Как сражалась революция. Том 2. 1919–1920 гг.

Глава XV Преследование армий противника и ликвидация их ^{Схема № 3}

Златоустовское и орловское сражения, разделённые между собою четырёхмесячным промежутком, явились поворотными пунктами кампаний на Восточном и Южном фронтах в 1919 г.

Материальный и главным образом моральный развал армий противника, явившийся, помимо всех прочих причин, результатом этих сражений, знаменовал собою начало конца дела белых на главнейших театрах гражданской войны.

Военное поражение усугублялось картиной всеобщего развала в тылу.

Центробежные силы, бурно вырвавшись наружу, окончательно расшатывали последние скрепы насквозь прогнившего государственного аппарата белых.

В таком положении агония белых армий не затянулась бы надолго, если бы им на помощь опять-таки не пришла пространственность театра.

Это обстоятельство обусловило длительность того периода кампании, который является, по существу, преследованием разбитых армий противника.

Несколько вспышек боевой энергии последних явились лишь судорогами их конца. Стратегическое значение этих боевых операций не представляет поэтому такого научного и исторического значения, как ряд предшествующих, описанных нами, почему мы вкратце остановимся лишь на их сущности.

Условия пространственности театра имели особое значение на Восточном фронте, сильно затянув агонию его белых армий. Начало её во времени предшествовало возникновению такого же процесса в армиях «вооружённых сил Юга России», почему наше описание последнего периода кампании 1919 г. мы опять-таки начинаем с Восточного фронта.

Как известно из предшествующих глав, одним из результатов Златоустовского сражения явился ряд крупных перегруппировок на красном восточном фронте, имевших целью использование свободного излишка его сил на других фронтах. Развал фронта противника допускал вполне эти перегруппировки.

Не столько потери в боях, сколько работа внутренних центробежных сил обусловила и дальнейшее значительное падение численности вооружённых сил противника. Военное министерство Колчака с большим трудом учло численность этих сил, причём в них оказалось около 50 тыс. строевых чинов, т.е. боевого элемента, и 300 тыс. едоков. В армиях оставалось не более 12–15 тыс. боевого элемента. Некоторые дивизии насчитывали от 400 до 900 штыков, а полки — по 100–200 штыков[622]. Внутреннее состояние этих сил военный министр Колчака А. Будберг в своём дневнике характеризовал следующими словами: «В армии развал; в ставке безграмотность и безголовье; в правительстве нравственная гниль»[623].

В таком положении новое командование сибирских противосоветских армий должно было бы избрать единственно правильное решение скорейшего отхода за р. Тобол и далее за р. Ишим, чтобы, опираясь на сильный оборонительный рубеж последней, прикрыть политический центр страны — Омск и, разорвавшись с преследующими советскими армиями, привести войска в порядок и дать им оправиться. Но под влиянием своей политики белое командование решило в последний раз напрячь все силы для отпора наступающим красным армиям, почему, очистив совершенно кустанайский район, начало группировать свои силы на петропавловском направлении[624].

Но прежде чем перейти к изложению этой эпизодической операции на фоне общего победоносного наступления армий Восточного фронта, мы остановимся на тех причинах, которые побуждали политиков колчаковского правительства требовать столь больших напряжении от их стратегии.

Эти причины лежали не столько в плоскости внутренней, сколько внешней политики.

Антанта в лице некоторых своих членов начинала разочаровываться в Колчаке и его правительстве, но не теряла ещё надежд восстановить проигранное дело контрреволюции в Сибири при помощи другой политической комбинации. На эту мысль её натолкнули, очевидно, шаги соглашательских партий, мечтавших о власти в Сибири, вырванной у Колчака при содействии Антанты. 13 сентября советник колчаковского министерства иностранных дел Клемм, пребывавший на Дальнем Востоке, телеграфировал своему министру, что на зондирование эсерами почвы в этом направлении у союзных представителей почти все они ответили «уклончиво и скорее в поощрительном смысле». Далее он сообщал о замышляемом «от имени земства, городов и армии» низложении правительства Колчака. Из объяснений с представителями Антанты Клемм понял, что они отнесутся если и не поощрительно, то совершенно нейтрально к этому перевороту, одним из последствий которого явилось бы прекращение военных действий и начало переговоров с большевиками[625].

Эти первые признаки новых политических комбинаций Антанты нашли более чёткое освещение, очевидно в силу своего дальнейшего оформления, в телеграмме от 23 сентября министра иностранных дел колчаковского правительства Сукина колчаковскому послу в Вашингтоне Сазонову. Эта телеграмма является вместе с тем весьма характерной для легкомыслия и недобросовестности колчаковских министров и малого их осознания действительной обстановки.

Не будучи в состоянии отрицать того факта, что «брожение на Дальнем Востоке продолжается», Сукин подтверждал, что обнаружилось «некоторое заигрывание американцев с лидерами эсеровского движения». Однако Сукин твёрдо полагался на заявления представителей Франции и Англии о поддержке их державами адмирала Колчака и на «сочувствие Японии Омскому правительству»[626].

Ровно через три месяца после посылки этой телеграммы комиссары обеих держав поощрительно отнеслись к перевороту, организованному «политическим центром» в Иркутске[627].

Будущее же отношение Америки и Японии к событиям в Сибири легко можно было угадать из осведомительной телеграммы Сазонова из Вашингтона, сообщавшей о начавшихся между правительствами обеих держав разногласиях в отношении их роли в Сибири. Американское правительство указывало японскому на стремление военного командования последнего проводить на Дальнем Востоке самостоятельную политику вопреки основам соглашения 1918 г. Под этим дипломатическим языком следует разуметь определившуюся ставку Японии на атамана Семёнова. В этих же переговорах легко было усмотреть и предстоящее уклонение С.-А.С.Ш. (Северо-Американские Соединённые Штаты. — Ред.) от активного участия в сибирских делах. В своей ноте японскому правительству американское правительство ставило уже прямо вопрос о том, «не является ли для Америки единственно практическим делом полный отказ от дальнейших попыток сотрудничества в Сибири»[628].

Таким образом, необходимость подкрепить колеблющееся в глазах Антанты положение правительства Колчака толкнула его стратегию на решения, которые ускорили окончательный развал его армии.

В свою очередь, интересы политики и стратегии Советского правительства требовали скорейшей ликвидации восточного противосоветского фронта, а численность советских армий и их внутреннее состояние после одержанных успехов допускали постановку широких наступательных задач и принятие смелых решений.

15 августа армии обоих противников вошли вновь в тесное боевое соприкосновение на линии.р. Тобол. При этом армии Восточного фронта оказались сильно на уступе вперёд по отношению к войскам Туркестанского фронта, оперативная свобода которых была ещё связана отрядами оренбургских казаков и частью Южной армии противника. В силу этого обстоятельства правофланговой 5-й армии Восточного фронта пришлось обеспечить свой правый фланг выделением особого заслона на кустанайское направление, что ослабляло её силы на главном — петропавловском направлении. Для обеих сторон особое значение приобретал участок, по которому проходила Сибирская железнодорожная магистраль (Челябинск — Омск). Поэтому он являлся наиболее насыщенным войсками обоих противников. С советской стороны здесь действовала 5-я армия в количестве 22 тыс. штыков, 2 тыс. сабель при 84 орудиях; противник стянул против неё свою 3-ю армию в количестве 20.510 штыков, 8610 сабель при 60 орудиях[629].

Эти силы по своему внутреннему состоянию и по количеству не позволяли рассчитывать на длительный успех наступления. Поэтому роль ударного кулака в плане командования противника возлагалась на конный корпус сибирских казаков в количестве до 7 тыс. сабель, поднятый по всеобщей казачьей мобилизации. Этот корпус должен был действовать во фланг 5-й армии в то время, как петропавловская группа противника (3-я армия) должна была атаковать её с фронта[630].

Однако сборы конного корпуса происходили очень медленно, а тем временем 5-я советская армия с боем переправилась через Тобол и 20 августа развивала уже наступление па Петропавловск. В то же время 3-я советская армия, переправившаяся также через Тобол, шла на Ишим. Встречное наступление противника началось только 1 сентября уже под самым Петропавловском, причём противнику, нажимая своим конным корпусом на правый фланг 5-й армии, удалось 3 сентября принудить её к частичному отступлению. В дальнейшем операция развивалась под знаком борьбы за почин в действиях на правом фланге 5-й армии, куда подтягивались дивизия фронтового резерва, заслоны 5-й армии с кустанайского направления и её частные резервы. Все эти силы вступали в бой по частям, почему Сибирский конный корпус, также с запозданием вступивший к дело, имел над ними несколько частных успехов, но не смог прорваться на тылы 5-й советской армии. Введение в дело обеими сторонами сил по частям предопределило длительный и малорешительный характер боёв в течение всего сентября на подступах к Петропавловску. В конечном итоге 5-я армия утеряла значительную часть выигранного ею пространства, и её командование, не желая иметь непосредственно в своём тылу сильную водную преграду в виде р. Тобол, 1 октября отвело её обратно за Тобол[631].

Под влиянием этого отхода настроение в тылу противника несколько поднялось, но более прозорливые люди в стане белых видели, что успех их является временным и незначительным, потому что 5-я армия выполнила свой отход в полном порядке и без потерь[632].

Временный успех белых армий был куплен ценой полного опустошения их жидких запасных формирований. Новых наборов производить было не из чего. Почти всё годное к военному делу сельское население ушло в леса и громило тылы Колчака. Последний пробовал прибегнуть к помощи добровольчества, но, по словам неоднократно использованного нами белого мемуариста А. Будберга, «вся добровольческая шумиха собрала около 200 человек добровольцев»[633].

Действительно, наступательная энергия противника окончательно выдохлась на р. Тобол, преодолеть которую он уже не смог. А тем временем силы 5-й армии благодаря местным мобилизациям возросли до 37 тыс. штыков и сабель при 135 орудиях, в то время как силы противника против неё не превышали 31 тыс. штыков и сабель при 145 орудиях[634].

Поэтому 14 октября 5-я армия вновь перешла в наступление и успешно переправилась через р. Тобол. Двигая на уступе вперёд свой правый фланг, 5-я армия грозила тыловым сообщениям противника и принудила его спешно отходить на р. Ишим. Эта водная преграда также была преодолена ею 1 ноября после незначительного сопротивления противника.

Конец тобольской операции знаменовал собою конец организованного сопротивлении противника. Его войска потеряли уже всякую боеспособность, и в дальнейшем армиям Восточного фронта предстояло преодолевать не сопротивление противника, а пространство. Пока 5-я армия успешно преследовала противника вдоль главной железнодорожной магистрали по направлению к Омску, 3-я советская армия, овладев г. Ишимом, также спускалась к Омску вдоль Сибирской железнодорожной магистрали; противник быстро уходил за Иртыш, сдав без боя г. Омск с огромными запасами имущества разного рода и свыше 10 тыс. человек, не пожелавших далее разделять судьбу противосоветского движения[635].

Остатки сибирских армий противника имели в своём распоряжении теперь в качестве единственной оси движения только главную Сибирскую магистраль, ещё ранее лишившись своей базы в Южной Сибири. Это произошло в силу того обстоятельства, что большая часть Южной армии Белова, будучи припёрта тылом к степям, ещё 13 сентября капитулировала, а небольшие её остатки рассеялись либо присоединились к отрядам атамана Дутова, отошедшим в район Кокчетав — Акмолинск[636]. Хотя в отрядах Дутова и числилось до 30 тыс. конного и пешего состава, но они были настолько малобоеспособны, что командование Восточного фронта, выделив для преследования их лишь небольшую кокчетавскую группу (одна дивизия пехоты, одна дивизия конницы и две отдельные стрелковые бригады), сочло возможным отвести 3-ю армию в тыл на работы и дальнейшее преследование главных сил Колчака возложить на одну 5-ю армию.

Отходившие армии Колчака разбились на несколько групп, охватываемых кольцом местных партизанских отрядов. Южная из них устремилась по тракту Барнаул — Кузнецк — Минусинск, средняя, несколько более устойчивая, двигалась вдоль Сибирской магистрали, и, наконец, северная отходила вдоль речных систем севернее Сибирской магистрали. Перейдя на параллельное преследование, части 5-й армии, выходя на пути отступления противника, захватывали крупные трофеи, внося полное расстройство в отступающие колонны противника.

22 декабря 1919 г. был занят г. Томск; ещё раньше этого благодаря энергичному преследованию кокчетавской группы и взрыву изнутри в г. Семипалатинске были окончательно разгромлены остатки войск Дутова. В то же время средняя колонна 5-й армии упредила под г. Красноярском южную группу остатков колчаковских армий и 6 января 1920 г. заняла г. Красноярск, что повлекло за собою сдачу большей части белых армий в количестве до 20 тыс. человек. Только небольшие остатки этих армий продолжали свой путь в Забайкалье. Всего же пленных за время преследования сибирские противосоветские армии потеряли до 100 тыс. человек.

В дальнейшем, согласно переговорам с чехословаками при участии представителей Антанты, возникло буферное государство Верхнеудинская республика, продолжавшее борьбу с остатками противосоветских вооружённых сил в пределах Восточной Сибири. Эта борьба относится к числу последствий гражданской войны, почему и не рассматривается в нашем труде.

После сдачи главной массы колчаковских армий в Сибири остались мелкие осколки их, явившиеся в дальнейшем ячейками для организации различных бандитских выступлений.

Они блуждали по Сибири, ища выхода и пытаясь ещё организовать местные силы для борьбы с красными армиями. Так, в бийском районе некий капитан Сатунин обратился с воззванием к местным калмыкам, заявляя им, что «верховный правитель» приказал ему спасти Алтай и для этой цели «собирать дружины и оповестить любимых калмыков, что к ним для спасения Алтая ведутся свежие орлы»[637].

Насколько известно, калмыки остались глухи к этому воззванию.

Наиболее значительные из этих осколков в виде остатков отрядов атаманов Дутова и Анненкова в количестве 6,5 тыс. штыков и сабель собрались в районе г. Сергиополя, решившись оборонять его, и впоследствии были вытеснены советскими войсками в пределы Китая[638].

Капитуляция значительной части Южной армии Белова и развал вооружённого сопротивления оренбургского казачества гибельно отразились на положении дел противника в Уральской области, весьма облегчив задачи Туркестанского фронта. Его силы преследовали противника двумя группами: 4-я армия двигалась вдоль тракта Лбищенск — Гурьев, 1-я армия шла через Туркестан и далее вдоль железной дороги Асхабад (Полторацк) — Красноводск. Гурьев пал 5 января 1920 г.; в нём сдалась большая часть Уральской казачьей армии; её жалкие остатки после изнурительного похода вокруг Каспийского моря сдались советскому флоту в форте Александровском, и три месяца спустя, 6 февраля 1920 г., занятием Красноводска закончились успешные операции 1-й армии по ликвидации противосоветских отрядов в Закаспийской области[639].

Проигрыш решительного сражения «вооружёнными силами Юга России» одним из своих результатов имел начало господства частных интересов над общими. Он же окончательно развязал те силы, которые подтачивали их тыл изнутри. Частям генерала Слащёва приходилось вести упорную борьбу в тылу с бандами Махно в районе Екатеринославщины. На Тереке шли ожесточённые бои между местными добровольческими частями и терскими казаками, с одной стороны, и горцами Дагестана — с другой. На Черноморье, по самому побережью, действовали многочисленные отряды «зелёных», пополнявшиеся дезертирами. Кубань глухо волновалась под влиянием кровавой расправы, учинённой генералом Деникиным над некоторыми членами Кубанской рады.

Особенно сильно волновалась Украина. Согласно сведениям, имевшимся в штабе красного южного фронта, в районе Киева не прекращались восстания крестьян и учащались случаи крушения поездов[640]. В Харькове вспыхнули серьёзные волнения в связи с объявленной там добровольцами мобилизацией. В районе Староконстантинова находились значительные отряды петлюровцев, которые вели бои с деникинскими войсками. Район Дебальцево — Лиман — Попасная волновался особенно сильно. Там происходили сильные восстания местного населения и шахтёров, во время которых во многих местах производились разрушения железнодорожного пути[641].

В таком положении левый фланг «вооружённых сил Юга России», действовавших на Украине, вошёл наконец в непосредственное соприкосновение с правым флангом белопольских армий. 28 ноября в Проскурове произошла встреча отрядов обеих армий[642]. Подобно тому как это случилось с белыми армиями Восточного фронта, «вооружённые силы Юга России», особенно Добровольческая армия, начали быстро и угрожающе уменьшаться в своей численности. Здесь на этом процессе сказались кроме работы внутренних центробежных сил ещё и сильные потери в боях. Так, по показанию пленных первого Корниловского полка, их полк потерял в боях под Орлом до 400 человек[643].

Под влиянием всех этих причин численность боевого состава Добровольческой армии вскоре уменьшилась до 3–4 тыс. человек, всё же остальное были «колоссальнейшие тылы, развращённые до последних пределов»[644].

Всего же к 15 ноября 1919 г. красные армии Южного фронта имели ещё против себя на фронте от Житомира до р. Икорец протяжением 1150 км 48.400 штыков и 22.100 сабель противника[645].

В то же время силы противника на фронте красных армии Юго-Восточного фронта исчислялись в 35.500 штыков и 30.700 сабель[646].

Но моральное состояние этих сил и их боеспособность были уже окончательно подорваны.

Один из генералов Добровольческой армии характеризовал состояние Добровольческой армии как «пьянство, грабежи, повальные грабежи»[647]. Развал боевых частей отражал на себе лишь общую картину развала тыла. По определению белого журналиста Г.Н. Раковского, «моральное разложение тыловых центров уже достигло своего полного апогея». В таких условиях состояния «вооружённых сил Юга России» их отход скоро начал носить беспорядочный характер: «…бросали раненых и больных в то время, как представители крупной буржуазии и спекулянты имели в своём распоряжении целые поезда»[648].

При таком неупорядоченном состоянии войсковых частей тылы эпидемии, особенно сыпной тиф, наравне с дезертирством широко опустошали ряды деникинских армий. В одной станице Мечетинской скопилось до 6 тыс. тифозных. Госпитали были завалены умершими от тифа, и их не убирали по нескольку дней[649].

Тыл не мог ничем прийти на помощь армиям в их катастрофическом положении. Наоборот, его настроения только ещё более разлагали моральное состояние войск. В нём царил упадок духа, граничивший с паникой, дезорганизация верхов, полная растерянность властей и общее сознание безнадёжности сопротивления[650].

Как мы уже отметили, на фоне этой общей картины началась работа внутренних центробежных сил среди самих «вооружённых сил Юга России». Она выразилась прежде всего в стремлении отдельных армий, составлявших «вооружённые силы Юга России», опереться на те районы и прикрыть те направления, которые являлись для них наиболее жизненными, не заботясь о других. Так, кубанцы тянули на Кубань. Их армия наиболее подверглась процессу разложения не в силу боевых, а в силу политических условий. В настроениях этой армии нашла своё отражение ожесточённая борьба генерала Деникина с Кубанской радой, права и власть которой он безнаказанно узурпировал в течение столь продолжительного времени. Донской армии не оставалось ничего больше, как опять искать опоры в Донской области; туда же выводило её и направление её отступления. Но для защиты Дона она нуждалась в обеспечении слева, что ей могли дать только лишь остатки Добровольческой армии.

Но командование последней в лице генерала Врангеля начинало преследовать уже какие-то собственные цели как в области политики, так и в области стратегии.

Уже 9 декабря командарм Донской генерал Сидорин заявлял генералу Деникину, что вся группировка Добровольческой армии указывает на её намерения отходить на Крым, предоставив Донскую армию её собственным силам[651].

Тогда же выяснилось, что генерал Врангель нащупывал почву среди высшего комсостава «вооружённых сил Юга России» о возможности свержения генерала Деникина, обвиняя его в проигрыше кампании и развале тыла.

Деникин положил временный предел этим интригам и центробежным устремлениям, переформировав Добровольческую армию в корпус с подчинением его Донской армии[652].

Крах боевой мощи Добровольческой армии, единственной силы, на которую опиралось правительство Деникина, сейчас же отразился на его внешнем и внутреннем престиже.

По свидетельству Раковского, «отношения с англичанами и французами портились с каждым днём. Взаимоотношения главного командования с Грузией приняли чуть ли не характер открытой войны. На Кубани, являющейся последней базой антибольшевистских сил, в сущности, царила анархия»[653].

Падение престижа Деникина в глазах Антанты сказалось на том вмешательстве в его внутренние дела, которое начали проявлять англичане. Стремясь приостановить полное разложение сил южной контрреволюции, они в лице английского военного министра Черчилля побудили генерала Деникина к попытке примирения с казачеством и демократизации своего режима, которая подробно освещена в первом томе нашего труда[654]. Как мы знаем, из этой попытки ничего не вышло. Кубанское казачество не шло ни на какое соглашение, и среди него всё чаще и слышнее становились разговоры о необходимости искать соглашения с большевиками[655].

В рамках этой общей обстановки продолжалось моральное распадение Добровольческой армии.

В таком положении и состоянии «вооружённых сил Юга России» инерция их отката от первоначально полученного удара продолжала увеличиваться.

В задачу советского командования входило, таким образом, энергичное преследование этих сил, не давая им возможности оправиться и устроиться. Красное главное командование учитывало это внутреннее состояние «вооружённых сил Юга России». В своей директиве от 19 ноября главком ставил уже целью красным армиям Южного фронта развитие энергичного преследования[656].

Главные силы Добровольческой армии, угрожаемые глубоким вклинением конницы Будённого между ними и Донской армией, быстро катились к югу, отрываясь от своей группы на Правобережной Украине. Советское командование преследовало цель окончательно разобщить Добровольческую армию от казачьих областей скорейшим занятием Донецкого бассейна, почему в этот район оно и направляло 13-ю, 8-ю армии и Конную армию Будённого, возлагая на 12-ю армию действия на киевском, а на 14-ю армию действия на одесском направлениях. Армии Юго-Восточного фронта должны были развивать своё преследование: 9-я — вдоль железнодорожной магистрали Лиски — Миллерово с целью выхода к Новочеркасску и Ростову-на-Дону, 10-я и 11-я армии того же фронта, действуя между Волгой и Доном, должны были овладеть Царицыном, а затем развить преследование противника вдоль железнодорожной линии Царицын — Тихорецкая[657].

Намерение советского командования отделить Добровольческую армию от казачьих областей совпало, как мы видели выше, с тайными намерениями генерала Врангеля. Поэтому последний держал сильно выдвинутым вперёд свой левый фланг на харьковском направлении, быстро оттягивая назад и ослабляя свой правый фланг. Ликвидировав интриги Врангеля, генерал Деникин круто изменил направление отхода Добровольческой армии, свернув опасным фланговым маршем её главные силы на Ростов. Для прикрытия крымского направления была оставлена только группа Слащёва в составе двух слабых дивизий и нескольких полков, всего около 2200 штыков, 1200 сабель при 32 орудиях[658].

Тем временем советские армии Южного и Юго-Восточного фронтов успешно справлялись с возложенными на них задачами: 6 января 1920 г. войска Южного фронта, выйдя к Мариуполю и Таганрогу, окончательно отделили группу Слащёва от «вооружённых сил Юга России». Войска же Юго-Восточного фронта, овладев 25 декабря Царицыном, в начале января 1920 г. появились в окрестностях Новочеркасска и Ростова; 7 января 1920 г. советские войска заняли Новочеркасск, а на следующий день пал Ростов-на-Дону.

Здесь в операциях обеих сторон на подступах к Северному Кавказу установилось временное затишье. Перед советским командованием стояла теперь последняя задача овладеть Кубанью, последнею базою «вооружённых сил Юга России». Учитывая эту задачу, Юго-Восточный фронт 18 января 1920 г. был переименован в Кавказский[659].

Пока обе стороны готовились к последней борьбе на Кубани, операции армий Южного фронта проходили под знаком непрекращающихся успехов.

Отбросив противника от Киева и Екатеринослава, войска Южного фронта в конце января прижали группу противника на Правобережной Украине к г. Одессе, в угол между р. Днестром и Чёрным морем. 7 февраля 1920 г. была взята Одесса; силы противника на Правобережной Украине частью капитулировали, частью рассеялись. На крымском направлении 23 января были заняты Геническ и Перекоп, но в результате завязавшихся упорных боёв группе Слащёва удалось удержать в своих руках перешейки Крымского полуострова[660].

Сдача Новочеркасска и Ростова произошла в обстановке ожесточённой внутренней политической борьбы между кубанским казачеством в лице его Рады и командованием «вооружённых сил Юга России». Кубанская рада стремилась обособиться от его влияния и проводить собственную политику, одним из основных положений которой являлось прекращение гражданской войны и вступление в переговоры с большевиками на почве признания ими казачьего государства. Эта борьба в чисто военной плоскости нашла своё отражение в падении боеспособности Кубанской армии, о чём мы уже упоминали выше, в расхождении её по домам и нежелании кубанского казачества выставить свежие резервы для продолжения борьбы. Таким образом, вся тяжесть борьбы по-прежнему ложилась на истощённые части Добровольческого корпуса и Донской армии. Расположившись на более сокращённом фронте и оправившись, эти части несколько подняли свою боеспособность, что затянуло борьбу в ростовском районе.

Главные силы Юго-Восточного фронта, пытавшиеся развить преследование противника с ростовского и новочеркасского направления, 15 и 16 января встретили неожиданно сильный отпор противника[661].

Командование «вооружённых сил Юга России», учитывая стремление Донской армии вернуться обратно на Дон, в начале февраля предполагало общий переход в наступление с нанесением главного удара по тылам ростовской группы советских войск. В свою очередь командование Кавказского фронта замышляло глубокий обход конницей Будённого общего расположения «вооружённых сил Юга России» со стороны Тихорецкой, пользуясь выходом частей 10-й армии в конце января на линию р. Маныч. Конная армия Будённого уже 13 февраля двинулась на Тихорецкую; со стороны «вооружённых сил Юга России» это направление прикрывалось полуразложившейся Кубанской армией в количестве не более 3 тыс. штыков и сабель.

Для усиления этого направления и борьбы с конницей Будённого командование «вооружённых сил Юга России» перебрасывало в направлении на ст. Торговая всю донскую конницу под командою генерала Павлова. Отбросив дивизию Гая, Павлов 17 февраля 1920 г. атаковал главные силы Будённого под Шаблиевкой, но был отбит и 18 феврали начал отход к ст. Егорлыцкой, причём половина его корпуса вымерзла во время бурана в безлюдной степи. Вместо 10–12 тыс. сабель в его корпусе осталось не более 4–5 тыс. Неудача корпуса Павлова и почти полная его гибель обеспечивала полную оперативную свободу коннице Будённого. Гибель донской конницы не могла быть возмещена временным занятием Добровольческим корпусом 27 февраля Ростова и Нахичевани.

Конница Будённого, переправившись 19 февраля через Маныч в районе ст. Великокняжеской, продвигалась на тихорецком и ставропольском направлениях; за нею продвигались авангарды 10-й армии.

Неудача донской конницы определила начало окончательной агонии «вооружённых сил Юга России». Противник быстро и по всему фронту начал отходить к югу. 2 марта советские войска ростовской группы заняли Батайск, а 9 марта уже вступали в Ейск. В этот же день конница Будённого заняла ст. Тихорецкую.

«Вооружённые силы Юга России», разбившись на три группы, отходили: одной группой (часть кубанцев и Донская армия) — на Екатеринодар — Новороссийск; главными силами Кубанской армии — на Майкоп — Туапсе и Добровольческим корпусом — на нижнее течение Кубани через ст. Тимашевскую. Последние остатки сил противника в Терско-Дагестанском крае пробивались в Грузию.

Командование противника предполагало задержаться за сильной водной преградой р. Кубани, устроиться там и выждать возможной перемены обстановки в свою пользу. Отход за Кубань ставил «вооружённые силы Юга России» в очень опасное положение на случай падения оборонительной линии р. Кубани. Они тогда оказывались припёртыми к морю с необходимостью либо производить погрузку на суда в единственной точке — Новороссийске, либо уходить по побережью Чёрного моря на юг под фланговыми ударами советских войск. Положение их затруднялось отсутствием предварительно разработанного плана эвакуации, малочисленностью морских транспортных судов и обилием беженцев, следовавших за войсками.

Энергичное преследование советских войск и угрожающее падение боеспособности остатков армий «вооружённых сил Юга России» делали крайне сомнительными надежды командования противника на возможность удержаться за р. Кубань. 17 марта после короткого боя советские войска овладели Екатеринодаром, и главные силы противника отошли за Кубань, имея на новороссийском направлении Донскую армию, западнее её по нижней Кубани от устья до станицы Ольгинской — Добровольческий корпус. На правом фланге Донской армии в районе Усть-Лабинской располагались разрозненные части Кубанской армии, не державшие уже связи ни с Донской армией, ни со своим главным командованием.

Уже 19 марта советские войска переправились через Кубань у Усть-Лабинской и против Екатеринодара. Слабые контратаки Донской армии оказались неудачными, и начался общий отход Донской армии и Добровольческого корпуса в одну общую точку — Новороссийск, в то время как Кубанская армия с частью оторвавшихся и присоединившихся к ней донцов устремилась на Туапсе.

Добровольческий корпус, стремясь под прикрытием Донской армии сесть на суда, оставил нижнее течение Кубани, опередил Донскую армию в Новороссийске и начал производить посадку на суда, в то время как она, полуокружённая, ещё пробивалась к Новороссийску. Эвакуация остатков «вооружённых сил Юга России» носила крайне спешный и беспорядочный характер, что явилось следствием производства её из одного пункта при крайнем недостатке транспортных средств. Натиск советских войск не позволил закончить её, и поэтому, когда в ночь с 26 на 27 марта советские войска заняли Новороссийск, в их руки попало около 22 тыс. пленных[662]. Так же быстро шло занятие советскими войсками и остальной территории Северного Кавказа. Политическими результатами окончательного разгрома «вооружённых сил Юга России» явился советский переворот в Азербайджане в апреле 1920 г., включивший эту страну с её нефтяными богатствами в число полноправных членов Советского Союза, и заключение в том же месяце мира с Грузией.

2 мая 1920 г. в районе Сочи войскам 9-й советской армии сдались притиснутые к границам Грузии остатки Кубанской армии; это событие окончательно клало конец «вооружённым силам Юга России» в их прежнем составе. Новая противосоветская армия, образовавшаяся из их остатков в Крыму, приняла отличную от них организацию и, в связи с изменением руководящих линий своей внешней и внутренней политики, изменила и своё название, именуясь уже просто «Русской» армией, что означало полнейшее поглощение в этом названии претензий на самостоятельное существование окраинных казачьих государств.

История борьбы с этой армией составляет содержание последнего ликвидационного периода внутренней гражданской войны в России и является предметом изложения последней главы нашего труда.