Как сражалась революция. Том 2. 1919–1920 гг.

Глава V Кампания 1919 года на Западном фронте и в Прибалтике

В нашем определении Западного фронта мы берём несколько более широкие рамки, чем те, которые были оперативно для него первоначально установлены. Мы объединяем по признаку единства цели, а именно: распространение влияния революции на пространства, освобождающиеся от германской оккупации; операции Западной армии[177] Западного фронта; операции 7-й армии Северного фронта и латвийской группы, впоследствии переименованной в Латвийскую армию.

Несмотря на разницу в оттенках, которые имели место в операциях всех этих групп, ход их в целом зависел от одних и тех же общих причин, направление их диктовалось единством общей цели, и всё, вместе взятое, обусловливало тесную их взаимную оперативную зависимость.

Действительно, последующий ход событий потребовал объединения всех этих трех групп под единым руководством, что случилось гораздо позднее, но что было бы полезнее сделать раньше.

Исходя из только что сказанного, нам предстоит, следовательно, рассмотреть начало кампании 1919 г. и ход её на участках всех трёх групп.

Кампания на Западном фронте характеризуется двумя моментами: первый является простым автоматическим продвижением вслед за отходящими германцами, второй определяется приближением линии красного фронта к жизненным центрам вооружённых сил прибалтийской и западной контрреволюции, каковыми явились Ревель, Либава и Брест-Литовск, и установлением боевого соприкосновения с противосоветскими силами, что знаменует собою начало упорной борьбы, результаты которой оказываются не в пользу советского оружия.

Обстоятельство чисто территориального порядка, именно различное удаление этих плацдармов контрреволюционных вооружённых сил от исходной линии красного фронта, определяет различные сроки наступления этого второго периода на каждом из трёх участков и разновременность в наступлении переломного момента кампании.

На прибалтийском участке фронта, в силу пространственных условий, это случается гораздо раньше, чем на литовско-белорусском участке. Кроме того, особые причины организационного порядка, о которых мы скажем в своём месте, оказывают существенное влияние на ход операции на прибалтийском участке.

К моменту начала своего продвижения вслед за уходящими германцами Западная армия двумя своими основными дивизиями (Псковской и 17-й стрелковой) с приданными им мелкими частями занимала демаркационную линию в пределах своего участка, имея в качестве армейского резерва три стрелковых полка из состава Псковской стрелковой дивизии в районе Великие Луки — Торопец и по одному стрелковому полку из состава 17-й стрелковой дивизии в Смоленске и Орше.

В такой группировке армия двинулась в полосу, очищаемую германцами, причём скорость её продвижения определялась быстротою отхода германских частей.

Указания красного главного командования, относящиеся к этому периоду времени, дают только новые рубежи для продвижения и в общих чертах устанавливают порядок взаимодействия внутренних флангов Северного фронта и Западной армии[178].

В начале декабря Западная армия, очевидно, в связи с намечавшимися для неё в дальнейшем задачами была усилена так называемой Западной дивизией в составе четырёх полков, и тогда начало намечаться подразделение её участка на литовско-белорусский и латвийский путём образования для действий на последнем «особой группы» Латвии.

8 декабря главком Вацетис приказал: в Двинске, предвидя его скорый переход в руки советских войск, начать сосредоточение полков особой интернациональной дивизии, трёх латышских стрелковых полков, взятых с различных театров гражданской войны, и нескольких прочих мелких частей. Однако пока ещё «особая группа» продолжала входить в состав Западной армии, имея осью своих действий двинское направление и сосредоточившись предварительно в районе Дрисса — Дисна[179].

В течение 9 и 10 декабря красные войска заняли первые значительные пункты в пределах оккупированной германцами территории в виде городов Двинска и Минска, и тогда же главком Вацетис следующим образом определил задачи Северному фронту и Западной армии:

Во исполнение этой директивы Западная армия продолжала беспрепятственно наличными своими силами своё продвижение за отходившими германскими войсками, если не считать мелких стычек с запоздавшими в своём отступлении мелкими белогвардейскими отрядами, не ожидая полного сосредоточения всех назначенных ей подкреплений, что в данных условиях обстановки не представляло дли неё опасности.

К 28 декабря 1918 г. Западная армия вышла на фронт Якобштадт — ст. Ловша (в паневежском направлении) — Ново-Александровск — Ново-Свенцяны (исключительно) — м. Годуцишки — Сморгонь — ст. Листопады Коледин на р. Неман — м. Мир — Несвиж и линию, проходившую примерно на 10 км к северу от железной дороги Лунинец — Гомель[181].

В этот день особая латышская группа вышла из подчинении Западной армии, поступив в подчинение командования Северного фронта, причём главком Вацетис вступил в номинальное командование этой группой, вскоре переименованной в Латвийскую армию, сохраняя за собою вместе с тем и общее руководство операциями всех вооружённых сил Республики.

Вместо уходившей из её состава латвийской группы Западная армия усиливалась 8-й стрелковой дивизией, заканчивавшей своё формирование в районе г. Москвы.

Образование самостоятельного участка Латвийской армии[182] повело к установлению разграничительной линии между нею и Западной армией. Эта линия проходила через Паневеж — Шавли — Поланген, включая эти пункты в участок Латвийской армии[183].

Последующие директивы красного главного командования, связывая действия правого фланга Западной армии с операциями Латвийской армии, предусматривали дальнейшее продвижение её центра и левого фланга.

Так, 13 января Западной армии приказано было выйти на фронт Ковно — Олита — Гродно — Мосты — Слоним — Лунинец и закрепиться на нём, использовав естественные рубежи в виде рек Немана, Шары, Ясельды, Припяти и Огинского канала и вести разведку в направлениях Тильзит — Вержболово — Сувалки — Велосток — Брест-Литовок[184].

Эта директива определила конечные этапы продвижения Западной армии по направлению к западу. На второй половине этого очередного продвижения в глубь оставляемой германцами территории советские войска вошли в боевое соприкосновение с более организованными силами внешней и внутренней контрреволюции. Эти силы положили предел их быстрому продвижению, и уже в конце января на некоторых участках завязались упорные бои, свидетельствовавшие о предстоящем изменении столь благоприятной для нас вначале стратегической обстановки.

Прежде всего в конце января крайний левый фланг Западной армии, проходя по касательной к территории, на которую претендовала Украинская директория, ввязался в оживлённые бои с отрядами последней, что повело к оживлённым стычкам между войсками обеих сторон, причём наибольшим упорством отличались бои за обладание г. Пинском, который перешёл в руки советских войск 25 января. Не менее оживлённые стычки произошли под Овручем, в который советские войска вступили 2 февраля.

В то же время на волковысском направлении 28 января впервые были обнаружены отряды польских легионеров[185] — наиболее серьёзного противника, с которым войскам Западного фронта пришлось непрерывно иметь дело в течение 1919 и 1920 гг.

Это были первые, пока ещё отдалённые предвестники изменения обстановки на участке Западной армии.

Такое же изменение обстановки в неблагоприятную для нас сторону очень скоро наступило и на прибалтийском театре, именно на эстонском участке.

В данном случае изложению военной стороны обстановки необходимо предпослать краткий анализ внешних и внутренних политических взаимоотношений на этом театре, которые представлялись несравненно более сложными и запутанными, чем на любом из прочих театров гражданской войны, и которые благодаря малой пространственности театра более непосредственно отражались на военной стороне событий.

Самое положение театра и ход предшествующих исторических событий обусловили эту сложность и запутанность.

В области внешнеполитической она выражалась в том, что на этом театре вошли в соприкосновение в области политики державы, только что бывшие открытыми врагами на полях сражений мировой войны, причём одна из них являлась побеждённой, а другая — победительницей. Это обстоятельство, при достаточной ещё солидарности держав Антанты в отношении Германии, исключало всякую возможность сотрудничества Германии и Англии на прибалтийском театре, где первая хотела сохранить своё влияние, закладывая ячейки вооружённой силы для борьбы с надвигающимся с востока большевизмом.

В свою очередь Англия была заинтересована в первую очередь в укреплении своего положения на прибалтийском театре. Эстония особенно привлекала её внимание. Ллойд Джордж вёл настойчивые переговоры с белоэстонским правительством об уступке Англии в долгосрочную аренду островов Даго и Эзеля, что делало английский флот фактическим распорядителем всего восточного бассейна Балтийского моря. Поэтому Эстония в ожидании успеха переговоров в первую очередь начала получать от Англии серьёзную финансовую поддержку и военное снаряжение, что помогло ей в поднятии на ноги своих вооружённых сил. Однако переговоры о создании нового английского Гибралтара на Балтийском море закончились ничем, так как французская дипломатия воспротивилась этому проекту[186].

Неудачи же германских начинаний в области расширения сферы своего политического влияния, явившиеся результатом определённого политического нажима Антанты, повлекли за собой и распад вооружённых формирований под её маркой.

Таким образом, на этом театре державы капиталистического мира пред лицом общей для них опасности не только не стремились к объединению своих усилий, но находились в отношениях явно враждебных, что, конечно, отражалось на внутреннем состоянии противосоветского фронта.

В плоскости внутренних взаимоотношений в стане белых характерной чертой являлось усложнение их национальной рознью. Это обстоятельство особенно имело место в пределах Латвии и, тяжёлым образом отражаясь на успешности белогвардейских формирований, влекло за собой разброску их сил.

Наконец, малая глубина театра не позволяла рассчитывать на беспрепятственное доведение до конца этих формирований при наличии деятельного противника. Короче говоря, на прибалтийском театре весьма чётко выявлялись все внутренние противоречия буржуазного общества, которое не могло отказаться от них даже пред лицом общей надвигающейся на него опасности.

Царицын. Смотр частей Красной Армии

С.С. Каменев

М.В. Фрунзе

В.И. Шорин

Я.Ф. Фабрициус

На Петроградский фронт прибыли красные башкирские конники

Н.Е. Дыбенко (слева) и И.Ф. Федько

Юденич разбит. Демонстранты на улицах Петрограда

П.Н. Врангель

К.К. Мамонтов

Командующий Донской армией В.И. Сидорин

В.З Май-Маевский

А.В. Колчак (сидит) и генерал Нокс (стоит сзади Колчака) с группой английских офицеров в районе Омска

С.В. Петлюра

А.Г. Шкуро

Отряд петроградских работниц перед отправкой на Южный фронт

М.Ф. Блинов

Б.М. Думенко

Японские интервенты во Владивостоке

Активные участники борьбы с басмачеством

Вручение Красного знамени 1-му Белорусскому коммунистическому отряду. Петроград, 1919 г.

В.И. Ленин выступает перед красноармейцами, отправляющимися на польский фронт. Справа Л.Д. Троцкий

Письма из политизолятора

Насколько все эти обстоятельства неблагоприятно отражались на ходе белогвардейских формирований и состоянии уже готовых их частей, можно судить по следующим фактам.

В начале ноября 1918 г. в Риге была организована запись в офицерские батальоны, причём русские, латышские и немецкие офицеры, уроженцы Прибалтики, записывались отдельно[187].

Кроме того, в Пскове продолжалось на германские деньги формирование северной русской армии, о которой мы говорили подробно в первом томе нашего труда.

Последующее появление этой армии на территории Эстонии также осложнило внутренние взаимоотношения белых и в Эстонии, поскольку русские белогвардейцы не желали признавать самостоятельности последней, выдвигая открыто лозунг «единой неделимой России».

К концу ноября эта армия была ещё совершенно не готова, и тем не менее те «несколько тысяч плохо вооружённых и плохо одетых людей, которых удалось собрать, занимали колоссальный фронт от Режицы до Пскова и в то же время держали Талабские острова»[188].

Положение этой армии особенно ухудшилось после того, как из-за революции в Германии немецкое командование вынуждено было прекратить её субсидирование.

Наконец, германцы и местные прибалтийские бароны пробовали провести и собственную военную организацию в виде «железной дивизии» из офицеров и солдат-добровольцев германской оккупационной армии под командой фон дер Гольца. Однако к тому моменту, когда в Прибалтике начинали назревать решительные события, эта дивизия не представляла ещё из себя реальной силы, причём настроение её было далеко не из твёрдых[189].

Местом формирования дивизии фон дер Гольца явилась территория Латвии, где германское влияние ещё пыталось бороться с английским. Соперничеством капиталистических держав объясняется непоследовательность их политики. Вскоре мы увидим, как добровольческие части фон дер Гольца окрепнут при молчаливом поощрении и попущении держав Антанты.

Это случилось тогда, когда быстрое продвижение советских войск к линии р. Немана возбудило опасение в правящих кругах Лондона и Парижа о возможности их соединения со спартаковцами в Германии. Тогда по инициативе главным образом Клемансо на германских добровольцев была возложена роль барьера, который должен был сдержать советские войска до тех нор, пока не сформируются местные национальные армии.

В силу этого решения в последующие два месяца группа фон дер Гольца разрослась до размеров небольшой армии[190].

Это было весьма кстати, так как тогда же выяснилось, что английское командование не будет располагать на этом театре никакой реальной силой, за исключением флота, который также никакого активного участия в операциях не примет, а внутреннее положение белых прибалтийских правительств было весьма шатко.

Господствующее настроение масс лучше всего видно из того факта, что когда белогвардейцы вынуждены были покинуть Ригу вследствие захвата её изнутри революционным выступлением рижского пролетариата, то в Либаву, куда устремились остатки белогвардейских формирований, пришёл лишь один небольшой латышский отряд не более 300 штыков, и то состоявший главным образом из интеллигенции и мелкой буржуазии[191].

Таким образом, военная и внутренняя обстановка, слагавшаяся на прибалтийском театре, требовала возможно скорых и энергичных действий с нашей стороны, чтобы не дать возможности белогвардейской туманности оформиться в сколько-нибудь реальную силу.

Поэтому директивы нашего главного командования, суть которых нами выше приведена, вполне соответствовали данной обстановке и в условиях её позволяли рассчитывать на скорое их выполнение.

Кроме условий внешней и внутренней обстановки на ход операций оказывали своё влияние и местные особенности театра. Они были особенно характерны для эстонского участка, который обеспечивался со стороны РСФСР огромным резервуаром Чудского и Псковского озёр и линией рек Нарова и Великая.

Наличие этой мощной водной преграды заставило искать путей вторжения в обход её, приурочивая их к определённым направлениям, каковыми и являлись северное направление от Нарвы на Ревель вдоль Балтийской железной дороги, проходившее по узким сухопутным воротам между Финским заливом и Чудским озером, подверженное ударам с моря, и южное направление от Пскова на Верро и Валк, ведшее в обход Чудско-Псковской системы озёр с юга.

Наступающая зима, неблагоприятная для обширных морских операций, уменьшала невыгоду северного направлении, но зато налицо оставалось другое неудобство в виде труднодоступности и бездорожья северных сухопутных ворот.

Однако пренебречь им было нельзя, особенно в условиях данной обстановки, так как оно являлось кратчайшим по отношению к столице Эстонии и центру белогвардейских формирований — Ревелю.

Оба направления выводили в пределах самой Эстонии наступающие по ним войска в район относительно богатый железными дорогами, лучеобразно расходившимися к востоку, юго-востоку и югу от столицы страны — г. Ревеля.

Таким образом, условия эстонского участка благодаря наличию вышеупомянутого водного барьера и выгодному начертанию железнодорожной сети в его пределах являлись выгодными для обороняющегося при правильном использовании им обоих этих местных условий.

Эстонские белые формирования, так же как и прочие, запаздывали своим окончанием. Но большая обороняемость участка, незначительная протяжённость его по фронту и широкое использование в целях обороны технических средств в виде бронепоездов, а также помощь добровольческих финских отрядов[192] делали положение эстонской белой армии более благоприятным, чем соседней латвийской. Будучи обеспеченной, хотя и в малой мере, завесой северной русской белогвардейской армии, эстонская белая армия могла располагать большим временем для своего формирования, причём главное ядро её, не превосходившее численностью нескольких тысяч человек, располагалось в районе Ревеля.

Командование красного северного фронта первоначально для операций против белой Эстонии располагало силами не более двух дивизий, причём одна из них, а именно 6-я стрелковая дивизия, силою около 6 тыс. штыков, сосредоточивалась на ревельском направлении, тогда как сводная дивизия, такой же примерно численности, должна была действовать на псковско-валкском направлении.

Обе эти дивизии входили в состав 7-й красной армии; в ближайшем будущем она должна была усилиться ещё одной дивизией полного состава (10 й стрелковой), перебрасывавшейся в район 7-й армии из места своего формирования в г. Вятке[193].

Командование Северного фронта, сохраняя вышеуказанное расположение 7-й армии в двух группах почти одинаковой численности, мыслило нанести главный удар на нарво-ревельском направлении, сопровождая его вспомогательным ударом на псковско-валкском направлении. В дальнейшем по захвате Валка предполагалось частью сил действовать на Ревель с юга, облегчая таким образом операции северной группы, если бы они встретили задержку[195].

Операции южной группы должны были весьма облегчиться содействием правого фланга Западной армии на двинском направлении; этот последний простым продвижением вслед за отступающими германцами становился в угрожающее положение в отношении правого фланга и тыла северной белой армии у Режицы.

Так оно в действительности и случилось.

Операции 7-й армии, начавшись одновременно с наступлением Западной армии, развивались весьма успешно.

Северная группа быстро продвинулась через лесисто-болотистый промежуток между Финским заливом и Чудским озером и подходила к важной узловой железнодорожной станции Тапс, в то же время южная группа, преодолевая незначительное сопротивление северной белой армии, овладела Псковом и продолжала теснить её по направлению к Изборску[196].

Поскольку продвижение южной группы 7-й армии сопровождалось столь же успешным продвижением правого фланга западной красной армии по направлению к Двинску и Якобштадту, то красные части оказались ближе на прямых путях к Риге, чем отходившие части белой северной армии, и она вынуждена была перенести свою линию базирования на Эстонию, продолжая свой отход на фронт Валк — Юрьев.

Таким образом, пути на Ригу оставались совершенно открытыми для вторжения красных войск, так как рижские белогвардейские формирования сами по себе не представляли реальной силы, и некоторые из них, как, например, латышский стрелковый батальон, даже отказались выступить против большевиков[197].

Северная белая армия после удара, полученного ею под Псковом, не смогла удержаться и на фронте Валк — Юрьев. Оба эти пункта в конце декабря перешли в руки советских войск, после чего падение Риги в связи с общей обстановкой сделалось неизбежным.

Таким образом, первоначальный этап кампании на эстонском участке протекал столь же успешно для советских войск, создавая чрезвычайно благоприятное исходное положение для первых самостоятельных шагов вновь образуемой красной латвийской армии.

Как мы уже отметили выше, 28 декабря 1918 г. части «особой группы» вышли из подчинении командования Западной армии, перейдя в оперативное подчинение командования Северного фронта при номинальном командовании Латвийской армией главкома Вацетиса[198].

Таким образом, осуществились предположения, возникшие ещё ранней осенью 1918 г., о переброске советских латышских частей на родную им территорию, где они, развернувшись и пополнившись родственным им элементом, смогли бы бороться за Советскую власть.

Ещё 27 декабря главком Вацетис приказывал для усиления латгруппы, действующей против Риги, экстренно направить на Двинск — Крейцбург четыре латышских стрелковых полка, артиллерию Латышской дивизии и латышский эскадрон из Арзамаса[199].

Тогда же в г. Валке образовался Военный комиссариат Латвии, который приступил к работе по учёту военного имущества и военнообязанных для латвийских красных формирований[200].

Организация красной латвийской армии представляла ту особенность по сравнению с организацией общереспубликанской Красной Армии, что в ней сохранялось выборное комитетское начало, в процессе её органического роста в советской Красной Армии давно изжитое.

«Исполнительный комитет стрелков Латвии»[201] определённо претендовал на участие в управлении армией, оспаривая это право у РВС армии[202], ведя на фронте сильную агитацию в пользу углубления выборного начала[203].

Всё, вместе взятое, создавало неблагоприятные предпосылки для нормальной организационной и оперативной работы в армии, власть в которой стремились осуществлять пять выборных организаций разного рода, не считая РВС армии и командного и комиссарского состава[204].

Борьба за изживание этого ненормального явления красной нитью проходит через всё существование красной латвийской армии, ослабляя крепость тех кадровых организационных рамок, которые вскоре должны были впитать в себя многочисленные пополнения, и вредно отражаясь на успехе оперативной работы благодаря тому, что «воинские части относились к штабам недоверчиво, так как в них сидели назначенные сверху лица, в то время как войсковые единицы имели свои выборные органы»[205].

Ненормальность этого положения стала сказываться особенно сильно, когда, согласно указаниям главкома, приступлено было к развёртыванию 2-й латышской стрелковой дивизии, на формирование которой пошли в большом числе сырые укомплектования.

Инспектор армии Латвии т. Берзин в своём докладе от 8 февраля 1919 г. на имя военного комиссара Латвии характеризовал её как «группки вооружённых людей под названием рот, батальонов, полков и дивизий без организации, без дисциплины, без малейшей боевой выдержки»[206].

Тов. Берзин как на одну из неотложных мер указывал на необходимость превратить эти части «из митингующей толпы в войсковые части»[207].

Распущенные воинские части и толпы дезертиров тяжёлым бременем ложились на местное население, которое в общем все почти без исключения было благоприятно настроено по отношению к Советской власти[208].

Вопрос снабжения латвийской красной армии стоял также остро. Своих ресурсов снабжения, за исключением некоторых предметов артиллерийского и инженерного снабжения, Латвия не имела и за продовольствием для армии, которая в апреле насчитывала уже до 100 тыс. едоков, приходилось посылать на Украину. Эта поездка на Украину отнимала примерно месяц времени[209]. Вопрос об удовлетворительном снабжении армии так и не удалось разрешить в течение всей кампании, и она периодически испытывала острые перебои в снабжении.

Мы умышленно подробнее остановились на организационных особенностях Латвийской армии и её внутреннем состоянии, поскольку они явились источником её внутренней слабости, которая, таким образом, в себе самой таила основную причину её будущих неуспехов.

Объективной причиной, которая не зависела ни от воли командования, ни от внутреннего состояния армии, являлся недостаток времени, потребного для изжития всех указанных недостатков внутри самой армии. Обстановка не давала этого времени, втягивая армию всё в новые и новые боевые предприятия.

Эти предприятия продолжали развиваться успешно.

5 января 1919 г. революционные силы пролетариата взрывом изнутри завладели Ригой, и войска Советской Латвии продолжали теснить остатки белогвардейских отрядов и части германских добровольцев по направлению к Митаве[210].

К половине января 1919 г. латвийская красная армия главной массой своих сил вышла на фронт Тукум — Митава — Бауск — Паневеж, выделив в валкский район группу в составе трёх стрелковых полков, одного батальона и одного кавалерийского дивизиона для обеспечения себя со стороны белой Эстонии[211].

Это обеспечение являлось далеко не лишним. На эстонском участке назревали события, изменившие на нём постановку не в нашу пользу и непосредственно повлиявшие и на положение дел и на латвийском участке.

Этот перелом явился следствием нескольких причин разного порядка, на кратком анализе которых мы сейчас остановимся.

Прежде всего, на наш взгляд, необходимо оценить то благоприятное для обороны положение, в котором оказались перемешавшиеся белые эстонские и русские части в промежутке между Рижским заливом и Чудским озером.

Имея свой правый фланг обеспеченным Рижским заливом, а левый — Чудским озером, эти части, таким образом, упрочивали своё положение, не говоря уже о том, что получавшееся благодаря этому сокращение их общего фронта позволяло значительно сгустить его.

Кроме того, опираясь на две сквозные магистрали, идущие от Ревеля, белый эстонско-русский фронт усиливался возможностью широкого использования бронепоездов.

Таким образом, сами условия театра содействовали усилению южного белого эстонского фронта; к этому надлежит прибавить усиление его и живой силой в виде прибывших из Финляндии отрядов финских белых добровольцев[212].

Усиление белого эстонского фронта совпало с таким же численным усилением и северной и южной групп 7-й красной армии. Прибывавшие части 10-й стрелковой дивизии поочередно направлялись то в северную, то в южную группы для частичного их усиления. Однако эта дивизия, будучи только что сформированной, отличалась малой боевой устойчивостью, и её прибытие в силу этого мало повысило наступательную способность армии; многие её части давали большой процент дезертиров на сторону противника.

В силу всех этих причин в середине января на эстонском участке произошла заминка в наступлении красных частей, а в 20-х числах января противник сам перешёл в наступление, действуя по внутренним операционным линиям.

Отбросив северную группу 7-й армии обратно за р. Нарову, противник обрушился затем на южную группу 7-й армии и валкскую группу Латвийской армии, причём части обеих этих армий взаимно перемешались.

Ко времени начала решительного наступления белоэстонского южного фронта ему противостояли 7500 штыков перемешавшихся частей обеих вышеупомянутых групп, причём русские части оказались также весьма мало устойчивыми. Это обстоятельство дало возможность противнику при том же примерно количестве сил[213] сразу достигнуть значительных территориальных успехов. В течение времени с 25 по 31 января 1919 г. противник вновь овладел городами Валк, Верро, Печоры, Изборск[214], выйдя таким образом на единственный исправный железнодорожный путь, соединявший Ригу с Псковом, так как железная дорога Двинск — Рига ещё не была исправлена в это время[215].

Таким образом, в результате неустойчивости наших частей на североэстонском участке и отхода частей южной группы 7-й армии в псковском направлении латвийская красная армия вынуждена была воевать в дальнейшем на два фронта, причём эстонский участок её фронта в виде тонкого кордона тянулся на 180 км от Мариенбурга до Вольмара. Положение Вольмара являлось угрожающим, так как противник не переставал делать постоянные попытки к овладению им со стороны Валка, что вынудило красное командование значительную часть сил 1-й латышской стрелковой дивизии сосредоточить на это направление, ослабив соответствующим образом либавское направление[216].

На этом эпизоде закончились крупные операции на эстонском участке в течение зимы 1919 г. Белоэсты не преследовали обширных в пространстве целей, ограничившись активной обороной собственной территории. Русские же белогвардейские части, вкрапленные в эстонскую белую армию и сведенные в особый северный корпус, были ещё слишком слабы для самостоятельных выступлений. Это время наступило для них только весною, когда под их существование была подведена определённая политическая и материальная база.

Таким образом, операции обеих сторон на эстонском участке в течение зимы 1919 г. имели чисто местное значение, выразившись в нескольких наступательных попытках с обеих сторон для частичного улучшения своего положения и во взаимных партизанских набегах, на описании которых мы не будем останавливать внимание наших читателей.

Полагая, что причины невыгодного поворота кампании для красных на эстонском участке достаточно выяснены нами в процессе её изложения, мы в наших выводах остановимся только на том значении, которое события на этом маленьком участке фронта имели для дальнейшего хода нашей гражданской войны.

По своему масштабу они, конечно, не могли оказать решающего влияния на её течение, но их косвенное вредное значение для красной стороны заключалось в том, что в лице белой Эстонии русские белогвардейские формирования получили достаточно обширную и обеспеченную базу, расположенную вблизи Петрограда.

Опираясь на неё, они получили возможность грозить революционной столице, причём во времени их активность совпала с наиболее тяжёлой обстановкой для красной стратегии на Южном фронте.

Таким образом, стратегические последствия нашей неудачи на эстонском участке сказались значительно позднее, пока же налицо был непосредственный результат их в виде того затруднительного положения, в котором оказалась латвийская красная армия, вынужденная начиная с этого момента рассредоточивать свои силы и внимание в двух расходящихся операционных направлениях: на Валк — Ревель и Либаву, что и вызвало растяжку её фронта и кордонное расположение на нём.

В то время как северный участок фронта Латвийской армии силою обстоятельств поставлен был в необходимость прибегнуть к обороне, курляндская группа Латвийской армии продолжала своё поступательное движение, в силу чего фронт армии всё более растягивался.

Её ударная энергия была поглощена пространством лишь на фронте Виндава — Гольдинген — Шруден — Тельши, в каковом положении её застало начавшееся в половине марта 1919 г. наступление успевших сорганизоваться в районе Либавы латвийских белогвардейских формирований и добровольческих формирований из остатков германской армии под начальством генерала фон дер Гольца.

Но ещё до наступления этого переломного момента на участке красной латвийской армии она 19 февраля 1919 г. вместе с 7-й армией вошла в подчинение вновь образуемого Западного фронта, в состав которого включалась и Западная армия.

Это мероприятие, запоздавшее своим осуществлением ровно на три месяца[217], теперь не могло дать уже всех своих благих результатов в смысле удобства и единства управления, поскольку в процессе своего наступления и боевых операций все три армии значительно распылили свои силы в пространстве, и командование фронта было стеснено в проявлении своего влияния на ход военных действий по отсутствии у него свободных резервов.

Как мы уже отметили выше, события на продолжение эстонском участке Западного фронта не отразились на операциях Западной армии. Преодолевая незначительное сопротивление неорганизованных войсковых частей Украинской директории на своём левом фланге, она продолжала своё наступательное движение до соприкосновения с первыми организованными отрядами той новой контрреволюционной силы, которая ходом истории вовлекалась в процесс гражданской войны в России.

Этой силой являлись первые ячейки будущей белопольской армии. Этой армии суждено было играть в дальнейшем видную роль в нашей гражданской войне. Предпосылки будущего единоборства белой Польши и Советской России заложены именно в этих первых столкновениях их вооружённых сил. Поэтому мы, прежде чем перейти к изложению хода последующих военных событий на участке Западной армии, которое не будет очень сложным, остановимся на тех причинах политического порядка, которые толкнули белую Польщу в стан активных противников советских республик, для чего нам необходимо остановиться на взаимоотношениях обоих правительств и линии их поведения в отношении друг друга после австро-германской революции.

После освобождения Польши от гнёта давившей её австро-германской оккупации власть в стране была захвачена мелкобуржуазным и шовинистическим элементом. Это произошло благодаря распылению сил революционного польского пролетариата, на плечи которого тяжелее всего лёг гнёт мировой войны, эвакуации польской промышленности частью в Россию, а частью в серединные державы и последующего оккупационного режима.

Новое польское правительство[218], представленное кабинетом Морачевского, с первых же своих шагов заняло враждебную позицию в отношении Советского правительства. Польша уже тогда имела в виду покушение на целость и независимость дружественных нам советских республик Литвы и Белоруссии, население которых по мере освобождения их территории от германской оккупации деятельно приступило к организации Советов и с нетерпением ожидало прихода Красной Армии. Советское правительство, основываясь на свободном волеизъявлении народов этих республик, не могло отказать им в помощи и защите своими войсками.

Это продвижение советских войск, не преследовавшее никаких враждебных целей в отношении вновь возникшей Польской республики, тем не менее вызвало протест со стороны польского правительства в ноте от 22 декабря 1918 г.

На эту ноту последовал обстоятельный ответ со стороны народного комиссара иностранных дел РСФСР т. Чичерина.

В своём ответе т. Чичерин указывал польскому правительству, что советские войска значительно удалены от польских пределов, а кроме того, отделены от них Литвой и соседней частью Украины.

Далее в ноте отмечалось, что упорное нежелание польского правительства вступить в деловые сношения с Советским правительством гибельно отражается на судьбе многих тысяч польских беженцев, скопившихся на западной границе РСФСР и стремящихся вернуться на родину.

Однако и в дальнейшем линия поведения польского правительства в отношении РСФСР оставалась неизменной; оно, очевидно, стремилось к выигрышу времени, подготовляя вооружённое нападение на Литовскую и Белорусскую советские республики и лицемерно обвиняя правительство РСФСР в агрессивной империалистической политике.

Эти заявления были уже проникнуты тоном угрозы. Ссылаясь на присутствие в рядах Западной армии некоторых частей, сформированных по национальному признаку, польское правительство на этом основывало свои утверждения об угрозе Польше со стороны РСФСР и недвусмысленно намекало на предстоящее с его стороны вооружённое выступление.

По мере роста своих вооружённых сил белое польское правительство становилось всё более вызывающим в отношении РСФСР.

В начале января 1919 г. оно позволило себе арестовать в Варшаве советскую миссию Красного Креста во главе с доктором Веселовским.

Это небывалое нарушение международного права побудило Советское правительство в свою очередь подвергнуть задержанию членов польской миссии в России.

Вскоре миссия доктора Веселовского, высланная белопольским правительством из Варшавы, была зверски перебита в пути жандармами, которые были обязаны охранять её.

В ответ на это вопиющее преступление Советское правительство вынуждено было в качестве заложников задержать членов польской миссии в Москве впредь до назначения белопольским правительством следствия по этому преступлению, что дало повод польскому правительству к новым жалобам и нареканиям.

В половине февраля 1919 г. произошло событие большой политической важности: Литовская и Белорусская советские республики объединились в единую Литовско-Белорусскую советскую республику.

Объединённое правительство новой республики в свою очередь обратилось с нотой к польскому правительству, в которой указывалось, что трудящимся массам этой республики совершенно чужды всякие захватнические и наступательные намерения. Далее правительство высказывало своё желание образовать совместно с Россией, Украиной, Латвией и Эстонией единую советскую федеративную республику и заявляло свой протест против насильственного вторжения в Гродненскую губернию, в частности в Белостокский уезд, вооружённых сил Польши.

Эта нота являлась неоспоримым доказательством внутренней правоты Советского правительства.

Правительство Литовско-Белорусской республики в дальнейшем предлагало польскому правительству назначить смешанную комиссию для установления границы между нею и Польшею.

В свою очередь правительство РСФСР в своей ноте от 18 февраля 1919 г., обращённой к правительствам Великобритании, Франции, Италии, Японии и Соединённых Штатов, поддерживало это предложение, указывало на боевые действия польских вооружённых отрядов и предлагало ещё раз как Польше, так и всем названным державам немедленно вступить в переговоры о мирном улажении всех недоразумений.

Однако польское правительство и на этот раз оказалось несговорчивым.

Оно начинало чувствовать своё положение более упроченным ввиду ожидавшегося в скором времени прибытия армии Галлера, которая заканчивала в это время своё формирование во Франции из выходцев из Польши и предназначалась французами исключительно для борьбы с большевизмом.

Державы Антанты уже потребовали от побеждённой Германии пропуска армии Галлера через её территорию в Польшу.

Под предлогом борьбы с большевизмом белопольское правительство могло удобно стремиться к достижению той основной цели, которая в это время у него уже сложилась определённо и которая делала для него неприемлемым всякое какое бы то ни было соглашение с правительством РСФСР. Цель эта заключалась в достижении польской государственностью на востоке Европы своих границ в пределах 1772 г.[219]

Однако белопольское правительство всё ещё не решалось вполне открыто показать свои карты; оно всё ещё делало вид, что желает о чём-то договориться с Советским правительством, для чего командировало в Москву своего представителя Венцковского.

Но так как в намерения польского правительства по вышеизложенным причинам вовсе не входило поставить эти переговоры на твёрдую и определённую почву, то они и приняли очень ограниченный характер, сосредоточившись на вопросе об удовлетворении Советского правительства за убийство миссии доктора Веселовского.

Однако от удовлетворительного разрешения и этого вопроса польское правительство уклонялось под всевозможными предлогами.

Подводя итог этим бесплодным и столь долго тянувшимся дипломатическим переговорам, необходимо отметить, что бесплодность их произошла не по вине правительства РСФСР.

Советское правительство в своих дипломатических отношениях с белопольским правительством всё время стремилось найти почву к мирному улажению всех недоразумений. Продвижение Красной Армии в пределы Литвы и Белоруссии являлось следствием свободного волеизъявления народных масс этих республик. Если бы белопольское правительство являлось действительным представителем интересов своих широких народных масс, то ему нечего было бы опасаться этого продвижения Красной Армии[220].

На фоне этой политической обстановки военные события протекали своим чередом.

к 13 февраля части Западной армии уже достигли фронта Паневеж — Слоним — Картузская Береза — станция Иваново (западнее г. Пинска) — Сарны — Овруч.

Отряды польских легионеров на фронте Западной армии становились всё многочисленнее, и их сопротивление возрастало.

Вместе с тем начинал обнаруживаться и нажим противника на участке курляндской группы Латвийской армии, которая на участке от Риги до Паневежа могла противопоставить противнику всего 5776 штыков при 11 орудиях, тогда как эстонский участок её фронта поглощал 17.472 штыка при 36 орудиях[221].

Слабость этих частей ещё более усиливалась их растянутым в нитку расположением. Таково же было положение вещей и на участке Западной армии общей численностью в 46 тыс. бойцов[222], которая, растянувшись тремя своими дивизиями на фронте от Паневежа до Сарн протяжением в 500 км, имела в качестве армейского резерва только две слабые бригады: одну в районе Вильно, а другую в районе Лунинец — Мозырь, так как 8-я стрелковая дивизия, располагавшаяся в глубоком армейском резерве в районе Могилёв — Борисов — Бобруйск — Гомель, 4 марта вышла из подчинения командования Западного фронта, поступив в резерв главкома[223].

Тем не менее командование Западного фронта не теряло надежд на сохранение наступательной инициативы в своих руках.

Оно предполагало псковской группой 7-й армии (которая, при численности до 23,5 тыс. бойцов, кроме ревельского и псковского направлений должна была обеспечивать ещё Карельский перешеек и границы с Финляндией, где происходило сосредоточение белофинских сил) вновь перейти в наступление в направлении на Валк. Армия Латвии, содействуя этому наступлению, должна была вместе с тем прочно закрепить за собою линию Тукум — Шавли — Паневеж, продолжая продвижение соответственно обстановке к Либаве. Западная армия должна была прочно закрепиться на линии Паневеж — Вилькомир — Ораны — Лида — Слоним — р. Шара — Огинский канал — Минск — Сарны, продолжая соответственно обстановке продвижение авангардных и разведывательных частей в направлении Тильзит, Ковно и Ровно[224].

Переход инициативы в руки противника, определённо выявившийся к половине марта 1919 г., позволил только сделать частичную попытку к осуществлению этой директивы в половине марта концентрическим наступлением частей псковской группы и 1-й латышской стрелковой дивизии на Валк, каковое не увенчалось успехом.

Прочие задачи остались невыполненными, так как противник на значительной части Западного фронта сам перешёл к активным действиям, которые назревали медленно в силу пространственности театра и плохого состояния путей, но в половине марта дали настолько значительные результаты, что этот момент можно определить как переломный дли всей кампании на Западном фронте.

Медленность назревания событий определила известную продолжительность и этого переломного момента, вернее, периода кампании, и, прежде чем перейти к изложению событий, составивших его внутреннее содержание, мы постараемся сделать несколько общих выводов в отношении только что описанного периода.

Главным препятствием, которое приходилось преодолевать армиям Западного фронта в первый период кампании, являлась инерция пространства. Эта задача была выполнена ими, но она же повела и к поглощению их живой силы тем же пространством. Таким образом, к моменту сосредоточения действующих сил контрреволюции на периферии наступления Красной Армии она нуждалась в новом побудительном толчке для преодоления препятствий, на этот раз в виде живой силы противника.

Этот толчок армиям, ослабленным тяготами предшествующего наступления, могла дать только волна свежих резервов из глубины страны. Этих резервов как раз не нашлось в силу той обстановки, которая в это время начала складываться на Восточном и Южном фронтах гражданской войны.

Однако наступление Западного фронта даже в тех размерах, в какие оно вылилось, было всё-таки полезно и сыграло свою роль в последующем ходе гражданской войны.

Выигрыш значительного пространства обеспечил за революцией обширность плацдарма, на котором она могла организовываться и укрепляться, и содействовал пространственному разделению сил западной и южной контрреволюций.

Кроме того, удар красных армий разбил первоначальные белогвардейские образования, не дав им окрепнуть, чем оттянул время назревания кризиса на продолжительный срок.

Учитывая невозможность, в силу общих условий обстановки, использовать на этом фронте обстрелянные и закалённые в боях части, приходится признать, что результаты, достигнутые молодыми частями этого фронта, являлись всё-таки значительными.

Переломный период кампании на Западном фронте характеризуется нарастанием успехов противника в пространстве на латвийском и литовско-белорусском участках Западного фронта и стремлением командования последнего активной обороной сохранить свои пространственные достижения, действуя в духе директивы главкома от 15 марта 1919 г. Эта директива основным рубежом для обороны Западного фронта намечала рубеж Рига — Якобштадт — Двинск — Молодечно — Минск — Бобруйск — Жлобин — Гомель, рассматривая линию Тукум — Митава — Паневеж — Вилькомир — Ландварово — Барановичи — Лунинец как передовой рубеж[225].

Однако ко времени отдачи её некоторые пункты передового рубежа уже находились в руках противника.

Март ознаменовался более оживлённой боевой деятельностью противника на участке курляндской группы Латвийской армии, где действовали добровольческие части фон дер Гольца; в 10-х числах марта ими были заняты Шавли. В половине марта противник занял Тукум, откуда повёл наступление на Митаву, которую красные части оставили 18 марта[226]. Вскоре противник занял Бауск и Паневеж.

В это же время на участке Западной армии, которая 13 марта была переименована в Литовско-Белорусскую армию, польские легионеры перешли в наступление на барановичском и на пинском направлениях.

В связи с обострением положения на Западном фронте главком вновь передал в распоряжение его командования 8-ю стрелковую дивизию. Кроме того, он начал стягивать свои резервы на минское направление, усматривая в активности противника под Барановичами угрозу Минску.

Как мы уже говорили в своём месте, войска правого фланга Украинского фронта в это же время были заняты ликвидацией попытки части сил Украинской директории прорваться от Коростеня к Киеву, что повело к упорным боям в районе Коростеня.

Командование Западного фронта решило сделать в обширных размерах попытку восстановить утраченное положение на всём фронте. Латвийской армии приказано было вновь овладеть линией Митава — Бауск. Литовско-Белорусская армия своими фланговыми частями должна была помочь Латвийской армии и правому флангу Украинского фронта[227].

Наступление Латвийской армии, начавшееся 30 марта, не дало ожидаемых результатов. Один из очевидцев этого наступления главную причину неуспеха усматривает в неопытности и неумелости общего руководства[228].

После неудачи этого наступления на участке Латвийской армии также наступило сравнительное затишье, продолжавшееся в течение всего апреля. Этот участок оживился только лишь в мае в связи с оживлением соседнего эстонского участка. Но зато сильные бои в течение всего апреля шли на участке Литовско-Белорусской армии.

Оживление на литовско-белорусском участке явилось следствием значительного усиления белопольских сил, последовавшего в связи с прибытием из Франции первых эшелонов армии Галлера, одна из дивизий которой была сейчас же направлена на Литовско-Белорусский фронт.

В половине апреля белополяки овладели фронтом Лида — Барановичи, что создало определённую угрозу минскому району. 19 апреля белопольские войска ворвались в Вильно и после трёхдневного упорного уличного боя заставили советские войска покинуть город.

Тем временем представитель белого польского правительства всё ещё продолжал находиться в Москве, чем воспользовалось Советское правительство для выражения своего протеста по поводу зверств и бесчинств, производимых польскими легионерами в занятых ими местностях.

Особенно жестоким преследованиям подвергались коммунисты. В некоторых случаях таким же истязаниям подвергались и работники Красного Креста.

Так, например, при занятии Пинска польскими легионерами было расстреляно несколько санитаров госпиталя № 1, другие же служащие этого госпиталя были арестованы и едва избегли смерти.

Вообще путь продвижения белопольских войск был отмечен насилиями, погромами, убийствами и расстрелами мирных жителей.

На фоне этой общей картины выделялся погром в Вильно. Не менее двухсот граждан в первые же дни по занятии Вильно белопольскими войсками было арестовано и выслано в белостокский концентрационный лагерь.

Многие советские работники, даже не имевшие прямого отношения к военному делу, были расстреляны.

Наконец, в городе был произведён грандиозный еврейский погром, продолжавшийся несколько дней.

Занятие Вильно, столицы Литовской советской республики, и открытые заявления представителей белопольского правительства в польской прессе о нежелании вступать в какие бы то ни было переговоры с правительством РСФСР привели последнее к заключению, что белопольское правительство в отношении его руководствуется только политикой лицемерия.

Только лишь после столь вопиющих нарушений международного права и законов ведения войны Советское правительство предложило польскому представителю покинуть пределы РСФСР.

Вместе с тем Советское правительство при помощи радио поставило в известность польских трудящихся о причинах, побудивших его к такому шагу. Советское правительство отнюдь не считало их ответственными за политику белопольского правительства.

Даже и теперь Советское правительство не исключало возможности возобновления мирных переговоров, но непременным условием для этого ставило прекращение враждебных действий против Литовско-Белорусской республики.

Судьба польских беженцев также продолжала по-прежнему интересовать Советское правительство. Оно указывало польскому правительству на необходимость совместно выработать план возвращения этих беженцев на родину.

Изменническое нападение белопольских войск на Вильно и вообще на Литовско-Белорусскую республику, погромная работа польской буржуазии и помещиков в Вильно, аресты и пытки мирных жителей в захваченных областях Литвы и Белоруссии, массовые расстрелы, чинимые белопольскими властями и войсками, вынудили Советское правительство арестовать в качестве заложников в Москве 250 представителей польской буржуазии, а также весь персонал бывшего представительства регенцийной рады в Москве, Петрограде и других городах[229].

Об этой вынужденной мере Советское правительство по радио известило белопольское правительство и польскую прессу.

Падение Вильно и последующее наступление белополяков знаменовали конец переломного периода кампании на Западном фронте, так как май отмечается уже оживлённой активностью противника на всём Западном фронте и перенесением операций местами на территорию РСФСР.

На этом, чтобы не забегать вперёд, мы временно прервём изложение хода событий на Западном фронте. Прежде же, чем перейти к описанию военных действий на главных театрах гражданской войны, нам нужно остановиться на ходе зимней кампании на участке 6-й армии. Эту последнюю связывает с только что описанными событиями единство командования, так как она одно время вместе с 7-й армией входила с состав Северного фронта и лишь после образования Западного фронта в феврале 1919 г. начала действовать на правах отдельной армии.

Суровые условия северного театра определили приостановку на нём крупных операций с наступлением зимы.

Однако приказание главкома[230] о развитии активности и частями 6-й армии побудило командование этой армии организовать частную операцию по овладению г. Шенкурском.

В январе 1919 г. приступлено было к концентрическому наступлению на Шенкурск тремя колоннами, а в дальнейшем предполагалось овладеть устьем р. Вага.

Вместе с тем отрядам, действующим на реках Пинеге и Мезени, было также приказано перейти к активным действиям в целях занятия г. Пинеги и устья р. Щелья[231].

Операция по овладению Шенкурском была удачно завершена взятием Шенкурска 25 февраля 1919 г. В дальнейшем зимний период на участке 6-й армии характеризовался только мелкими стычками с обеих сторон.

Некоторое опасение командованию 6-й армии внушали попытки противника на крайнем правом фланге армии установить боевую связь между северным и восточным белыми фронтами.

Опасность представлялась преувеличенной, учитывая огромные пространства театра, свойства его климата и невозможность действовать в верхних бассейнах рек Северного Ледовитого океана сколько-нибудь значительными силами.

Однако и командование, и политработники очень чутко относились к возможности такого соединения обоих фронтов противника.

Об этом свидетельствует телефонограмма, переданная одним из работников армии т. Аралову для доклада т. Свердлову о том, что белогвардейцы ещё в конце февраля заняли Усть-Коломь, пройдя туда из Чердыни, имея намерение распространиться по р. Вычегде до Котласа, чем и осуществится смычка обоих белых фронтов[232].

Эти настроения не были чужды и командованию 6-й армии. 11 апреля командарм телеграфировал начальнику Полевого штаба Республики просьбу разрешить оттянуть войска Пинего-Печерского края в район Усть-Сысольск, Яренск, Котлас, р. Луза, так как развитие наступления противника на Вятку создаст угрозу их тылу[233].

Эти опасения возникали как результат той обстановки, которая в начале 1919 г. создавалась на северном (пермском) участке Восточного фронта, изложению которой мы посвящаем следующую главу.