я сразу понял, что попал точно в цель. Он был в курсе того, что накануне дали приказ прекратить оплату нашего проживания и питания.

Я не стал останавливаться и предпочёл подсолить всю ту стряпню, что тут затеивалась, потому что видел, как городничий уже начал терять почву под ногами.

— Мало того, мы ведь теперь и вовсе на чемоданах, — продолжил я с возмущением, — и я ума не приложу, как в таком состоянии мы будем искать новый двор для поселения.

Я повернулся к Шустрову и вцепился в него взглядом, не оставляя пространства для уклончивых ответов.

— Вы ведь ещё и из гостиницы нас выгнать собирались! — сказал я в лоб. — И это уже не разговор, господин городничий, а обстоятельства. Кто распорядился?

С этими словами я подошёл к окну и распахнул створку, впуская в комнату прохладный уличный воздух. Пусть-ка остынут.

— Дышите, Алексей Михайлович, видать, придётся на какой постоялый двор съезжать…

У городничего, наконец, закончился затянувшийся мыслительный процесс. Он явно понял, что ситуация стремительно катится в пропасть, и потому заговорил сбивчиво, торопливо, неся откровенную чушь. Такую, которую, как говорится, даже на голову не наденешь.

— Алексей Михайлович, прошу любезно простить, — затараторил он, — у нас было донесение, что в этом доме кто-то тронулся умом. Мы же, памятуя о том, что вы здесь остановились, решили сие донесение проверить лично, вот и выдвинулись…

Говоря это, он начал пятиться к двери и одновременно то и дело кланяться.

— Простите великодушно, переусердствовали, — продолжал бормотать Шустров, торопливо подбирая слова. — О вас заботу держали.

Он сочинял на ходу и делал это плохо, неуклюже, зато с такой скоростью, что смысл едва поспевал за языком. Я едва сдержал улыбку, момент-то был довольно комичным и достойным водевиля. Но увы, смешно это ровно до того мгновения, пока какой-нибудь усердный городовой не решит «довести приказ» до конца.

— За дверь сполна будет уплачено, — пообещал Шустров. — Не извольте беспокоиться. Не беспокойтесь…

Алексей Михайлович не дал ему развить мысль и сдержанно бросил:

— А мы ещё с этим разберёмся, кто и какой донос сделал. Ступайте же, господа, видеть вас больше сил моих нет! Но порядок вашего визита будет изложен письменно, если я сочту нужным.

Я прекрасно понимал, что устраивать формальное разбирательство смысла нет. Хотя бы потому, что всё произошедшее, хоть и знатно раздражало, тянуло разве что на мелкие правонарушения. Так что захлопывать капкан было преждевременно. Зато эта сцена делала другое, куда более важное: мы цепляли Шустрова на крючок, поселяя в его голове сомнения.

— Да, господа, а давайте-ка я вас прямо сейчас провожу, — сказал я и перевёл взгляд на Татищева. — А вы, доктор, пока не уходите. Нам нужно кое-что уточнить.

Я намеренно не стал уточнять, что именно, и увидел, как доктор побледнел ещё сильнее, потому что человек, только дай ему повод, всегда додумывает самое страшное сам.

Мы с городничим вышли из комнаты в узкий коридор. Я прикрыл дверь, насколько это будь возможно и, повернувшись к Шустрову, одарил его вежливой, почти светской улыбкой.

— Можно вас буквально на пару слов? — спросил я.

— Ко-конечно, — сбивчиво ответил Шустров.

Это короткое слово с потрохами выдало его растерянность.

Городничий сразу понял, что разговор предстоит не для посторонних, и потому коротко кивнул городовым, привычным жестом указав им ждать на улице. Те повиновались, с топотом выходя вон и оставляя нас один на один в узком коридоре. Дверь за ними закрылась, и вместе с этим Иннокентий Карпович будто уменьшился в росте. При свидетелях он был «начальником», без свидетелей — просто человеком, который остро чувствует, как под ним зашаталось кресло.

— Я прошу вас простить ещё раз за это… эм… недоразумение, — начал он оправдываться, подбирая слова. — Мы обязательно проведём служебную проверку…

— Полноте, Иннокентий Карпович, — мягко перебил его я, сознательно обращаясь по имени и отчеству, дабы показать, что настроен на доверительный диалог. — Я предлагаю вам следующее. Нам на данный момент не нужны ни ваши извинения, ни какие-либо внутренние расследования, вами инициированные.

Городничий затряс головой, показывая, что хорошо меня слышит.

— Не нужны, сие понятно… — на всякий случай засоглашался он.

— Если мы предположим, что вы и впредь будете доблестно исполнять свою службу, — на слове «доблестно» я намеренно сделал заметный акцент, — то мы сможем считать, что сегодняшнего недоразумения вовсе не было.

Шустров слушал, и я видел, как с каждым словом у него в голове выстраивается новая картина происходящего. С виду мирная, но на самом деле куда более опасная, чем того хотелось бы Иннокентию Карповичу.

— Конечно, за Алексея Михайловича я ручаться, к сожалению, не могу, — продолжил я. — Он человек строгий, системный и, как вы сами могли убедиться, весьма аккуратный в бумагах. Я же лишь ему помогаю. Так вот он, разумеется, может в любой момент счесть нужным составить определённые протоколы, которые, так сказать, запечатлеют это происшествие.

Я слегка наклонился к Шустрову и понизил голос.

— И протоколы эти, поверьте, будут не про разломанную дверь. Там будут слова о попытке «надзора» над ревизором.

Городничий после этих слов аж чуть чуть не подпрыгнул на месте.

— Но что я точно могу, — продолжил я почти примирительно, — я постараюсь Алексея Михайловича уговорить, чтобы эти протоколы никуда дальше не пошли.

Я предлагал Шустрову разумный выход из неловкой ситуации, и по глазам городничего видел, что он прекрасно понимает, о чём именно идёт речь. Речь была не о бумагах как таковых и не о моих «усилиях», а о том, чтобы впредь он не перегибал палку. Потому что если перегнёт — всему сегодняшнему будет дана оценка. И оценка эта будет не моя, а канцелярская. А канцелярия прощать по-человечески не умеет.

— Сие понятно… Б-благодарствую, — выдохнул Шустров.

Я уже собирался прощаться, считая разговор завершённым и точку поставленной, как вдруг по коридору раздались поспешные шаги. Из-за поворота, озираясь, появился хозяин гостиницы и сразу же обратился к городничему, ещё не заметив меня.

— Ну как всё прошло, ваше благородие? — спросил он с услужливой настороженностью.

Но в следующую секунду хозяин увидел меня и осёкся, испуганно тараща глаза.

Друзья, не так много осталось до 1500 лайков!

Напоминаю, за 1500 лайков — бонусная глава!