К нам едет… Ревизор!

Глава 13

Шустров же, не давая ему опомниться, взял слово:

— Как так произошло, сударь, что господ лишили ужина и проживания? — отчеканил городничий. — Разве это дело?

Хозяин гостиницы замялся, развёл руками, явно пытаясь на ходу придумать объяснение.

— Так… это… — начал он. — Я полагал…

Городничий тут же его перебил.

— Сударь, деньги были внесены. Будьте внимательны. Вы, должно быть, ошиблись в своих записях. Так посмотрите ещё раз.

Хозяин заморгал, быстро закивал, словно ухватился за спасительную соломинку.

— Понял, понял… да, верно, кажется, деньги были, — засуетился он. — Это я, видно, что-то не так записал.

Хозяин внезапно вспомнил именно то, что от него требовалось вспомнить. Я же отметил про себя, что урок сегодняшний городничий усвоил очень хорошо и почти мгновенно.

Хозяин тем временем уж повернулся ко мне.

— Всё уплачено на срок… — заверил он.

Тут, запнувшись, он покосился на городничего, пытаясь понять, какой же должен быть отведён срок. Шустров, заметив это, не стал тянуть и взял слово сам, отсекая любые сомнения.

— Всё уплачено на столько, сколько по делам служебным понадобится быть Алексею Михайловичу здесь, — сказал он отчётливо. — И пока он здесь, вы его не тревожите.

— Понял, всё понял, — поспешно закивал хозяин. — Ну, я тогда, пожалуй, пойду… да?

Возражений со стороны городничего не последовало, и хозяин быстро растворился за поворотом коридора.

— Хорошего вам вечера, — с показной вежливостью сказал я Шустрову, давая понять, что разговор окончен. — До свидания.

Городничий кивнул и тоже направился к выходу. Я, наконец, остался один и мог собрать в голове произошедшее. Я прекрасно понимал, что, по всей вероятности, именно городничий и отдавал хозяину указания насчёт проживания и питания. Ясно было и другое — хозяин гостиницы был в курсе того, что планировалось задержание ревизора. А значит, он становился нашим свидетелем и, что куда важнее, нашей будущей ниткой. Потянешь за такую — и полезут фамилии, распоряжения, деньги. А самое главное, имя того, кто первым решил, что ревизора можно вот так «изолировать».

Я вернулся в комнату, где меня ожидали Алексей Михайлович и доктор. С порога напомнил ревизору о том, что он якобы просил меня напомнить ему зафиксировать только что произошедшее надлежащим образом.

Алексей Михайлович кивнул, мгновенно уловив намёк.

Я же повернулся к Татищеву. Тот, совершенно растерянный, сидел на небольшой скамеечке у стены, схватившись руками за голову, словно забыл, что рядом, у самой кровати, стоит нормальный стул. Иван Сергеевич сгорбился, понурил плечи, и в этой позе было что-то почти детское, жалкое, совсем не похожее на того самоуверенного медикуса, который ещё недавно размахивал бумажками и рассуждал о «рассудке».

На тумбочке у изголовья кровати так и остались лежать его письменные принадлежности: перо, походная чернильница и сложенные листы. Они смотрелись почти издевательски — немое напоминание о том, что он пришёл сюда писать и подписывать, а остался в итоге жевать.

Прежде чем заговорить с доктором, я подошёл к двери. Осмотрел защёлку, убедился, что с ней ничего страшного не случилось и что дело лишь в перекосившемся полотне. Аккуратно поддел плечом и поправил створку, закрыл дверь и запер её.

В починке, конечно, она нуждается, но уж с четверть часа точно послужит.

Только после этого я взял стул, придвинул его и поставил напротив Татищева, спинкой вперёд. Для того, чтобы ему некуда было отводить взгляд.

— Алексей Михайлович, с вашего позволения, — сказал я, при этом не оборачиваясь к ревизору, — я уточню у господина Татищева ровно те вопросы, которые вы ему хотели задать.

Алексей Михайлович кивнул утвердительно, поняв, что я беру разговор на себя, а он будет слушать и запоминать. Я же сел напротив доктора и чуть понизил голос, чтобы он ещё и подался на своей скамеечке вперёд, стараясь расслышать.

— Господин Татищев, — начал я и расплылся в улыбке. — Вы готовы к разговору?

Татищев подтвердил готовность, и я начал говорить и задавать ему вопросы. Пусть сбивчиво, но доктор на них отвечал. У меня было достаточно опыта в коммуникации с такого рода людьми, чтобы понимать — теперь он не врёт.

Я внимательно выслушал Ивана Сергеевича, сложив руки на спинку стула, а когда он закончил — обозначил свою позицию по нашей с ним договоренности. Татищев заерзал, но, подумав, выдавил из себя скомканное «да».

— Вы уже сделали один выбор сегодня. Второй будет либо умнее… либо последним, — заключил я.

Доктор дёрнулся, потом отрывисто кивнул и поднялся со своей скамеечки. Конечно, всё происходящее совершенно не входило в его планы, и теперь ему приходилось брести вперёд на ощупь, словно бы в потёмках.

Он резко схватил свой саквояж, который всё это время стоял у изголовья кровати. Торопливо распахнул его и вытащил оттуда толстую тетрадь.

— Держите, Сергей Иванович, — сказал он, не поднимая глаз.

Подшитые вместе листы легли на край стола неровно. Я поднялся, взял тетрадь, и, полистав ее, вернул взгляд на доктора.

— До свидания, сударь. На данную минуту к вам больше нет вопросов.

Доктор развернулся и двинулся к выходу из комнаты, уже почти уверенный, что на этом всё. Что ему позволили уйти.

— Господин Татищев, секундочку, — окликнул его я.

Он вздрогнул и замер на полушаге, не зная, чего ждать ещё.

— Вы, кажется, свои писчие принадлежности забыли, — уведомил его я.

— Ах да… — выдохнул он с явным облегчением.

Татищев вернулся к тумбочке, где всё ещё лежали его перо и чернильница, поспешно сгреб их, сунул в саквояж и только после этого окончательно вышел из комнаты. Делал он всё это торопливо, с неловкой суетой, а потом ещё долго не мог справиться с дверью — но, наконец, смог приладить её к косяку с той стороны.

Я подошёл к окну, чтобы убедиться, что доктор действительно ушёл и не топчется под дверью, прислушиваясь. Во дворе было спокойно, слышались только отдалённые голоса и стук колёс по булыжнику.

— Как вы это всё провернули, — с искренним восхищением сказал Алексей Михайлович, — мне бы такое даже в голову не пришло.

Я обернулся к нему и усмехнулся краешком губ, без лишней показной скромности.

— Ну, вы так-то тоже приняли в этом не последнее участие, — ответил я. — Так что вы не скромничайте. Вы сыграли железно, Алексей Михайлович. А железо в нашем деле — редкость.

Это было не комплиментом, а, скорее, сухой оценкой союзника, и ревизор это понял.

— И что мы будем делать дальше? — спросил он после короткой паузы. — Я сейчас составлю всю необходимую опись, зафиксирую всё, а тогда уже…

— Нет, Алексей Михайлович, — перебил я его. — Я пообещал Шустрову, что с этим мы подождём

Ревизор поднял на меня взгляд, внимательный, цепкий. Я дал понять взглядом, что это ещё не всё, и он не стал перебивать меня вопросами.

— То есть опись вы, разумеется, делайте, — продолжил я, — но ход этим бумагам я предлагаю пока не давать. Пока. Пусть городничий успокоится и запомнит о нашем маленьком шаге ему навстречу.

Ревизор медленно кивнул, понимая, о чём я.

— А что касается того, что дальше… — начал я, уже собираясь развернуть мысль, как вдруг в дверь снова постучали.

Мы переглянулись.

— Это еще кто?.. — прошептал Алексей Михайлович.

— Сейчас узнаем, — я с невозмутимым видом пожал плечами

Подошёл к двери, откинул защёлку, и на пороге показался хозяин гостиницы, держащий в руках поднос с горячим. От подноса тянуло паром и запахом свежего бульона.

— Сударь, прошу принять, как угощение лично от меня, — сказал он заискивающе, чуть наклоняя голову. — С ведомостями, ей-богу, какое-то недоразумение вышло. Я совершенно запамятовал, что у вас здесь, кхм, оплачено бессрочное пребывание.

Лебезил он старательно, с усердием, даже пережимал, так что это уже было нечто отличное от обычной трактирной угодливости. Было другое. Хозяин понял, что в его гостинице произошла настоящая государева история, в которую лучше не лезть и из которой лучше выйти как можно тише.

Я молча взял поднос, давая ему понять, что разговор окончен. Хозяин поспешно отступил, пробормотал что-то вроде пожеланий здоровья и исчез за дверью, будто его здесь и не было.

На подносе стояли две глубокие посудины с горячим супом, на тарелке — ломти ржаного хлеба и ложки, аккуратно протёртые полотенцем. Я понёс поднос к тумбочке и передал одну тарелку Алексею Михайловичу. Он сел поудобнее, взял ложку и, не церемонясь, принялся есть. На самом деле нам обоим было не лишним подкрепиться после всего пережитого.

Я сделал паузу, давая Алексею Михайловичу спокойно поесть, а затем продолжил ту мысль, которую прервал своим появлением хозяин.

— Ну а насчёт того, что мы будем делать дальше, — сказал я, — предлагаю поступить следующим образом.

Ложка у ревизора застыла на полпути к тарелке, и он внимательно посмотрел на меня.

— Самое время нам, — продолжил я, — провести, скажем так, незапланированную проверку. Такую, чтобы уезд ещё не понял, что его проверяют, а мы уже знали, где у кого гниль, где деньги. И кто именно отдаёт приказы.

С утра я спустился на кухню, взял завтрак и уже на обратном пути поймал себя на том, что здесь утро ощущается иначе, чем я к тому привык. Не было никакой спешки и суеты, время здесь текло размеренно, почти даже вязко.

На подносе стояла миска густой гречневой каши, кувшинчик с молоком и ломоть свежего хлеба. А сбоку, отдельно, аккуратно уложенные, лежали две сладости — пряники, поданные на чистой полотняной салфетке. Поверх же салфетки лежала маленькая записка с аккуратным оттиском кондитерской.

Пряники буквально вопили: «Мы тебя накормили — значит, ты нам обязан». Я усмехнулся про себя — интересные люди, однако. Сами же к себе внимание привлекают такими вот подчеркнутыми жестами уважения.

Я уже подошел к крыльцу и начал подниматься по лестнице, стараясь не расплескать молоко, когда за спиной услышал оклик:

— Сударь!

Голос был молодой, чуть неуверенный. Я обернулся. Ко мне подходил паренёк лет семнадцати, в форменной шинели, ещё не по росту, и с папкой под мышкой. Лицо у него было открытое, почти мальчишеское, и он явно чувствовал себя не совсем на своём месте.

— Вы ли писарь у господина ревизора? — спросил он, подойдя ближе.

— Я, — коротко ответил я, перехватывая поднос удобнее, а потом и вовсе решив пристроить его на широких перилах. — Сергей Иванович.

— Вот, тогда держите, — сказал он и протянул папку. — Мне велено это вам вручить.

Я взял папку и по первому же ощущению понял, что это официальный отчёт. Ответ, видно, на запрос ревизора в уездную управу. Штуковина внутри головы упорно молчала… а сейчас информация от нее было бы явно не лишней.

Сработали быстро! Даже слишком быстро — считай, суток не прошло, а по нынешним-то временам и неделю ждать — это ещё недолго. Испугались? Или же, отчёт, что скорее всего, формальный, выверенный и гладкий до подозрительности. Но всё равно посмотреть стоило.

Я инстинктивно отметил детали. Парень был обычным казённым юнцом, фельдъегерем-письмоношей, и держался скромно, даже смущённо, будто сам не до конца понимал, какое значение имеет передаваемая им бумага. А вот папка была странная. Не перевязана бечёвкой, как это делали обычно, а перетянута узкой лентой сургуча, причём сургуч был надломлен в одном месте и потом, судя по виду, кое-как «залечен». Словно кто-то уже заглядывал внутрь, а затем поспешно заклеил всё обратно.

И ещё одна мелочь привлекла внимание.

На уголке папки я увидел аккуратный карандашный крестик. Я был почти уверен, что этот юнец его не ставил.

Я кивнул и полез в карман, выуживая мелкую монету — оставить парню на чай, за беготню и ранний визит. Но фельдъегерь вдруг спохватился, будто вспомнил что-то важное, и тоже полез в карман.

— Сударь, я чуть не забыл, — сказал он торопливо. — Мне также велели вот это передать… для господина ревизора.

Я сразу заметил, что этот пацан сильно нервничает, как будто гранату из кармана достает. Следом фельдъегерь, словно окончательно собравшись с духом, все-таки достал из кармана ещё какой-то маленький предмет и, помедлив, протянул его мне.

— Вот-с… просили передать господину ревизору, — сказал он, стараясь держаться почтительно, но голос у него при этом дрогнул.

Я принял вещицу и только потом опустил взгляд на ладонь. Это оказался тонкий обломок восковой свечи с пригоревшим, почерневшим фитилём. Обыкновенный огрызок, ничем не примечательный на первый взгляд, такой, какой обычно выбрасывают, не задумываясь, когда свеча догорела до конца. Я повертел его между пальцами, разглядывая неровный край воска, потёки, следы копоти, и не смог сходу уловить никакого смысла.

В голове мелькнуло лишь одно: что за бред и зачем ревизору эта оплавленная дрянь?

— Братец, — спросил я, подняв глаза, — а на что Алексею Михайловичу свеча-то оплавленная? Огарок негодный.

Но спросил я уже в пустоту. Юнец словно только этого и ждал. Он развернулся и почти бегом пошел к выходу со двора, не оглядываясь, будто только того и боялся, что его окликнут. Я посмотрел ему вслед, потом снова глянул на свечной обломок у себя на ладони и только пожал плечами.

— Ладно, — пробормотал я себе под нос. — Передам.

Главное было то, что ответ на запрос пришёл. А всё остальное… разберёмся.

Я подхватил поднос, под дно его, чтоб ловчей тащить было, сунул папку с бумагами и вернулся в комнату. Дверь была приоткрыта, и ещё с порога я услышал голос Алексея Михайловича. Он напевал, негромко, без особого таланта, но с явным удовольствием, уверенный, что его никто не слушает.

— Во поле берёза стояла,

Во поле кудрявая стояла…

Он сидел у стола, слегка покачивая ногой в такт, и в этот момент был не грозным государевым ревизором с печатями и полномочиями, а обычным мальчишкой, которого на короткое время отпустило напряжение последних дней.

— Люли-люли, стояла,

Люли-люли, стояла… — тянул он, чуть фальшивя.

Я остановился на мгновение, наблюдая за этой сценой, и вдруг ясно увидел его возраст, тот самый, который он так старательно прятал за строгим тоном и аккуратными формулировками. Совсем же ещё юнец, блин. Слишком юный для всего того, во что его уже успели втянуть.

Завидев меня, ревизор осекся и перестал петь, только смущенно заулыбался.

Я дружелюбно кивнул и молча вошёл, поставил поднос на стол и положил рядом папку с отчётом, а свечной огарок пока так и оставил у себя в руке, не зная, как и с каких слов начать.

Неудобных вопросов я задавать не стал. И так знал уже, по заверению Алексея Михайловича, что пение по утрам было ему необходимо для тренировки голосовых связок и вообще для «постановки дыхания». Он накануне даже признался мне, тоже всё смущаясь, что с юности мечтал заниматься чем-то подобным, да всё руки не доходили. Сначала была гимназия, потом служба, потом бумаги, бумаги и ещё раз бумаги, которые не оставляют места ни для голоса, ни для мечты.

— Так, ну и что ж нам тут на завтрак дают? — спросил он, подходя к столу. — Спасибо вам большое, Сергей Иванович, что вы на меня прихватили еду, а то я бы так и сидел, распеваясь на голодный желудок.

Я поставил поднос на стол и стал по порядку выкладывать завтрак. В центр поставил исходившую паром гречневую кашу, сваренную на молоке, хлеб пристроил и про молоко не забыл

Алексей Михайлович же сразу заметил парадные пряники, а рядом с ними — кусочек белёной яблочной пастилы.

— Особое, прямо скажем, к нам теперь отношение, — хмыкнул он, разглядывая угощение. — И маслица не пожалели, и сласти какие, словно детям на праздник, это всё хозяину в копеечку, конечно… да-а-а. Так просто этаким не угощают.

Он сел, взял ложку, но тут же обратил внимание на папку, которую я положил рядом со снедью, на безопасном расстоянии.

— А это у вас что? — спросил он, кивнув на бумаги.

— Только что вручили, — ответил я. — Фельдъегерь принёс отчёт, ответ на ваш запрос в уездную администрацию.

— Уже? Вот как, — протянул он и на мгновение задумался. — Ну что ж, значит, так и поступим. Однако и не пропадать же этим сокровищам…

— Именно так, — кивнул я. — Сначала завтрак, а затем бумаги.

— Вот да, вы правильно говорите, — охотно согласился ревизор. — На голодный желудок и мысли кривые.

Он тут же начал есть, аккуратно, но с явным аппетитом, и в этот момент мне вспомнилось то, о чём я едва не забыл. Я достал из кармана тонкий обломок восковой свечи и положил его на край подноса.

— Забыл, кстати, Алексей Михайлович, — сказал я. — Вам ещё вот это просили передать. Однако что бы это было, не подскажете ли?

Эффект был мгновенный и пугающе наглядный. Алексей Михайлович вздрогнул всем телом, словно его ударили током, и от резкого движения поднос накренился. Каша выплеснулась, забрызгав салоп и рукав сюртука, ложка с глухим звоном упала на пол.

Вместе с кашей он будто уронил и лицо. В долю секунды исчезла вся чиновничья собранность. На его лице остался лишь голый, неподдельный страх.

Приглашаю в мой соавторский проект с Денисом Старым:

В 1994 году Народный учитель СССР, умер. Очнулся в Российской империи, в 1810-м, в теле учителя-изгоя. Предстоит драка, за умы, за страну:

https://author.today/reader/546410