К нам едет… Ревизор!

Глава 16

Человек вздрогнул, обернулся — и я сразу понял, что ошибся. Это была она.

Анастасия. Только теперь не та девушка у аптеки, в платке и аккуратном платье, а будто бы парнишка-недоросль в рабочей одежде.

Девчонка узнала меня мгновенно. Это было видно по тому, как у неё на секунду вытянулось лицо и как она перехватила топор покрепче, явно испугавшись.

— Вы? — резко бросила она. — Что вам здесь нужно? Я уже всё сказала вашему начальнику, и моё решение не изменится.

Говоря это, она продолжила работать. Снова подняла топор, снова ударила, но промахнулась, только надколов чурбак. Прошипела что-то сквозь зубы и попыталась добить. Выходило у неё плохо, девчонка, безусловно, устала, уже намучилась.

Я понял, что если сейчас начну объясняться, она меня просто не станет слушать. Поэтому просто подошел ближе, не спрашивая, взял следующий чурбак, перехватил у неё топор и одним уверенным ударом расколол полено надвое.

Потом ещё одно.

И ещё.

Тяжёлую работу я знал.

— Я не от Голощапова, — спокойно заверил я, продолжая колоть дрова, не глядя на Анастасию. — И не по его поручению.

Девчонка замерла и посмотрела на меня настороженно, все еще с недоверием, но без прежней резкости.

— А тогда откуда вы знаете, где я живу? — спросила она. — Сюда просто так не приходят.

Врать ей я не собирался. Здесь ложь была бы ошибкой.

— От доктора Татищева, — прямо ответил я. — Из его записей.

Настя нахмурилась, а потом в её взгляде мелькнула тревога. Это имя её тоже не утешило.

— Доктора? — переспросила она. — Зачем… — и тут же осеклась. — Что вам от меня нужно?

Я расколол ещё одно бревно, дал ему упасть в аккуратную поленницу и повернулся к ней. Сейчас нельзя сказать лишнее или заговорить резко, не то разговор закончится прежде, чем начнётся.

— Я, сударыня, при ревизоре Алексее Михайловиче, — объяснил я. — Алексей Михайлович прибыл сюда для проведения ревизии уезда и обратил внимание на одно обстоятельство, которое не даёт ему покоя. На отсутствие хинина.

Девчонка растерянно захлопала глазами, сбивая подступившие слезы. Я тем временем снова поднял топор и расколол ещё одно бревно, потом ещё. Работа шла споро, и за короткое время у стены сарая выросла ровная куча заготовленных дров.

Когда я закончил, прошло, наверное, минут двадцать. Я воткнул топор в колоду, стряхнул с ладоней щепу и снова обернулся к ней.

— Полагаю, — продолжил я, — что в ваших же интересах рассказать всё, что вы знаете об этом деле. Ведь не просто же так вы ходили к аптекарю и, смею сказать, упрашивали его

Анастасия не ответила сразу, только кивнула, едва заметно, стеснённо. Её взгляд скользнул по аккуратно сложенным дровам, потом вернулся ко мне. В ее глазах почти исчезла прежняя настороженность и появилась только усталость и осторожная благодарность.

— Спасибо вам… — шепнула Настя. — За помощь. За подарок ваш, — я было мотнул головой, мол, я тут не за благодарностями, но она продолжила: — и теперь за дрова. Для меня это и вправду мучение, одной-то, а братец… — она осеклась.

Филиппова замерла, словно испугавшись собственной откровенности, и на секунду задумалась, собираясь с мыслями.

— А что до вашего предложения… — она снова запнулась, сжала пальцы, потом решительно выдохнула. — Давайте зайдём в дом. Если у вас, конечно, есть время. Выпьем чаю и поговорим там.

Мы вошли в дом, дверь закрылась с усталым скрежетом, как будто и она давно привыкла открываться и закрываться без всякой надежды на починку. Внутри было сумрачно, пахло сыростью, старым деревом и чуть подгоревшей золой.

Дом рассказывал всё ту же повесть о том, что явно знавал другие времена: потолочные балки потемнели от лет и копоти, в углах тянулась паутина, а половые доски местами просели так, что при каждом шаге отзывались тихим, но тревожным скрипом. Штукатурка на стенах местами отвалилась, обнажив дранку, а там, где когда-то висели образа, остались только более светлые пятна, как память о прежнем порядке. Сами образа наверняка уже были проданы…

Анастасия молча провела меня в кухню, и я по дороге всё оглядывался, отмечая про себя, как многое здесь держится на одном лишь честном слове.

Кухня была самой тёплой и, видно, самой обжитой частью дома. У стены стояла русская печь, старая, с потрескавшимся устьем. На чугунной заслонке висела тряпка, пропитанная копотью. Рядом стоял деревянный стол, выскобленный до белизны, но с глубокими зарубками от ножа. Подле стола имелась пара табуретов, разномастных, явно собранных не в одно время. Окно было затянуто мутным стеклом, в раме проглядывались щели, забитые паклей.

— Проходите, — негромко сказала Настя.

Девчонка тут же засуетилась, будто тишина её тяготила. Она поставила на лавку медный самовар, потёртый, с вмятинами, но чистый. Начала возиться с лучиной и углями.

Пока она хлопотала, я заметил, что под печной трубой капает: тонкая струйка воды медленно стекала по стене и собиралась в жестяной миске на полу. Видно было, что дымоход где-то дал течь, и при каждом дожде или оттепели вода находила сюда дорогу.

— Опять течёт, — с досадой сказала она, заметив мой взгляд. — Как ни замазывай, всё равно… Я уж и глиной пробовала, и тряпьём, да всё без толку.

Я не стал ничего говорить, просто снял с гвоздя старую кочергу, подтащил к печи лавку и, осмотрев трещину, подбил отставший кирпич, утрамбовал глину, которую нашёл тут же, в корыте. В оконцовке подпер место обломком доски. Работа была грубая, временная, но главное, что капли вскоре перестали срываться вниз.

— Чай готов, — сказала Настя, оборачиваясь, и только тут увидела, что я делаю.

Она остановилась, будто не веря глазам, и вдруг залилась краской, от шеи до самых ушей.

— Господи… да что же это… Мне и отблагодарить-то вас нечем…

— Не нужно ничего, — заверил я, слезая с лавки. — Я не за этим сюда пришёл.

Мы сели за стол. Настя поставила между нами самовар, разлила чай в простые чашки с потускневшим синим узором. Заботливо выложила на блюдце несколько баранок и кусок чёрного хлеба.

Посуды было немного, но вся она была чистой, аккуратно расставленной. Порядок здесь явно был не просто затверженной привычкой. Это был тот последний островок стабильности, за который крепко держались.

— Простите, что принимаю вас в таком виде, — смущенно сказала девчонка, присаживаясь напротив и то и дело поглядывая по сторонам, словно извиняясь за каждую трещину. — Тут всё на мне… дом, брат, хозяйство… — она осеклась и вздохнула. — Не так мы жили раньше.

— Мне ничто не в тягость, — заверил я Настю. — Поверьте, я видел куда худшие места.

Девчонка горько улыбнулась и сделала глоток чая, но всё-таки руки у неё заметно дрожали от усталости и волнения. Я дал ей несколько мгновений, а потом осторожно вернул разговор к тому, ради чего пришёл.

— Анастасия, давайте всё-таки вернёмся к вопросу хинина.

Настя не ответила сразу. Долго смотрела в чашку, потом на самовар. Наконец, она подняла глаза, и в них блестели слезы, готовые вот-вот сорваться.

— Нет, — прошептала Настя. — Вам лучше уйти. Я… благодарна за ту помощь, что вы оказали, но больше никакая мне не нужна. У господина ревизора, верно, есть дела куда важнее, чем мои беды.

Настя сидела напротив, сжав ладонями горячую чашку, всё напряженная, как струна. Я видел, что она уже сказала себе «нет» и теперь держится за это слово из последних сил, потому что другого выхода у неё просто не было.

— Безусловно, я могу уйти хоть сейчас, — невозмутимо заверил я, словно речь шла о пустяке. — Могу встать, поблагодарить вас за чай и выйти за дверь. Только вот ваш брат всё ещё нездоров, так? И в следующий раз может случиться, что вы просто не сумеете достать для него лекарство.

Девчонка вздрогнула, резко, всем телом, и на мгновение опустила глаза. Она слишком хорошо понимала, что я всё это говорю не ради красного словца. Не пугаю, а просто обрисовываю то, что оне просто может произойти — что случится рано или поздно, если ничего не изменить.

Я выждал пару секунд и продолжил, не отступая.

— И кроме того, мне известно, что у вас есть определённые сложности с городским главой, — обозначил я свою осведомленность, наблюдая за её лицом. — Я понимаю, что сама по себе ваша история может и не входить в прямую компетенцию Алексея Михайловича. Но бывает так, что люди помогают друг другу не из жалости, а, скажем так, по разумному расчёту. Вы поможете ревизору решить те задачи, ради которых он сюда прибыл, а он, в свою очередь, поспособствует вам с вашими. Теми, что для вас сейчас жизненно важны.

Настя молчала долго. Так долго, что я уже решил, что переборщил. И даже закаралась мысль, что если б я не подарил тогда ей ту склянку с хинином, теперь она была б сговорчивее. Впрочем, я тут же прогнал её прочь, и в ту самую секунду девчонка спохватилась и, будто спасаясь от собственных вопросов и страхов, протянула руку к самовару.

— Вам ещё чаю? — спросила Настя, слишком поспешно. — Он ещё горячий. И… — она кивнула на блюдце, — сушки возьмите, если хотите.

— Благодарю, — ответил я и позволил ей налить мне ещё.

Управившись, Настя снова села, обхватив чашку, и только тогда, тяжело вздохнув, заговорила шёпотом.

— Я не знаю, что именно вам известно, — сказала Анастасия, — но всё это… не совсем так, как может показаться со стороны.

Она замолчала, поерзала на жестком старом табурете, потом добавила ещё тише:

— Только вы должны понимать… за такие разговоры сюда уже приходили. И не раз.

Я поднял взгляд и вскинул бровь.

— Кто? — спросил я.

— Не городовые, — ответила Настя, зажевав губу. — Люди без формы. А после них… — она сглотнула, — после них всегда кто-нибудь из управы появлялся.

— И после этого вам вежливо напоминали, — уточнил я, — что молчание полезнее для здоровья?

Настя поспешно кивнула. Я же отставил чашку в сторону и сложил руки на столешнице, чуть поддавшись вперед.

— Тогда, Анастасия, молчать вам уже поздно.

Я не стал торопить девчонку и навязывать ход разговора, понимая, что сейчас для неё важнее не мои вопросы, а чувство, что она сама управляет тем, что будет сказано. Поэтому я наклонился еще чуть ближе.

— Так, может быть, вы мне всё-таки расскажете, как дела обстоят на самом деле? — спросил я мягко. — Даю вам слово: если пойму, что помочь вам не в силах, то я просто забуду всё, что вы сейчас скажете, и вы больше никогда меня не увидите.

Я сознательно не обмолвился ни словом о разговоре с извозчиком и о том, что уже знаю о родстве Филипповой с городским главой. Пусть сама всё расскажет, так, как на то решится.

Анастасия долго молчала, глядя на потемневшую от времени стену, где штукатурка осыпалась тонкой паутиной.

— Если я скажу… вы потом не уйдёте? — решилась она.

— Уйду только в одном случае, — твердо ответил я. — Если пойму, что вы меня обманываете.

Настя медленно моргнула, будто соглашаясь с каким-то собственным внутренним решением, и, наконец, продолжила.

— Голощапов… — губы Насти скривились, будто это имя само по себе было для неё неприятно тяжёлым. — Он мне… дядя, но не по крови. Фамилии у нас разные — он приемный, дедушка установил его, потому что его отец погиб на войне… и он носит фамилию своего кровного отца. А мой отец был законнорождённым сыном, с фамилией и правами. И сколько я себя помню, между ними всегда была глухая вражда, копившаяся и с годами только крепнувшая.

Настя то и дело пыталась унять дрожь в теле, сцепляя то сцепляя пальцы, то пристраивая руки на колени.

— Голощапов всю жизнь завидовал отцу, — поделилась она. — Завидовал тому, что тот служил по-настоящему, что дослужился до головы и при этом его уважали. Но главной была всё-таки должность. Для дяди это было как плевок в лицо.

Она перевела дыхание и продолжила:

— А потом… отец ушёл на Кавказ добровольно. Он всю жизнь служил в армии и считал, что, раз там война, иначе поступить не может. Сказал, что не станет прятаться за должностью, когда других посылают под пули.

Настя часто заморгала, сопротивляясь тому, чтобы по щекам хлынули слезы.

— Папа не вернулся, — сдавленно прошептала Анастасия.

Я слушал её молча, понимая, как тяжело ей говорить об этих скорбных событиях.

— После того как отец погиб, — продолжила Настя, — всё случилось очень быстро. Слишком быстро, чтобы это было случайностью. Человек, которого назначили вместо папы, продержался на должности недолго. Заболел внезапно и умер. А других кандидатов… — она пожала плечами. — Их будто и не было. Так Голощапов и оказался во главе уезда.

Настя усмехнулась и как будто бы виновато развела руками.

— И тогда дядя начал делать то, чего не мог сделать при отце. Отыгрываться… на нас, живых. Сначала он пришёл к матери. Вежливо, чинно. Предложил ей руку и сердце. Сказал, что так будет проще: поместье под защитой, дети, мол, при семье, и всё «по закону». Мама согласилась… — Настя на мгновение замолчала, будто ей поперек горла встал ком. — Она ведь хрупкая была женщина и понимала, что одной тянуть хозяйство невозможно.

Я кивнул, чтобы она видела — я понимаю, о чём речь, и здесь не требуется оправданий.

— А потом появилось условие, — продолжила девчонка. — Он сказал, что дети ему не нужны. Что-либо она выходит за него и «отказывается» от нас, либо… — Анастасия не договорила, и это «либо» тяжело повисло в воздухе. — Мама отказалась.

Она вздохнула, сильнее стиснула коленки и подняла на меня глаза.

— И вот тогда он принялся действовать по-настоящему. Дядя начал писать бумаги…

— Бумаги? — уточнил я, хотя и так уже понимал, что она имеет в виду.

— Да, — подтвердила Настя. — Сначала в опеку. Потом в суд. Потом в казённую палату. И после каждого его письма у нас что-то исчезало из отцовских привилегий… а добавлялись только лишь обязанности и проблемы.

Настя горько усмехнулась.

— Мама от этого всего просто сгорела, быстро умерла… А он не остановился, теперь он судится уже с нами за это поместье. Говорит, что как законный муж имеет право. А месяц назад мне прямо сказали, что-либо я подпишу бумаги, либо аптекарь перестанет «находить» лекарство.

Я невольно стиснул кулаки, но внешне остался спокоен.

— Сейчас на имение уже наложен арест, — пояснила девчонка. — Всё «по правилам». И выплаты, которые матери полагались после смерти отца, тоже заморозили.

Настя говорила дальше уже куда увереннее, будто, начав рассказ, перестала бояться собственных слов. Я же постепенно примерял в голове историю её жизни к тому, как здесь, в 1864 году, действительно работает наследство и власть.

— По закону, — сказала Анастасия, — после смерти матери выплаты должны были перейти нам, детям. Пенсия отца, его содержание как отставного офицера… всё это полагалось семье. Но Голощапов подал прошение, будто бы вступление в наследство «сомнительно», и пока дело не будет «уточнено», выплаты приостановлены. А уточнять такой человек как он может сколько угодно. У него там свои люди, и от того бумаги ходят кругами, возвращаются на доработку, а мы живём без копейки.

Я кивнул, понимая, что споры о праве опеки, приостановка выдач до выяснения — вполне законные рычаги, которыми и вправду можно было душить годами.

— И он предложил вам выход, — сказал я.

— Да, — ответила Настя. — Он сказал прямо, что если я подпишу отказ от поместья в его пользу, то тогда он не станет препятствовать выплатам. Более того, позволит мне получать отцовскую пенсию. И ведь как сказал — будто из милости! Не подпишу — всё останется как есть.

Она пошевелила носиком, снова стараясь сдержать слезы.

— А без этих денег мы не выживем, — выдохнула она.

Склонила голову, и я заметил, как с кончика ее носа всё-таки сорвалась слеза, упала на пол и затерялась меж щелей досок.

Я помолчал, а затем осторожно задал вопрос, который всё это время крутился у меня в голове:

— А брат? Что с ним случилось? Почему ему теперь так нужен хинин?

Анастасия вздрогнула, подобралась.

— После смерти мамы нам нужно было на что-то жить, — пояснила она. — Я хозяйство тянула, как могла, но этого мало. А братец… он ведь всегда был ловкий, сильный, ему нравились всякие трюки. Когда в уезд приехал цирк, он пошёл туда подрабатывать, так — помощником, акробатом на подхвате.

Она сглотнула, будто бы проталкивая ком, вставший поперек горла.

— Месяц назад он сорвался и сильно разбился. Жив остался, но… — девчонка махнула рукой. — Лихорадка, воспаление, боли… доктор сказал, что без хинина не вытянуть. И вот тогда Голощапов и… он думает, что если брат не поправится, я быстрее стану сговорчивой и подпишу всё, что он положит на стол.

Я стиснул зубы, стараясь не выдать себя. Внутри всё кипело.

Вот же мразь… мерзавец, у которого не осталось ничего человеческого, ни страха перед Богом, ни жалости к живым. Давить через бумаги — это одно, но давить через больного брата, через лекарство… за такое в моём времени не просто снимали с должности. За такое ломали судьбы тем, кто считал себя неприкосновенным.

Девчонка же, едва закончив говорить, сразу вся как-то осунулась. Коротко пожала плечами, стараясь выглядеть деловой и даже будто бы безразличной, но слёзы всё равно блестели в глазах, и она сердито смахнула их ладонью.

— Вот такой у меня рассказ, и я прекрасно понимаю, что вы мне ничем не сможете помочь. У моего дяди здесь всё в руках, всё будто бы в кулаке он держит. Боюсь, с этим не справится даже ревизор. Сколько их сюда уже приезжало — толку ноль. Более того… — Настя замялась, затем всё-таки договорила: — В прошлом году один ревизор тут и вовсе сгорел. Именно так, насмерть. Пожар, несчастный случай, никто никого не обвинял. Но… вы же понимаете, как это бывает.

Настя посмотрела на меня так, словно ждала, что вот сейчас я вежливо кивну, посочувствую и уйду, как все остальные. Я же в этот момент особенно отчётливо понял, почему именно такие истории нельзя оставлять без последствий.

Такие вот истории были примером ответа на вопрос, почему нельзя закрывать глаза даже тогда, когда кажется, что речь идёт о мелочи. О подписи задним числом или о бумаге, которую, мол, «потом исправят». О записи, которую «лучше не трогать»…

Такие вот ошибки почти никогда не выглядят как преступление сразу. Сегодня кто-то махнул рукой, завтра промолчал, а послезавтра еще кто-то решил, что не его дело. Вот только потом этот снежный ком из недописанных букв и несочтенных цифр ломал судьбы.

Я молчал с минуту, переваривая это все внутри себя.

— Именно для того, чтобы этого не было, — наконец, заговорил я, — господин ревизор и прибыл в уезд. Я предлагаю вам помощь, Анастасия. Но если мы действительно начнём ворошить это осиное гнездо, мне понадобится ваше живое содействие.