К нам едет… Ревизор!

Глава 14

Я не сразу понял, что именно произошло и почему самый обычный огарок свечи вдруг произвёл на Алексея Михайловича такой сокрушительный эффект. Для меня это по-прежнему был всего лишь кусок воска с обгоревшим фитилём. Странный — да, но не более того. А вот для ревизора это нечто куда более тяжёлое и однозначное.

Он торопливо, сдёрнув салфетку, принялся счищать с себя кашу, отряхивая полы сюртука. Движения у него были сбивчивые, неровные, словно он действовал скорее инстинктивно, не до конца понимая, что делает и зачем.

Затем Алексей резко схватил огарок, не глядя на него, будто боялся, что тот снова окажется у него перед глазами. Шагнул к окну и без колебаний вышвырнул его наружу. Следом, не стесняясь моего присутствия, он перекрестился, быстро, но истово.

— Вы… вы не понимаете, — сказал он негромко, переводя дыхание. — Это не просто свеча. Пригоревшая свеча… такой огарок — это знак. Значит, что тебя уже отпевают. Или, по крайней мере, предупреждают, что готовы это сделать.

Так вот оно что!. Это была своего рода чёрная метка, предупреждение о серьёзных последствиях. Теперь понятно, почему он так отреагировал, тем более что Алексей Михайлович был человеком верующим и знаки подобного рода воспринимал всерьёз.

— Хуже бы было, — вздохнул он, садясь обратно и проводя ладонью по лицу, — если бы они траурную ленточку мне принесли. Или засохшую гвоздику.

Он поежился, помолчал и добавил уже почти шёпотом:

— Понимаете… это не «пугалка». Это уведомление. О… неприемлемом поведении. Мол, одумайся, пока жив.

Я слушал его и невольно думал о том, как сильно различаются нравы этого времени и того мира, откуда пришёл я. Там подобные вещи выглядели бы фарсом или дешёвым театром, здесь же — работали безотказно. Сам я, пожалуй, действовал бы тоньше. Если бы нужно было предупредить — отправил бы поломанное гусиное перо. Очень аккуратно: «Перо тебе больше не понадобится». Но здесь, в 1864 году, все было иначе, и понимали такие «тонкие» намеки сразу.

— Ну, я бы раньше времени так не расстраивался, Алексей Михайлович, — сказал я как можно спокойнее, стараясь вернуть разговор в рабочее русло. — Тем не менее, отчёт нам всё-таки прислали.

Я кивнул на папку.

— Так что предлагаю нам дозавтракать, привести себя в порядок и сразу же начать его изучать. Посмотрите на это так: если уж нас решили пугать, значит, мы движемся в правильном направлении.

Ревизор посмотрел на меня, нервно выдохнул и медленно кивнул. Маска делового человека начала всё же у Алексея Михайловича возвращаться на место, но теперь я уже знал: под ней живёт непреходящий страх, а значит, давление местных работает.

Я дождался, когда Алексей Михайлович переоделся. Испачканную одежду он отложил так аккуратно, словно из-за обыкновенного пятна чувствовал отвращение, и присел к столу в чистом сюртуке.

Наконец, и я принялся за еду, и она и впрямь оказалась отличной: каша была густая, наваристая, хлеб свежий. Мы ели молча, и я то и дело ловил взгляды Алексея Михайловича. Он косился на сладость, оставшуюся у меня на салфетке, почти незаметно, словно сам себе запрещал смотреть слишком явно.

Свой пряник ревизор уже съел, и по его взгляду было ясно, что тревога всё ещё сидит в нём. Сладкое было нужно ему явно не для удовольствия, а для того чтобы её приглушить.

Я же сладкого не ел уже давно. Ещё в прошлой жизни отучил себя — сердце начало напоминать о себе, и привычка ушла быстро, без сожалений. Поэтому теперь без колебаний подвинул особое угощение к нему.

— Берите, Алексей Михайлович, — сказал я спокойно. — Мне это ни к чему.

Он на секунду замялся, потом взял пряник. Пальцы у него при этом едва заметно дрогнули, и он тут же скрыл это движение, словно бы просто подхватывая сласть поудобнее. Ревизор ел медленно, заедая остатки страха. Ну что ж, сахар — но только белый яд, но ещё и в чём-то полезен.

Когда с завтраком было покончено, мы, наконец, перешли к делу. Алексей Михайлович первым взял отчёты уездной администрации из папки и начал их просматривать. Листал он медленно, методично, впрочем, вряд ли ища что-то конкретное. Алексей просто заранее понимал, что если всё слишком чисто, то, значит, просто грязь спрятана глубже.

Прошло несколько минут. Он переложил последний лист, вернулся к началу, ещё раз пробежал по нему взглядом и нахмурился.

— Так… — выдал он. — Что-то у них по этой отчётности всё прямо-таки сладко да гладко. Ни одной зацепки. И я не могу понять, где именно здесь собака зарыта.

Ревизор поднял на меня взгляд.

— Может быть, вы посмотрите своим глазом, а, Сергей Иванович? — предложил он.

Кажется, для него это не было чем-то естественным. Видно, раньше писарь не слишком ему помогал, и теперь требовалось каждый раз вспомнить, что рядом есть сообразительный союзник. Впрочем, я-то считал себя ведущим в нашей связке и знал: скоро Алексей Михайлович привыкнет.

— Конечно, — теперь ответил я. — Давайте посмотрю.

Взял отчёты и стал листать и почти сразу заметил то, что не бросилось в глаза ревизору. Среди основных листов лежала отдельная бумага — сопроводительная. Написана она была вежливо, аккуратно, правильным канцелярским языком, но именно этим и была опасна.

«Ввиду отсутствия нарушений по донесениям, уезд полагает вопрос исчерпанным».

Понятно… тонкий такой намек. А молодцы эти господа.

Вернувшись к самому отчёту, я начал с того, как вообще он выстроен. В подобных делах порядок бумаг зачастую говорит даже больше, чем сами сведения. Потому я внимательно посмотрел, как их разложили.

Отчёт был разбит на привычные для административной практики разделы: сначала общее обозрение уезда с кратким описанием состояния дел, затем — финансовая часть с податями, сборами и расходами. Далее хозяйственный раздел, куда входили дороги, мосты, почтовые тракты и казённые постройки.

Отдельно шли торгово-промышленная часть с лавками, весами и мерами, медицинская — с аптеками, докторами и фельдшерами городской больницы. И в самом конце — раздел контроля и сверки, где отмечались проведённые проверки и «устранённые недостатки». Всё это было оформлено аккуратно, ровным канцелярским почерком, с обязательными приписками «препровождается», «сведено», «к исполнению замечаний не имеется».

Что ж, учтём. Кое-что для себя уяснив, я перешёл к внимательному чтению отдельных разделов. Только перед тем взял чистый лист бумаги, гусиное перо и чернильницу и принялся делать для себя пометки, выписывая отдельные цифры и формулировки. Работал не спеша, сверяя пункты между собой, потому что именно несостыковки, а не прямые ошибки чаще всего и выдают фальшь.

Сначала я прошёлся по хозяйственной части и отыскал подраздел о состоянии мостов и проезжих путей. Там чёрным по белому значилось: «Ремонт мостов в уезде завершён, проезду препятствий не имеется». Ой ли? сам собою вспоминался гнилой настил на выезде из города и пробитое колесо экипажа. Ладно же. Идём по порядку. Пока что я аккуратно выписал дату ремонта, суммурасходов на него и фамилию ответственного лица на свой лист.

Затем перешёл в раздел контроля и сверки. Там было указано, что очередная проверка весов и мер проведена недавно, в срок, и среди объектов значилась та самая лавка, где я своими глазами видел недовес. Формулировка была безупречная: «Нарушений не обнаружено, меры и весы признаны исправными». Я снова сделал пометку, выписав дату проверки и фамилию проверяющего. все эти строки не просто приукрашивали реальность, они противоречили ей.

Я последовательно перешёл к медицинской части. В отчёте значилось: «Аптека снабжена, лекарственных средств достаточно, жалоб от населения не поступало». Перед глазами тут же встала та самая девушка, отчаянная просьба, отказ и отчаянные слёзы. И, конечно, паника аптекаря, который явно боялся вопросов.

Ну-ну. Я задержался на этом месте дольше обычного и начал искать упоминания дальше.

Скоро моя внимательность дала плоды. Тут не просто несостыковка, тут целый узел! Хинин, о котором шла речь, упоминался не в одном месте. Он фигурировал в аптечной ведомости как полученный и имеющийся в наличии. Затем мелькал во врачебной городской больницы. И, наконец, был отмечен в расходах казны, там проходили суммы на закупку и доставку.

То есть по хинину отчитывались сразу по трём линиям: аптека, медицинская служба и уездная управа.

Я почти сразу отметил главное: хинин в этих бумагах значился как имеющийся в наличии. Причём не в одном месте и не с оговорками, а вполне равновесно везде — и в аптечной ведомости, и в больничной части, и в своде медицинского снабжения. Везде стояли нужные количества, аккуратно выведенные цифры, словно переписанные под копирку. Я сделал пометку на своём листе, подчеркнул слово «хинин» и рядом поставил знак, понятный пока только мне.

В уме уже сложился вывод, который я не стал пока произносить вслух. Это были не разовые подлоги и подтасовки, как не было всё это и чьей-то небрежностью. Тут был одинаковый «почерк» в разных местах. Отчёт ведь вёлся не по одному отдельно взятому мосту и не по одной отдельной лавке. Он был выстроен по отраслям так, чтобы всё сходилось, и уже внутри этих отраслей я видел одинаковую логику подделки.

Я пролистывал разделы, сверяясь со своими записями, и всё больше убеждался, что по такому же принципу «выглажены» и другие места.

Я не считал сложных процентов и не строил таблиц, мне это было не нужно. В прошлой жизни я привык ловить не столько сами цифры, сколько подспудное ощущение невозможности. И здесь я применил самый простой приём, который знал из XXI века — перекрёстную сверку, так называемый треугольник показателей.

Я ткнул пером в первый пункт и мысленно зафиксировал: в расходах казны стоит — «хинин отпущен: сто флаконов». Цифра круглая, удобная, почти нарочитая. Затем посмотрел во врачебную часть: «горячечных случаев — четыре». Допустим. Но дальше, в этом же отчёте, но отдельной строкой, в журнале посещений значилось: «обращений по лихорадкам — ноль». Или, в другом месяце, «одно».

Я откинулся на спинку стула и на секунду закрыл глаза. Так не бывает. Если хинин действительно отпущен, то должны быть либо обращения, либо же зафиксированная смертность. Ну либо списание по больнице. А когда у тебя трижды «ноль» — это уже не статистика, а конкретная подделка.

Я снова взял перо и рядом с хинином на своём листе провёл ещё одну черту. По опыту прошлой жизни я слишком хорошо знал, что когда цифры так согласованы между собой, то это значит, что работает не один хитрый писарь или его трусливый начальник. Это значит, что работает система, где каждый знает, какую строку закрыть и какую фразу повторить.

Заметил я и ещё одну мелочь, которая окончательно сложила картину. Одни и те же обороты кочевали из раздела в раздел: «нарушений не найдено», «жалоб не поступало», «снабжение удовлетворительное». Формулировки повторялись с настойчивостью, становясь этакой канцелярской панацеей против вопросов.

— Ну что, есть уже какие-нибудь мысли? — спросил Алексей Михайлович.

Кажется, он не мог дождаться хоть какого-нибудь моего ответа, и каждая минута была для него пудовой гирей.

Он всё это время ходил по комнате туда-сюда, заложив руки за спину, следуя своей привычке думать в движении. Временами ревизор останавливался у окна, делал глоток чая, потом снова принимался мерить шагами пол. И я видел, как Алексей иногда ёжится, словно от сквозняка, хотя окно было плотно закрыто. Огарок, видно, всё ещё сидел у него в голове.

— Дайте мне ещё немного времени, — ответил я, не поднимая глаз.

Передо мной лежал лист с записями, сделанными по ходу чтения отчёта. Цифры, пометки, даты, фамилии… всё это уже сложилось в нечто большее, чем просто конспект. Я смотрел на этот лист и понимал, что дальше просто читать бесполезно. Мне нужна структура.

Я несколько секунд молча смотрел на лист, а потом в голове вспыхнула идея. Штуковина в моей голове… что если мне попробовать с ней поработать? Не ждать, пока она заговорит, а дать запрос самому.

Пальцы сами потянулись к еще одному чистому листу. Я обмакнул перо в чернила и начал рисовать.

В центре — уездная управа: слово, обведённое неровным овалом. От него обозначил ветки: полиция, аптека, лавка, дорожные работы. Возле каждой поставил короткую пометку: «отчёт идеален — реальность гнилая».

Следом я намеренно сделал пробный ход. Провёл стрелку от «лавки» прямо к «управе», будто предполагая, что главный узел — там, что именно через торговлю всё и крутится.

Перо скользнуло по бумаге, и в тот же миг внутри возник короткий, холодный отклик, будто сухая канцелярская резолюция:

[Вероятность прямой связи — низкая.]

Я нахмурился, перечеркнул стрелку, оставив жирный след чернил. Ошибка… И эта штуковина показала это сразу.

Следом я сделал иначе. Провёл стрелку от «аптеки» и «врачебной части» к «расходам казны», а уже оттуда — к «управе». Схема стала сложнее, но логичнее.

И отклик изменился тотчас:

[Вероятность прямой связи — высокая.

Локальные подлоги — мост, лавка — влияние ограниченное.

Узлы распределения ресурсов — лекарства — влияние каскадное.

При вмешательстве в цепь медицинского снабжения вероятность вскрытия смежных фальсификаций — семьдесят два процента.]

Я замер, глядя на лист. Вот оно… безусловно, до собственно логики, скажем так, направления коррупционного движения, я дошел самостоятельно. И безусловно, я сам же дошел бы и до аналогичных выводов… Но время уже сейчас сэкономил, да и подробности, которые представил этот мой внутренний «аналитик»…пожалуй, в процентах я бы не вычислил. Но главное — всё же время.

Много времени.

Несколько секунд против многих часов, а может, даже и дней. Я не верил этой системе и пока что не собирался верить. Но почему не использовать её как калькулятор…

В этот момент я понял, что снова выпал из времени.

— С вами всё в порядке? — спросил Алексей Михайлович.

Я моргнул, и строки, которые ещё мгновение назад были почти осязаемы, начали растворяться, будто их и не было. Я увидел, что ревизор стоит совсем близко и смотрит на меня удивленно.

— Вы порою как будто не в себе, Сергей Иванович, — продолжил он, осторожно подбирая слова. — Как будто и здесь… и вас здесь одновременно нет. Вот точно так же с вами было, когда доктор приходил.

Я выпрямился, вдохнул глубже и перевёл взгляд на бумаги, давая себе секунду, чтобы вернуться полностью.

— Всё в порядке, — заверил я. — Просто задумался.

Но для себя я уже сделал пометку: нужно разобраться, как минимизировать эти проявления. Со стороны это и правда выглядит жутковато, и если я не научусь держаться внешне ровно, рано или поздно кто-нибудь обязательно решит, что у писаря при ревизоре тоже «не всё в порядке с рассудком», и ему требуется отдых от напряжённой работы. Неопределенно долгий.

Я снова крепко задумался, а потом выписал все, что запомнил из полученной аналитики, на бумагу. Понятно, что все это еще следовало перепроверить, у меня в голове до сих пор была свежа память об ошибочной рекомендации, связанной с городничим. Вот и проверим в самое ближайшее время, где здесь правда, а где додумки.

Я аккуратно сложил листы, убрал перо, затем жестом подозвал Алексея Михайловича ближе и указал ему на схему со стрелками.

— Проверка закончена, — пояснил я. — Теперь я понимаю, где бить.

Он внимательно посмотрел на бумаги, потом на меня. На лице у него мелькнуло такое выражение, будто картина теперь, наконец, сложилась.

В этот момент, словно техническая приписка, перед моими глазами всплыла ещё одна строка:

[Окно фиксации — 24 часа.

По прошествии времени вероятность упреждающего сокрытия данных повышается.]

Далее начался обратный отсчет, и строки растворились. Я не понял, откуда система это взяла и на чём основан расчёт, но смысл был предельно ясен. Если тянуть и дать местным чиновникам время опомниться, то моя нынешняя логика попросту перестанет работать.

Конкретные цифры, хоть и не вполне ясно, как обоснованные, надо сказать, бодрили.

Так что, не тратя времени даром, я ознакомил ревизора с результатами проверки. Указал ему на чиновничий отчет и места расхождения, дав этим противоположным полюсам встретиться «без посредников».

Алексей Михайлович подсел ближе, придвинув к себе стул.

— Вот здесь, — сказал я, указывая чистым пером на лист отчёта, — и вот здесь. А теперь посмотрите сюда.

Я разложил перед ним три выписки, сделанные мною, так, чтобы они легли рядом, не перекрывая друг друга.

— Не нужно ничего умножать и делить, — уточнил я заранее, потому что видел, куда он мысленно клонит. — Здесь достаточно просто сверить три строки из разных мест, которые вообще-то обязаны совпадать.

Я постучал пером по первой строке.

— Вот: «хинин отпущен — сто флаконов». Это расходы казны.

Я перевёл перо на вторую.

— Вот: «горячечные случаи — 1». Это врачебная часть городской больницы.

И, наконец, я указал на третью строку.

— А вот здесь: «обращений по лихорадкам — ноль». Или в другом месяце — «одно». Это уже журнал выдач.

Я посмотрел на ревизора, давая время ему самому сложить картину.

— Если хинин отпущен, — продолжил я ровно, — то должна быть и выдача. Если же выдачи нет, значит, либо хинин не поступил вовсе, либо поступил и ушёл в сторону. А цифру поставили для отчёта. И важно вот что: эту цифру ставил явно не аптекарь и не врач. Её ставил тот, кто сводит отчёт и подписывает его в управе.

Алексей Михайлович молчал, но по сосредоточенному лицу было видно, как у него в голове копошатся мысли. Он ещё раз пробежался взглядом по строкам, потом откинулся на спинку стула и тихо усмехнулся.

— Да у вас глаз как алмаз, — сказал он с искренним удивлением. — Я бы, признаться, никогда до такого не додумался. И, честно говоря, не знаю, кто бы ещё смог. Скажите… откуда вы всё это знаете?

Вопрос был задан, вроде бы, между делом, но я услышал в нём попытку нащупать источник, понять, откуда у писаря такие навыки, такой умственный инструментарий. Хотя по интонации, с которой этот вопрос был задан, я быстро смекнул, что он всё-таки из разряда философских. А значит, ответ был необязателен, но я все же намеревался его дать.

Разумеется, всей правды я Алексею Михайловичу говорить не стал. Я лишь пожал плечами и сказал так, как это здесь звучало бы естественно, дабы не вызывать лишних вопросов.

— Мне довелось несколько лет прослужить при одном весьма толковом ревизоре, — рассказал я. — Человек был строгий, системный. Он и приучил меня смотреть не на цифры по отдельности, а на то, как они между собой сходятся. Или не сходятся.

Этого оказалось достаточно. Алексей Михайлович кивнул, приняв объяснение без расспросов, и, что важнее, без недоверия.

— И как вы считаете, — спросил он уже деловым тоном, — с чего теперь следует начинать?

Я помолчал секунду, собирая мысль в правильную форму перед тем, как ее озвучить.

— Копать нужно в сторону хинина, — сказал я, наконец. — Дыру в мосту можно спрятать. Весы можно подправить. Всё это локально и можно замести. А вот хинин, — я вздохнул, — нельзя украсть так, чтобы при этом не пострадали, скажу прямо — не погибли люди. Это математическая неизбежность — где-то между «100 флаконов» и «ноль смертей» лежит ложь.

Я слегка постучал пальцем по строке с этими цифрами, закрепляя вывод.

— И главное — хинин проходит через казну, врачебную часть и управу. Это три разные подписи. Если внизу там ложь, значит, наверху кто-то это либо покрывает, либо с этого кормится.

— А если там ложь, — медленно проговорил Алексей Михайлович, глядя не на меня, а куда-то сквозь стол, — то ложь пойдёт и вверх по инстанциям. Это ведь будут нарушения и по смертности, и по снабжению, и по отчётности в целом…

— Вы всё правильно поняли, Алексей Михайлович, — подтвердил я. — Если мы начнём отсюда, то сможем разложить по полочкам и всё остальное. Это как домино, если расставить их фигуру: тронешь одну кость — и дальше они пойдут сами.

Он помолчал, постоял и ещё раз прошёлся по комнате. Остановился у окна, потом снова вернулся к столу и, наконец, задал тот вопрос, который должен был прозвучать.

— Но как мы будем это делать? — спросил он, крепко задумавшись. — С чего именно начнём, как вы говорите, копать? Ведь тут целая гора.

Я поднялся со своего места и подошёл к тумбочке. На полке лежала та самая тетрадь, которую передал мне Татищев. Я взял ее и положил перед нами на стол.

Это оказался расчётный лист. Некая сводная ведомость — сухая рабочая бумага с цифрами, пометками на полях и подчёркнутыми строками. По нему было видно, что часть хинина действительно приходила, но не вся отражалась в официальных журналах. Между графами прихода и учёта зиял разрыв — «левый» остаток, который нигде далее не фигурировал.

— Хм… — произнёс Алексей Михайлович, вчитываясь. — Признаться, я не сразу понял, для чего именно вы так… просили у него этот документ.

— Татищев говорил, что не знает, кому аптекарь отдаёт хинин, — продолжил я, указывая на строки. — Но ведь у аптекаря есть вторая книга. Спрятанная.

Алексей Михайлович поднял на меня взгляд — сосредоточенный, собранный.

— Значит, — сказал он, — первой нашей незапланированной ревизией будет визит в аптеку.

— Именно, — кивнул я. — Потому что раз в ход пошли такие вот огарки, как вам сегодня подарили, то вполне может быть, что вскоре все спрятанные книги «случайно» пропадут.

Ревизор молчал секунду, затем коротко кивнул.

— Тогда не будем терять времени, — сказал он.