Кафедра-4

Глава 2

Не откладывая дело в долгий ящик, на первых же выходных посетил дворец Яриных.

— Ну и чего припёрся? — неприветливо встретила меня Алтайская Ведьма. — Я же сказала, чтобы без повода не появлялся. Не стоит тебе сейчас рядом с Веркой находиться.

— Как у неё дела? — сразу же поинтересовался я.

— Продвигаются, но медленно, — неохотно ответила старуха. — Я же почти вслепую работаю, ибо до меня такое никто не делал. Тут как: чуть поторопишься, и можно фатальную ошибку совершить.

— Понял. Ошибок нам не надо. А с Дуней что?

— До неё пока руки не доходят, — призналась княгиня. — Слишком много всего сразу навалилось. Верка, преподавание в Академии. В ней, хотя и не каждый день теперь появляюсь, но напряжение и отдача сил серьёзные. Столько олухов на высокий уровень Дара выводить — это тебе, Родя, не за партой спать.

— Вот именно о трудностях и хотел поговорить, — объяснил я свой визит. — Уже неделю не за партой, а за проклятущей доской стою. И получается у меня с преподаванием, мягко выражаясь, не очень.

— Мозгов не хватает? Знаний? А чего тогда лез?

— Всё имеется, кроме опыта. Мало самому знать, ещё нужно уметь донести свои знания… Ну, или хотя бы силой вбить в шальные студенческие головы. Ректор посоветовал с профессором Гладышевой на этот счёт поговорить. Она до меня была самой молодой училкой на кафедре и должна помнить, как обуздать неуправляемое стадо ученичков. Если Анна Юльевна в состоянии нормально общаться, я бы с ней посоветовался. Ну и просто так проведать не помешает ни ей, ни мне. Всё же не чужие люди.

— А вот к ней пущу с удовольствием, — неожиданно расплылась в улыбке Алтайская Ведьма. — Твоя профессорша на глазах сил набирается, только психологически в себе замкнулась. Отвечает вроде бы вежливо, разговоры всякие поддерживает, но пустая она внутри. Чувств не вижу. Ну а ты, Булатов, выбесишь кого угодно. Хоть гнев, хоть радость: нам сейчас любая встряска на пользу будет.

— Лучше есаула Кудрявого к этому привлечь. У них же там любовь, поэтому…

— Не выйдет, — перебила меня Ярина. — Анька попросила, чтобы я его не пускала. Что-то в девке сломалось. Чувствует себя опозоренной и ещё с кучей иных комплексов. Ты уж расстарайся, Родион. Вдарь ей по мозгам хорошенько. Только не Даром, а именно словом. Заставь бороться.

— Попытаюсь, — неуверенного согласился я, услышав такие подробности. — Прямо сегодня и начну. Но перед этим не поведаете ли чего-нибудь новенького? А то чувство, что меня все избегают. Даже друзья-студенты в Академии о всяких глупостях болтают, явно избегая более серьёзных тем из своей жизни. Ощущение, будто в вакууме нахожусь.

— Не избегают, — призналась старуха. — И у претендентов на трон идей, как тебя пристроить, хватает. И твои дружки тоже в бой рвутся. Но я им приказала тебя временно не трогать. Иначе посерединке порвёшься, совмещая всё и сразу. Вот освоишься немного на кафедре, тогда и иными делами займёмся.

— Наверное, правильно решили, — вздохнул я. — Голова постоянно забита подготовкой к урокам.

— Долго включаешься, — попеняла Алтайская Ведьма. — Уже должен был всех к ногтю прижать.

— Я воспитывался в ином учебном заведении, и там преподаватели не церемонились, как ваши. Но если я также начну себя вести, то половина студентов на корм червей пойдёт. Выживут лишь физически и психологически сильные. Боюсь, такая статистика государственным ведомствам не понравится. Да и аристократические Рода… Мигом, сопли по розовым щёчкам размазывая, побегут детишки с родителями жаловаться на страшного Булатова. Уже побежали, хотя я ещё добрый. У нас в Академии вообще кого готовят? По мне, так не бойцов, а слюнтяев!

— Ишь, разошёлся, — усмехнулась Ярина. — Чую, что за живое тебя крепко задели. Хотя я тоже считаю, что слишком много воли знатным фамилиям дают. Лезут, в учебный процесс вмешиваются. Я уже троих возмущённых высокопоставленных папаш по стенкам размазала, хотя в уставе Академии чёрным по белому написано, что во время занятий студенты все равны, несмотря на происхождение.

— Вы же — княгиня. У вас возможности иные. А как мне выкрутиться?

— Тоже верно, Родион. Тут тебе реально с профессором Гладышевой поговорить надо. Я уверена, что ей много шишек с аристократами понабивать пришлось. Раз до сих пор не уволили, значит, справилась с ними Анна.

Мы прошли в комнату Гладышевой. Анна Юльевна действительно за последнее время стало выглядеть намного лучше. Несмотря на тёмные круги под глазами, болезненную худобу и землистый цвет лица, она перестала напоминать живого мертвеца. К тому же уже сидела в кресле и даже с трудом поднялась на ноги при нашем появлении. Только вот взгляд был какой-то пустой, равнодушный. И улыбка ненатуральная, вымученная.

— Родион, рада тебя видеть, — словно механическая кукла поприветствовала меня профессор. — Я знаю, что именно ты мой спаситель из Преисподней. Спасибо.

— Да не за что! — сделав беспечный вид, отмахнулся я. — Обращайтесь, если нужно. Как здоровьице.

— Бывало и хуже. Теперь хотя бы появилась надежда на выздоровление. Как поживаете без меня?

— Шикарно живём! Я теперь вас в Академии замещаю. Игнатьич тоже больше не дёргается. Вчера с ним всю ночь в ресторане кутили. Повеселились на славу, так что за есаула не переживайте! — бодро соврал я.

— В ресторане? Всю ночь? — нахмурилась Анна Юльевна. — Замечательно. Хорошо, что такие отходчивые.

— Ну а чего ещё делать? Вам на расстоянии помочь не можем, а жизнь всего лишь одна дана, и нужно ценить каждую её минуту.

— Согласна… И как с утра у Ивана Игнатьевича головушка? Не сильно болит?

— Не знаю. Я раньше уехал, а Кудрявый остался.

— Один?

— Ну… — сделал я смущённую морду. — Не переживайте так! Это всё несерьёзно у него. Прилетели бабочки ночные и улетели поутру. А вас он помнит и ценит. Только немного расслабиться, забыться хочет.

— Значит, «расслабиться» ему подавай? — начала закипать Гладышева. — А я думала, что… Впрочем, неважно. Пусть живёт как хочет. Друг познаётся в беде. К сожалению, есаул проверку не прошёл.

— Вот вы прямо как он говорите.

— Не поняла, Родион.

— Чего тут непонятного? Есаул долго мучился, что его к вам не пускают. Светлана Кузьминична вначале лихо отбивалась от настырного казака, а потом ему и заявила, что лично вы не хотите видеть Кудрявого. Ну тут его и накрыло. Говорит, что зачем такая баба нужна, которая мужику не доверяет. И раз вам плевать, то и ему отныне плевать тоже.

— Глупости! Мне не было плевать до твоего сегодняшнего визита! Просто я… Просто я не хочу выглядеть в глазах Ивана калекой! Жалким подобием той, которой этот мерзавец недавно в вечной любви клялся! Видеть его больше не хочу! Так и передай!

— Так уже передали. Лично княгиня Ярина. Оттого и загулял, — начал тупо объяснять я, с удовлетворением впервые увидев в глазах Гладышевой хоть какие-то эмоции. — Чё не так-то?

— Это другое!

— Какое «другое»? Думаете ведь тоже исключительно о себе. По мне: не хочешь видеть, значит, не хочешь. Игнатьич тоже так считает. Теперь клин клином вышибает, пытаясь голову в порядок привести после отставки с поста вашего ухажёра. У него тоже это самое ваше «другое»? Или другое, но не такое?

— У меня были на то причины! И я их тебе только что сказала!

— Ну, я услышал. А откуда Игнатьичу про них знать? Получается, он тоже не без причин в загул ушёл. И передавать Кудрявому ничего не буду. Ещё не хватало в ваши отношения влезать. Я студент… Даже не просто студент, а почти самый настоящий преподаватель в Академии! Так что купидончиком подрабатывать не собираюсь. Хватит.

— Тут я с Родей согласна, — подала голос прислонившаяся к стене и с удовольствием слушавшая нашу полемику Алтайская Ведьма. — Ты со своим полюбовничком лаяться собралась? Так делай это без посредников. А то вы оба как бы чистенькими останетесь, всю грязь на бедного Булатова вылив. Потом вдруг помиритесь, и окажется Родион виноватым, так как где-то неправильно передал слова или интонации. Имей сострадание к бедному мальчику.

— Все вы тут… — сквозь зубы процедила Анна Юльевна, явно перейдя из отрешённого состояние в бешенство. — Хорошо! Если этот подлец и прощелыга Кудрявый осмелится показаться мне на глаза, то пусть завтра приходит! Уж я ему, потаскуну, всё без утайки выскажу! А сейчас уйдите! Я устала и хочу побыть одна!

— Ну ты, Родя, и сволочной человечишка! — весело упрекнула меня Ярина, как только мы снова оказались в её кабинете. — Дружка оклеветал, перед зазнобой подставил!

— Ради дела могу побыть и сволочным, — нисколько не смутился я. — Но вы заметили, как Гладышева резко ожила? Значит, просьбу вашу выполнил, достучавшись до её эмоций. А с Игнатьичем сегодня переговорю, чтобы знал, какая буря его ожидает. Он поймёт и не обидится… Хотя, может сначала и по уху заехать, сразу не разобравшись. И заметьте, что я ради помощи вам отставил в сторону личный интерес, ради которого и пришёл к Гладышевой. Так что цените… Ну, и ещё должны будете.

— Мы, Родион, так теперь повязаны, что не о долгах говорить. Но ты прав: проняло Аньку знатно. Она девка гордая, поэтому может внутренне надломиться, но никому не позволит вытирать о себя ноги. Теперь верю, что ты достаточно долго живёшь. Двадцатилетний несмышлёный сопляк стал бы утешать нашу потерпевшую, а не цинично наотмашь бить.

— Ну а как ещё заставить эмоционально проснуться? Тем более всегда легче разозлить, чем уговорить искренне возлюбить ближнего своего.

Вечером я заявился к есаулу Кудрявому. Тот сидел на кухне своей квартиры и откровенно хандрил вместе с едва початой бутылкой коньяка.

— Будешь, Родя? — тоскливо спросил он.

— Нет. И тебе не советую. Игнатьич, тут вот какой манёвр намечается…

Пересказ моей встречи с Гладышевой вызвал вполне ожидаемый всплеск гнева с последующей попыткой дать «гаду Булатову» по лицу. Естественно, войдя в ускорение, я не позволил Игнатьичу испортить мой светлый лик фингалом. Минут через пять, задолбавшись гоняться за мной, вспыльчивый казак успокоился и начал думать не эмоциями, а головой.

— Родька! Не маячь у дверей! — сурово произнёс он, тяжело опустившись на стул. — Не боись, руки пачкать о тебя не хочу. Просто желаю выяснить причину твоего подлого поступка.

— Вообще-то и не думал бояться, — спокойно ответил я, но на всякий случай остался стоять в дверном проёме. — А вот в подлости зря меня обвиняешь. Нужно было эмоционально раскачать училку Аннушку, а то в ней искра пропала.

— Зато теперь полыхнёт так, что все наши с ней отношения сгорят. И ведь я ж ни в чём не виноват!

— Завтра увидим. Игнатьич, так нужно для дела было. Гладышева совсем в ментальном плане полумёртвой была. И это не Алтайская Ведьма тебе запрещала навестить Анну Юльевну, а сама она.

— Чушь! Аня ни за что бы…

— Ей-богу, не вру! Зуб даю! Твой, естественно. И, как уже сказал, завтра встретишься с Гладышевой. Прошу очень: подыграй немного. Дай ей распалиться ещё больше. Обвини в равнодушии, нелюбви и во всех остальных грехах. Мол, на кобелиность тебя сподвигла сама Гладышева. Ну, а потом вали всё на меня. Я подтвержу, что выдумал историю с твоим загулом. Алтайская Ведьма тоже в стороне не останется. Это даст Анне Юльевне иные эмоции: положительные.

Она облегчённо выдохнет и обрадуется, что ты не бабник и по-прежнему верен ей. А потом уже включай всё своё обаяние и попытайся охмурить даму сердца, как делал это не единожды. Ручки там облобызай или уста сахарные. Коленями паркет отполируй. Слёзки осуши.

— Не ёрничай! Не дорос! — рыкнул на меня Игнатьич уже без злости в голосе. — Вот подсуропили вы мне проблему! Это ж самое поганое занятие — перед бабой извиняться. Особенно, когда не в чем. Но ради Аннушки… Ладно, побуду мальчиком для битья. Во сколько завтра выезжаем?

— Часиков в десять утра. Мне кроме ваших забот, ещё свои решать надо. А день-то не резиновый! Ещё вопросы остались?

— Уйди с глаз моих. И чтобы до утра не появлялся.

На завтра ровно в назначенное время есаул предстал во всей красе, нацепив парадную форму со всеми медалями.

— Красавец! — дружелюбно прокомментировал я. — А чего саблю не взял? С ней видок ещё более представительным был бы.

— Чтобы меня моим же оружием и полоснули сгоряча? — огрызнулся Кудрявый, явно не разделяя хорошего настроения. — Увольте!

— Главное, чтобы Гладышева тебя не уволила. Остальное переживёшь.

Приехав во дворец Яриной, мы сразу же направились к покоям Анны Юльевны. Как только слегка взбледнувший Игнатьич исчез в них, оставив меня стоять в коридоре, я приложил ухо к замочной скважине, чтобы не пропустить момент своего эффектного появления.

— Стыдобище! — неожиданно послышалось за спиной шипение Алтайской Ведьмы. — Взрослый человек, будущий аристократ, а подслушиваешь, словно последняя прачка.

— Мне для дела… Ну и интересно тоже, как Игнатьич свою роль отыграет, а потом выкручиваться начнёт.

— Всем интересно. Только не стоит на виду у слуг так позориться. Пойдём в соседнюю комнату. Там через вентиляционную дырку будет всё отчётливо слышно. Представление ожидается занятное. Я даже семечек с собой прихватила.

Предчувствия нас не обманули. Вначале парочка с азартом ругалась. Несколько раз был слышен звон разбитой посуды. Причём колошматила её не только Гладышева, но и есаул, серьёзно, со всеми эмоциями вжившийся в роль отвергнутого «равнодушной стервой» любовника.

— Страстные! — уважительно произнесла Алтайская Ведьма, сплёвывая шелуху на поднос. — Я в молодости такой же была. А ты, Родя?

— Предпочитал холодную ярость. Она думать не мешает. О… — прислушавшись, взял я очередную семечку. — Кажись, от боевых действий к переговорам переходят. Не отвлекайте, Светлана Кузьминична. На «бис» ведь не исполнят.

Дальше началось довольно бурные, но уже внятные объяснения обеих противоборствующих сторон. Всё внезапно закончилось признанием Кудрявого, что он нигде не шлялся и шлюх к себе не водил.

— Пора вмешиваться! — встал я со стула.

— Обожди, Родька. Там без нас пока справляются, — поговорила Ярина.

Старуха была права. Эта часть разговора оказалась не такой интересной, только главное было достигнуто: Анна Юльевна поняла причину постановки. Правда, разозлилась на всех ещё больше. Но смышлёный казак быстро стал виниться. А потом, судя по звукам, перешёл в наступление уже иного рода и закрыл ротик подруги поцелуем. Ай да смельчак, Кудрявый! Не побоялся, что гневная барышня ему губу откусит! И ведь несколько звонких пощёчин не остановили Игнатьича!

— Всё. Пойдём, — встала со своего места Алтайская Ведьма. — Дальше уже не нашего с тобой ума дело намечается. Да и стара я уже эротические воздыхания слушать… Сама не пойму отчего: то ли с возрастом мораль в душе проснулась, то ли завидно, что больше так сама не могу.

Тем более глазка нет, и подсмотреть нельзя. А без этого какой интерес? Ни предметно возмутиться грехопадением, ни дельных советов дать… Скукотища! Через часик вернёмся к нашим голубкам. Раньше нет смысла. Давай-ка пока тебя обследую. Проверю, не возрождается ли погань в твоём Даре.

В чём-то я был согласен, поэтому безропотно покинул комнату. Ровно через час мы явились снова, деликатно постучав в дверь Гладышевой. Игнатьич и Анна Юльевна были в приличном виде и источали из себя довольное умиротворение. Но, судя по всклокоченным волосам и лёгкой небрежности в одежде, примирение было не только на словах.

— Ну что? Сладилось? — иронично поинтересовалась Ярина. — Да не красней ты так, Анна! Дело молодое!

— Всё равно я на вас зла, — ответила женщина. — Это подло и не очень этично.

— А ты, девка, хоть ногти себе отгрызи от злости, но головой думать начинай. Плевать мне на твои душевные страдания. Главное, что к жизни вернулась. И в этом плане очень хорошо крепкий мужской… э-э-э-э… Крепкая мужская рука помогает. По себе знаю. Вон, даже щёчки зарумянились и в глазах огоньки зажглись! А то ведь бледная была, как поганка. Теперь наше лечение быстрее пойдёт.

— Готов оказывать в нём любое содействие! — лихо закрутив ус, довольно доложил Кудрявый. — И словом, и делом!

— Уже оказал. Но наведываться к зазнобе своей можешь хоть каждый день. А сейчас вертайся домой. Тут и без тебя забот невпроворот. Ох… — вздохнула Ярина. — Не дворец, а проходной дом какой-то. Жила же себе спокойно в глуши, а теперь все постоянно мои нервы испытывают.