К нам едет… Ревизор!

Глава 4

Ефим был среднего роста даже по нынешним меркам, но держался так, словно пространство вокруг само уступало ему дорогу и буквально стелилось под ноги. На нем был тёмный сюртук без единой складки, перчатки, которые он не спешил снимать, и трость, скорее для вида, чем по необходимости.

В его манерах было что-то показное, почти театральное. А уверенность Голощапова была выученной и потому особенно старательной.

— О, Алексей Михайлович, — произнёс он с мягкой улыбкой, чуть кивая, будто приветствовал старого приятеля, — как ваше самочувствие нынче? Надеюсь, ночь прошла спокойнее.

Я уловил это мгновенно: он говорил так, будто вчерашний вечер был всем известной и хоть и неприятной, но уже перевёрнутой страницей. Но именно в этой вежливости скрывалось куда больше смысла, чем в открытой грубости.

Меня же он окинул взглядом куда более долгим, чем того требовали приличия. В его глазах было раздражение, тщательно прикрытое учтивостью. Голощапов с первого же мгновения отметил во мне помеху, которая уже успела испортить тщательно выстроенный ход.

— Благодарю за участие в моём здоровье, — ответил Алексей Михайлович.

Ревизор чуть напрягся, очевидно, тоже услышав в этих словах скорее предупреждение, чем дружелюбие. Выражение лица у него стало натянутым, он весь подобрался. Ведь вопрос о здоровье здесь звучал двусмысленно и его вполне можно было понять как прозрачный намёк на то, что здоровье можно не только беречь, но и подправить в нужную сторону, если потребуется.

Голощапов улыбнулся шире, словно удовлетворённый тем, что подтекст был понят, и, слегка наклонив голову, добавил:

— Вы, я надеюсь, прибыли нынче с тем, чтобы завершить то, что по некоторым известным нам обоим причинам не было завершено накануне?

Голощапов говорил буднично, однако каждое его слово было выверено, чтобы оставить нужный осадок. Я ясно понял, что речь идёт о версии событий, которую он уже начал вшивать в действительность. Вчера ревизор был «нездоров» и не смог исполнить обязанность. Следовательно, сегодня Алексей Михайлович должен быть благодарен за возможность всё уладить без лишнего шума.

Хитро…

Голощапов ловко ставил рамку вокруг ситуации. Разумеется, в этой рамке заранее подразумевалось, что если вчера ревизор был не в форме, то сегодня ему надлежит быть покладистым.

Я ясно видел, что такая манера Голощапова, мягкая улыбка и показная любезность, была не чем иным, как хорошо отработанным приёмом. Рассчитанным на то, чтобы поставить человека в положение виноватого ещё до того, как тот успеет возразить.

Смысл был прост и прозрачен: Голощапов делал вид, будто вчерашнее произошло по одной лишь слабости ревизора. Разумеется, все видели, как тот «утратил надлежащее состояние». Ну а теперь от одного только доброго расположения Голощапова зависит, будет ли это забыто…

По ревизору было видно сразу — клюнул. Он поплыл, слишком хорошо понимая намёки и ясно представляя, что будет, если поползут слухи. На одно короткое мгновение мне даже показалось, что Алексей Михайлович готов отступить и сделать вид, будто никакого запроса не существует. А мы пришли лишь для того, чтобы поставить подпись под заранее приготовленными бумагами и тихо разойтись.

— Ну пойдёмте же, Алексей Михайлович, всё подпишем-с, всё устроим-с, и будет вам покой, — продолжал Голощапов с той же мягкостью.

Он, словно между прочим, положил руку ревизору на плечо, якобы в жесте дружеской поддержки. Я же видел, что так мужчина берет ревизора под контроль.

И понял, что если сейчас промолчу, то весь наш план пойдет прахом. Следовало удержать инициативу в первые же минуты.

— Алексей Михайлович, вы, кажется, запамятовали упомянуть господину городскому голове, что у вас к нему имеется важный разговор по служебному делу, — невозмутимо обозначил я.

Ревизор вздрогнул и торопливо пробормотал, не поднимая глаз:

— Ах да… разумеется…

Голощапов сразу переменился. Улыбка осталась, но смотрелась уже натянутой. Голос же, напротив, сделался суше, в нём проступила скрытая жёсткость.

— То есть вы изволите сказать, что явились не для того, чтобы утвердить необходимые бумаги? — делано удивился он, обращаясь к ревизору.

— Сначала… сначала мне надобно вам кое-что сообщить, — неуверенно выдавил из себя Алексей Михайлович.

Голощапов ничуть не растерялся.

— Ну что ж, пойдёмте-с, — отозвался он, мгновенно принимая решение.

Повернувшись к стоявшему неподалёку слуге, он буднично добавил:

— Проведи господина ревизора ко мне в кабинет, а этого господина… — он кивнул в мою сторону, — отведи к купеческому писарю, пусть подождёт там.

Я отметил про себя, насколько чисто и грамотно это было сделано. Внешне это была всего лишь соблюдение приличий и разделение обязанностей. Но по сути… я понимал, что это попытка нас разделить, разорвать связку между ревизором и мной.

Голощапов хотел изолировать Алексея, пока документ остаётся у меня. Тем самым он желал перехватить ситуацию ещё до того, как бумага будет хотя бы формально введена в оборот.

Голощапов тотчас увёл ревизора в сторону, а меня оставили наедине со слугой. Очевидно, за этим последует попытка развести и каждого обрабатывать по-своему…

Я проводил их взглядом и увидел, как Алексей Михайлович на мгновение обернулся, будто хотел убедиться, что я ещё здесь.

— Прошу, сударь, — сказал слуга Голощапова, уже знакомый мне прежде Иван, склоняясь с подчеркнутой учтивостью.

Он жестом указал на вход в здание управы. Говорил слуга со мной с подчеркнутой вежливостью, почти ласково. Очевидно, Иван прекрасно знал своё дело.

Мы вошли под своды каменного коридора, и я невольно отметил про себя, как устроено всё внутри. Здесь были широкие, стертые сотнями сапог доски пола, стены, побеленные довольно грубо, и длинная лавка для ожидающих. Тут же, в углу, стоял высокий стол, за которым переписывали бумаги два молодых писаря с гусиными перьями.

— Его превосходительство городской голова велели передать, что сия голубчика проводят к господину Мерзликину, — обратился слуга к одному из молодых.

Писарь, не поднимая головы, ответил:

— Туда, — он махнул пером в сторону дальнего коридора.

В следующий миг мне стало ясно, что ни к какому Мерзликину мы не пойдём. И когда слуга, вместо того чтобы пойти туда, куда указал писарь, повернул в узкий проход, я окончательно в этом уверился.

— Пойдёмте, — повторил Иван, не оборачиваясь.

В его голосе я уловил нетерпеливую нотку.

— Пойдемте, — я ответил вежливой улыбкой, не показывая, что догадался, что на самом деле происходит.

А происходило то, что меня собирались задержать, напугать или просто запереть на четверть часа где-либо. Одной четверти часа было вполне достаточно, чтобы в кабинете Голощапова ревизор подписал все бумаги…

Мои опасения подтвердились почти сразу, стоило слуге свернуть из коридора в узкий проход. Там уже не было ни лавок для ожидания, ни дверей с табличками…

Он толкнул плечом низкую дверь, впустил меня внутрь и, не спрашивая, вошёл следом. После притворил створку плотно и щелкнул засовом. Этот звук оказался красноречивее любых слов.

Комната оказалась подсобной. В углу стояли вёдра с мутной водой, у стены прислонены метлы и какие-то связки тряпья. На крючьях висели старые армяки, а в проёме маленького окна дрожал серый дневной свет, делая всё вокруг ещё более убогим и тесным.

Я оглядел помещение быстро, не подавая виду, что уже вполне уразумел, куда меня привели, и отметил для себя каждую мелочь. Расстояние до двери, низкий потолок, тяжёлую скамью у стены, к которой можно прижать человека, если понадобится… Заметил и черенок от лопаты, прислонённый в углу, будто оставленный здесь нарочно.

Слуга снова заговорил, но слова его уже звучали грубее.

— Вы, голубчик, видать, человек неразумный, — проговорил Иван, подходя ближе и бросая на меня косой взгляд. — А коли неразумный, так, стало быть, и объяснять надобно вам иначе, дабы вразумить вашу дурную головушку.

Я сделал вид, что удивлён, и простодушно развёл руками, будто и впрямь не понимал происходящего.

— Так мы же, братец, к господину Мерзликину шли, — сказал я. — Бумагу подать, как и велено.

Иван усмехнулся коротко и зло. Протянул руку к черенку, обхватил его ладонью и медленно начал поворачиваться ко мне, уже не скрывая намерения.

— Сейчас я тебе и бумагу подам, и разуму научу, — процедил он сквозь зубы. — Ишь ты, какой выискался…

Но к такому повороту я был готов с той самой секунды, как услышал щелчок задвижки. Я шагнул навстречу, опередив его движение. Ребро ладони опустилось Ивану точно по боковой части шеи, метя в блуждающий нерв.

Слуга вздрогнул, выпустил черенок, и тот с сухим стуком упал на пол. Я отступил на полшага, наблюдая, как он, пошатываясь, прижимает руку к шее, теряя при этом ориентацию и чувство пространства.

Быстро нагнулся, поднял с пола обронённый им черенок — и удар в затылок поставил точку.

БАМ!

Я рассчитал силу ровно настолько, чтобы слуга обмяк и тяжело осел на дощатый пол, словно мешок с ветошью, брошенный в угол.

Присел рядом, нащупал пальцами пульс на шее, выждал несколько ударов сердца и убедился, что он жив.

В комнате стояли две кадки, одна с мутной водой, в которой плавали тряпки, другая же почти пустая. Рядом лежал кусок серого мыла. Я зачерпнул воду ковшиком, плеснул её на доски у порога и растёр подошвой, чтобы поверхность стала скользкой.

Затем осторожно подтащил слугу ближе к этой лужице, чтобы всё выглядело правдоподобно даже для самого придирчивого взгляда.

Поскользнулся, потерял сознание, очнулся…

Оглянувшись, я понял, что и этого не вполне достаточно, и судьба и окружающая обстановка посылает мне алиби получше и, можно точно сказать, покрепче, чем мыльная вода.

На скамье стояла бутыль с мутноватой жидкостью внутри. Я взял бутыль, откупорил пробку и довольно кивнул — то, что надо. Так мое алиби будет железобетонным.

Когда я уже ставил всё на место, дверь за спиной вдруг дёрнули, потом ещё. Я на миг задумался — стоит ли открывать? Впрочем, и прятаться не было никакого смысла.

Я отодвинул засов и открыл.

На пороге показалась пожилая женщина в застиранном платке, в грубом сарафане и с узелком тряпья в руках. Я быстро смекнул, что передо мной прислуга, убиравшая помещения управы.

Ее глаза, едва только она увидела распростёртое на полу тело, расширились. Сухие тонкие губы уже начали было размыкаться для крика. Но закричать я ей не дал. Резко сблизился, прикрыл ей ладонью рот и наклонился так, чтобы она слышала отчётливо каждое сказанное слово.

— Тише, матушка, — прошептал я. — Человеку худо стало, поскользнулся, головой ударился, не до крика теперь, ну как сердце встанет. Бегите-ка лучше к дохтуру, да поскорее, вот тогда помощь будет настоящая.

Женщина смотрела на меня несколько мгновений, будто решая, верить ли. Затем перевела взгляд на лежащего, увидела мокрые доски и ведро с водой. А потом и откупоренную бутыль…

Я уже убрал руку от ее лица.

Женщина дёрнулась и попыталась отстраниться, глаза у неё забегали.

— А вы кто таков будете, сударь?..

— Мы — писарь при ревизоре, — сказал я. — Да не стойте же столбом: дохтура сюда!

Женщина перекрестилась и, подхватив подол, выбежала из комнаты. Уже на пороге я окликнул её, и она остановилась, тяжело дыша.

— А скажите-ка мне, где тут кабинет городского головы? — спросил я.

— По коридору налево, сударь, да потом к окну и направо, там дверь с медной дощечкой, — ответила она быстро и кинулась прочь.

Я снова остался один, оглядел ещё раз комнату, убедился, что всё выглядит так, как и должно выглядеть при неудачном падении. И только после вышел в коридор и двинулся в указанную сторону.

Коридор управы был узким, доски под сапогами отзывались сухим треском. Я шёл медленно, считая шаги.

Наконец увидел дверь с тёмной медной дощечкой и понял без всяких надписей, что это именно тот кабинет, который мне нужен.

Я остановился, наклонился ближе и, прислонившись ухом к холодной филёнке, различил голос Голощапова.

— Вы же понимаете, Алексей Михайлович, — говорил Ефим размеренно, — если ныне подать официальный запрос, дело неминуемо затянется. А это, согласитесь, никому не нужно, и вы, думаю, без меня это прекрасно разумеете. Подумайте сами, насколько выигрышнее будет выглядеть ваша служба, если проверка будет закрыта вчерашним днём! Сие покажет вас как быстрого, решительного чиновника….

Голощапов сделал короткую паузу, и я представил, как ревизор сидит перед ним, комкая в пальцах край платка или рукав сюртука.

— А посыльный, Алексей Михайлович, — продолжил Голощапов, — уедет по сроку. Бумаги должны лечь на стол в губернии вовремя, иначе там решат, что вы сорвали службу. А это уже не уезд решает, любезный, это уже будет совсем иной разговор.

Я невольно усмехнулся про себя, потому что приём был ясен до последней нитки. Голощапов рисовал ревизору будущее, в котором всё будто бы складывалось само собой против него. В том случае, конечно же, если Алексей Михайлович сделает «неудобный» шаг.

— Господин Голощапов, — ответил ревизор с запинками, но всё же достаточно отчётливо, — мой писарь сей момент уже подает бумаги через вашего писаря.

— Что вы, уверяю вас, — ответил тот он, — никакие бумаги он подавать не будет. Я полагаю, после чашечки чая у господина Мерзликина ваш писарь станет куда более сговорчивым…

Я выпрямился, взялся за ручку и без стука распахнул дверь. Кабинет был просторный, с высоким потолком, обитым потемневшими от времени досками. У стены стоял массивный письменный стол, заваленный стопками дел. В углу, под образами, теплилась лампада, отбрасывая тёплый, но неровный свет.

Алексей Михайлович сидел на стуле перед столом и, заметив меня, будто ожил, в его глазах мелькнуло нечто похожее на облегчение.

Голощапов даже не повернул головы сразу, будто демонстрировал, что моё появление для него — пустяк. Но затем он медленно перевел взгляд на меня. В глазах заискрилось раздражение.

Я сделал шаг к столу, ощущая, как под ногой чуть скрипнула половица.

— Мы до купеческого писаря не дошли, — улыбнулся я. — Извольте простить за дерзость, но я счёл за благо передать бумагу непосредственно вам.

Я положил лист на край стола так, чтобы он оказался перед глазами Голощапова и ревизора одновременно.

— И покорно прошу зарегистрировать сие по входящему номеру немедля, при свидетелях. Журнал поступающих сообщений здесь, полагаю, ведётся исправно. А по журналу, как известно, спрашивают не только с писаря… но и с того стола, где бумага принята.

Всё ещё придерживая лист, я продвинул его к Алексею Михайловичу, тем самым давая ему возможность завершить то, что должен был сделать он сам. Ревизор перехватил написанный мною запрос не сразу, его пальцы едва заметно задержались на краю стола. В этот краткий миг он будто окончательно решался. Но спустя мгновение всё же потянул документ к себе и гордо выпрямился.

Голощапов до того сидел с видом учтивого хозяина, позволявшего гостю чувствовать себя почти приятелем. Теперь же он чуть вскинул бровь и посмотрел на ревизора с выражением сожаления.

— Так мы, стало быть, всё-таки пойдём по иному пути, отличному от благоприятного? — спросил он, будто говоря о каком-то досадном недоразумении между уже хорошо знакомыми людьми, почти что приятелями.

Алексей Михайлович вздрогнул от того, как это было сказано. В нарочитой мягкости угадывалась угроза. Ревизор поколебался лишь мгновение, после чего протянул запрос через стол.

— Сей запрос вручаю вам господин городской голова! — выдал Алексей.

Голощапов, с тем же размеренным достоинством, принял его в руки.

— Ну что ж, Алексей Михайлович, раз это ваше решение, — делано вздохнул Ефим, будто принимал на себя бремя чужого упрямства, — то кто я такой, чтобы ему противиться.

Голощапов развернул лист, расправил его ладонью и почти сразу же сменил тон, переводя всю свою речь на язык сухой и канцелярский.

— Однако, — продолжил теперь он, — поскольку мы с вами, скажем так, переходим из приятельского формата отношений к формату сугубо деловому…