Как сражалась революция. Том 2. 1919–1920 гг.

Глава I Военный коммунизм и революционная стратегия

Всестороннее уяснение вопроса о том, как сражалась революция, немыслимо без характеристики экономического состояния страны и работы Советской власти не только в плоскостях политической и стратегической, но и экономической[1].

Последняя имеет прямое отношение к предмету нашего труда, так как она развёртывалась в непосредственной связи с гражданской войной и, всецело завися от неё, в основе своей руководилась военной необходимостью.

Поэтому гражданская война, конечно, не могла не отразиться на своеобразии форм, в которые вылилась экономическая политика Советской власти, и на её внутреннем содержании.

В свою очередь, экономика в значительной мере определяла собою возможности советской стратегии как в области организационной, так и оперативной.

Рассмотрение всех этих вопросов по отдельным периодам само по себе составляет тему для обширного труда, почему мы коснёмся их лишь в общих чертах и остановимся лишь на более характерных моментах.

Наиболее характерным периодом экономической жизни осаждённого лагеря революции является то время, когда он из-за экономической блокады и военной осады оказался в зависимости исключительно от собственных экономических возможностей. Необходимость остановиться именно на этом периоде вытекает из того, что во времени он совпал с наибольшим напряжением гражданской войны на различных фронтах и что именно к началу и в течение его экономическая жизнь страны начала выявляться и окончательно отлилась в те характерные формы, которые определили историческое название этого периода — военный коммунизм.

Причинная связь военного коммунизма с полным развитием гражданской войны и определила собой место настоящей главы в начале второго тома нашего труда.

Изложение её мы начнём с характеристики состояния страны в тот момент, когда она превратилась в «осаждённый лагерь». Мы обратим особое внимание на состояние тех отраслей народного хозяйства, которые имели непосредственное отношение к возможностям ведения войны и дальнейшего развития вооружённых сил.

В кампанию 1919 г. страна вступала под знаком борьбы не только за власть, но и за самую возможность своего существования.

Мировой капитал значительно успешнее справился с разрешенном задачи удушении Советской страны в области экономической, чем в области стратегической. Создание почти непрерывной линии фронта гражданской войны повлекло за собою полную экономическую обособленность Советского государства. Плоды работы мирового капитала в этом направлении особенно сказались в 1919 г. В этом году обороты внешней торговли РСФСР достигли всего полумиллиона пудов ввоза при полном отсутствии вывоза. Для того чтобы судить о значительности достигнутых в этом отношении державами Антанты результатов, необходимо сопоставить эти цифры с 1918 г., когда, несмотря на крайне неблагоприятные для внешней торговли условия, ввоз в РСФСР достигал 11,5 млн пудов, а вывоз — 1,8 млн пудов. Нормальное же состояние страны по данным за 1913 г., характеризовалось в оборотах внешней торговли в 936,6 млн пудов ввоза и 1472,1 млн пудов вывоза[2].

Непосредственным результатом этого экономического обособления страны было, во-первых, ослабление многих экспортных отраслей хозяйства, из которых некоторые, как, например, сельскохозяйственные, производящие продукты питания и лесные материалы, имели непосредственное отношение к существованию вооружённых сил страны; а во-вторых, иссякновение тех привозных материалов, которые были необходимы для поддержания на надлежащем уровне транспорта, что уже прямо затрагивало интересы стратегии, промышленности и сельского хозяйства.

Значение нарушения целости хозяйственной территории РСФСР для экономики страны

Но ещё большие последствия в экономическом отношении для страны имели нерешительные результаты кампании 1918 г., оставившие в силе изуродованность хозяйственной территории РСФСР, начало которой положила ещё австро-германская оккупация.

Эта изуродованность выразилась в том, что в распоряжении сражающейся революции к началу кампании 1919 г. оказались в большинстве обрабатывающие и потребляющие территории, тогда как добывающие и производящие районы находились в руках врагов. Положение революции в этом случае осложнялось ещё тем обстоятельством, что эти экономически несамостоятельные территории являлись вместе с тем и наиболее густо населёнными. Выражая всё сказанное в цифрах, мы видим, что Советская страна располагала 2/3 населения бывшей России, большей частью её металлообрабатывающей промышленности. 3/4 текстильной промышленности и лишь 45% производства пшеницы, 37% производства ячменя, 8% производства сахара, 10% добычи угля[3].

Для того чтобы судить, что представляли эти проценты в отношении действительных потребностей страны, остановимся на тех из них, которые относятся к таким отраслям народного хозяйства, при разрушении которых было бы немыслимо продолжение войны.

Этими отраслями являются хлебные и топливные запасы.

В отношении первого на Советскую Россию падало только 87 млн пудов излишков вместо 775 млн пудов довоенного времени[4]. Для прокормления же страны и армии Советской власти в период времени с 1 августа 1918 г. по 1 августа 1919 г. пришлось собрать 110 млн пудов хлеба[5][6].

Ещё показательнее будут цифры в отношении топлива, запасы которого определяли возможность нормальной работы жизненных нервов страны — железных дорог и её промышленности. Донецкий бассейн в период до мировой войны давал ежегодно 1,5 млрд пудов угля. С начала германской оккупации он находился вне распоряжения Советской власти, которой приходилось пользоваться московским и временами уральским угольными районами. Общая производительность их в год не превышала 24 млн пудов. Насколько она не отвечала потребностям страны, видно из того, что один только Петроград требовал нормально в год 168 млн пудов угля[7].

Примерно такая же картина отмечалась в отношении производства железа. Криворожский бассейн, находившийся также в руках противника, лишал Россию 75% общей её добычи железа[8].

Некоторых весьма важных отраслей народного хозяйства Советская республика лишилась вовсе. Так, например, обстояло дело с кавказской нефтью и туркестанским хлопком. Немногим лучше было и с жирами. Главным поставщиком масла являлась Сибирь, дававшая до 6 млн пудов масла ежегодно. Нахождение её в руках контрреволюции оставляло в распоряжении Советской власти только Вологодский район. Годовая производительность его в мирное время определялась только в 400 тыс. пудов; во время же гражданской войны он давал не более 75 тыс. пудов[9].

Таким образом, центр тяжести снабжения страны жирами переносился на растительные масла.

Общая потребность в них исчислялась на 1919 г. в 21.844.920 пудов, причём на нужды Красной Армии в течение года предвиделся расход в 1,2 млн пудов. Однако средства страны позволяли заготовить только 10 млн пудов, из них 4 млн предстояло уделить на технические нужды, и, таким образом, потребности населения и армии должны были быть удовлетворены 6 млн пудов[10].

Всё это делало неизбежным кризисы снабжения в различных отраслях народного хозяйства.

Эти кризисы являлись спутниками гражданской войны почти на всём её протяжении. Они охватывали собою разнороднейшие отрасли народного хозяйства. Важнейшими из них в военном отношении были хлебный и транспортный. Последний являлся производным нескольких кризисов, как-то: топливного, машинного и пр., а также тех потрясений и разрушений, которые испытывала железнодорожная сеть Республики под влиянием гражданской войны. Тов. Ленин неоднократно в своих речах и статьях упирал на необходимость напряжения всех сил к борьбе с обоими этими кризисами[11]. Это вполне понятно, принимая во внимание, что от продовольствия и транспорта зависела возможность продолжения войны.

Роль и значение транспорта в условиях современной войны настолько существенны, что на характеристике его состояния во время гражданской войны мы считаем нужным остановиться подробнее.

Нарушение нормальной жизни страны весьма чувствительно отражалось на состоянии транспорта. Положение осложнялось ещё и тем обстоятельством, что он уже во время мировой войны пришёл в состояние расстройства. Это расстройство начало прежде всего выражаться в изнашивании подвижного состава, превышавшем размерами возможность его восстановления.

Это ухудшение со стороны транспорта в отношении уменьшения подвижного состава красной нитью проходит через всю гражданскую войну.

О его размерах свидетельствуют приводимые таблицы состояний паровозного и вагонного парков.

* В.-уч. арх., д. 1707.

** При рассмотрении цифр этого ряда и графах «Конец 1918 г.» и «Конец 1919 г.» следует иметь и виду общее сокращение железнодорожной сети Республики, иначе они были бы ещё меньше. — Н. Какурин.

Насколько быстро изнашивался вагонный парк, свидетельствуют данные, приведённые наркомпути т. Невским на заседании ВЦИК в конце января 1919 г. В своём докладе т. Невский общее число вагонов Республики определил в 270 тыс., но годных к работе из этого числа оказывалось уже не более 160–170 тыс.[12]

Положение с запасом топлива для железных дорог рисовалось в ещё более мрачном свете.

Прежде всего, все железные дороги вынуждены были перейти на дровяное отопление. Дрова приходилось перебрасывать из северных районов, нередко за 2–3 тыс. км[13].

Однако переход на дрова не избавил наши железные дороги от топливного кризиса.

Для характеристики последнего полезно привести следующие цифры.

Общая потребность железных дорог Петроградского узла в топливе с 1 мая 1918 г. по 1 мая 1919 г. была исчислена в 1124 тыс. куб. сажен дров. Из этого числа фактически с 1 мая 1918 г. по 4 ноября того же года было заготовлено только 159 тыс. куб. сажен, т.е. около 10%, при месячной норме потребления в 35.300 куб. сажен.

В таком же примерно положении находились и другие железные дороги. Из 4 млн куб. сажен дров, потребных им, было заготовлено и вывезено только 264 тыс. куб. сажен (6%), оставалось в лесу 514 тыс. куб. сажен (12%), т.е. всего было заготовлено 18% общего количества.

Запасы жидкого топлива с 15 декабря 1918 г. по 15 января 1919 г. изменились следующим образом: нефтетопливо уменьшилось с 24.218 тыс. пудов до 21.895 тыс. пудов.

Смазочные масла за тот же промежуток времени уменьшились с 4989 тыс. пудов до 4494 тыс. пудов[14].

А между тем в связи с условиями войны к работе железных дорог предъявлялись повышенные требования.

Достаточно сказать, что расход вагонов для нужд эвакуации и реэвакуации выражался цифрою в 5% от общего количества вагонного парка. Только лишь после создания при Совете Труда и Обороны особой эвакуационной комиссии перевозки этого рода были упорядочены, и вышеприведённая цифра упала до 1%[15].

Наконец, на правильность работы железных дорог влияло ещё многовластие на них. Продлившая своё существование организация Викжелдор[16] оказывала своё вредное влияние в этом отношении. Тов. Невский в вышеприведённом нами докладе во ВЦИК требовал её роспуска. Это являлось тем более уместным, что ещё 2 декабря 1918 г. вся железнодорожная сеть Республики была объявлена на военном положении[17].

Из приведённых нами только что цифр ясно, что положение транспорта требовало от Советской власти чрезвычайных мер для его поддержания, иначе через несколько месяцев все дороги Республики грозили остановиться. Последнее обстоятельство само по себе вне всяких усилий со стороны белой стратегии определило бы неблагополучный для красных исход гражданской войны.

В первую очередь надлежало позаботиться об обеспечении железных дорог запасами топлива, а затем об экономии перевозок и их планомерности.

В первом отношении хозяйственная политика Советской власти проявила чрезвычайную гибкость, открыв наравне с правительственными мероприятиями широкий путь частной инициативе в деле заготовки топлива. Всё дело по заготовке топлива для страны было сосредоточено в руках одного учреждения — Главлескома, который умелым применением различных способов заготовки топлива сумел повысить их общую производительность.

Об этом свидетельствуют следующие цифры: до января 1919 г. было заготовлено только 24,1% общей потребности страны в топливе и вывезено 10,3%; в последующие шесть месяцев было сделано уже 75,9% заготовок и 89,7% вывозки[18].

Однако, несмотря на рост процентов заготовок и вывозки, положение с топливом продолжало оставаться напряжённым не только в течение кампании 1919 г., но и в 1920 г. Не будет преувеличением сказать, что в течение всей гражданской войны удавалось лишь затыкать дырки в этом отношении.

Так, согласно итогам топливной кампании к 1 июня было заготовлено 4,5 млн кубов дров, или около 50% всего задания. Но из заготовленного количества из лесу была вывезена только половина, в том числе к линиям железных дорог было подвезено 1 млн кубов дров и к рекам — 1,5 млн кубов дров.

Эти запасы могли обеспечить железнодорожный и водный транспорт и обе столицы только на летний период времени[19].

Поддержка железнодорожного движения требовала от Советской власти таких энергичных мероприятий, как реквизиция в пользу железных дорог 50% всего количества дров, независимо от их принадлежности, находившихся в известный момент на железных дорогах[20].

Топливный и вагонный кризисы на железных дорогах обусловили и другое мероприятие Советской власти, весьма характерное для всей хозяйственной политики того времени. Бедность страны средствами всякого рода требовала планомерного сосредоточения их на известных направлениях или на известной работе, что придавало всей работе характер ударности.

Так было в отношении железнодорожных перевозок. Когда представлялось необходимым протолкнуть к центру страны застрявшие продовольственные или топливные грузы, правительство не останавливалось перед остановкой пассажирского движения и обращением всего свободного вагонного парка, не занятого оперативными перевозками, на перевозку этих грузов.

О пользе такого мероприятия свидетельствует повышение числа маршрутных поездов (поездов с продовольствием) — с 17 в феврале до 72 в апреле[21].

Результатом всех этих мероприятий в стратегическом отношении было то обстоятельство, что, несмотря на ухудшающееся состояние транспорта, оперативные перевозки не только не уменьшались, но даже возросли по сравнению с предшествующим годом.

В течение 1919 г. было переброшено по железным дорогам с оперативной целью 10.299 людских эшелонов, 2106 грузовых и проделано 18.607.500 эшелоно-вёрст, тогда как в 1918 г. людских эшелонов было перевезено всего 5487, грузовых 1150 при общем количестве эшелоно-вёрст в 10.405.000[22].

В среднем норма воинских эшелонов в 1919 г. была доведена до пяти эшелонов в сутки.

Однако в исключительных случаях эту норму удавалось значительно повысить.

Так, во время оперативных перебросок на Петроград при наступлении на него армии Юденича скорость движения эшелона была доведена до 600 км в сутки[23].

Тяжёлое экономическое положение страны влекло за собою ещё одно следствие, которое тяжёлым бременем ложилось на население и армию. Это следствие заключалось в росте и развитии эпидемий. Эпидемия тифов, особенно сыпного, являлась характерной для данной обстановки всей гражданской войны. О размерах последней эпидемии свидетельствуют следующие данные: в октябре 1917 г., по весьма неполным подсчётам, в стране было отмечено 20.370 заболеваний, в январе 1919 г. количество их увеличилось до 55.831. Наибольший процент заболеваемости наблюдался в обеих столицах[24].

Весь вышеприведённый материал свидетельствует о том состоянии «отчаянного разорения»[25], в котором находилась вся страна в момент полного развития внутри её гражданской войны.

Экономические задачи вытекали из экономического положения Советской власти страны и тех требовании, которые ставила перед нею необходимость продолжать гражданскую войну с полным напряжением сил.

То и другое требовало сохранения способной к борьбе армии, прокормления всего населения страны и сохранения остатков промышленности.

Сохранение и поддержание боеспособности армии являлось основной задачей всей экономической политики государственной власти. Её единственным правилом, по словам т. Ленина, было всё для победы на фронте гражданской войны, и только.

В дальнейшем мы увидим, насколько планомерное и последовательное проведение этого боевого лозунга во всех отраслях хозяйственной жизни страны обеспечило для советской стратегии выполнение её задач.

Но прежде чем перейти к этому вопросу, мы остановимся на условиях, облегчавших Советской власти разрешение задач, выдвинутых перед нею состоянием «отчаянного разорения», в котором оказалась страна. Эти условия явились следствием предшествующей работы Советской власти в плоскости экономики и в плоскости политики.

Все вышеприведённые задачи для правильного своего разрешения, главным образом в области продовольственного дела и транспорта, требовали установления централизации и планомерного распределения средств и запасов.

Предшествующие мероприятия Советской власти создавали для этого благоприятные предпосылки.

Как известно, одними из первых шагов Советской власти в области народного хозяйства непосредственно вслед за Октябрьской революцией были национализация банков и введение рабочего контроля в тогда ещё ненационализированной промышленности.

Таким образом, пролетариат ещё с конца 1917 г. обеспечил за собою командные высоты народного хозяйства.

Начало централизации продовольственного дела было положено ещё летом 1918 г., когда декретами от 13 и 27 мая была введена продовольственная диктатура Наркомпрода и ему были подчинены местные продовольственные органы.

В дальнейшем надлежало только развить и углубить эту систему и приспособить её для работы в условиях военного времени с преимущественным соблюдением интересов армии.

Работа Советской власти в области внутренней политики была тесно переплетена с работой РКП. Она свелась к окончательному установлению внутренних отношений между двумя классами, составлявшими основу советского общества: пролетариатом и крестьянством.

Эти внутренние отношения вылились в форму военного союза между пролетариатом и крестьянством[26]. В этот военный союз со стороны крестьянства вошли те слои его, которым было по пути вместе с пролетариатом в борьбе против капитала вообще и всех форм кулацкого использования земельных завоеваний Октябрьской революции[27].

В этом союзе на класс пролетариата выпала задача объединить распыленного мелкого производителя не только политически, но и экономически[28]. Суть экономических взаимоотношений между обоими этими классами на основе их союза т. Ленин определил следующим образом: «Крестьянин получал от рабочего государства всю землю и защиту от помещика, от кулака; рабочие получали от крестьян продовольствие в ссуду до восстановления крупной промышленности»[29].

Исходя из основного производственного принципа организации советской государственности, профессиональные союзы с их низшими ячейками в виде фабрично-заводских комитетов явились основой организации народного хозяйства эпохи гражданской войны.

Посредством их организованный пролетариат осуществил своё внедрение во все отрасли народного хозяйства и фактическое руководство им.

Выше мы уже отмечали, что вся экономическая политика в целом была соподчинена интересам войны.

Последняя властно наложила на неё свой отпечаток. Она выдвигала на первый план потребности Красной Армии, которые подлежали удовлетворению в первую очередь, даже в ущерб всем остальным.

А какое место в общем хозяйственном бюджете страны занимали потребности Красной Армии, свидетельствуют следующие данные.

В 1918 г. государственный бюджет был исчислен в сумме 28 млрд рублей[30]; из них на армию приходилось 2/3, и это тогда, когда вооружённые силы страны далеко не достигали своего полного развития. В 1919 г. потребность армии в хлебе составляла 40% потребности всего населения[31].

Прочие виды производства страны также шли преимущественно на потребление армии. Так, из всего производства обуви в 1919 г. 69% пошло на нужды армии и только 31% — на всё население[32].

В момент полного развития вооружённых сил страны особенно выделилось значение армии как преимущественного потребителя производства страны.

В 1920 г. назначения для армии в процентах от общего назначения по планам распределения выражались по главнейшим производствам в виде следующей таблицы[33]:

Наконец, из общего числа пробега по железным дорогам пробег воинских грузов составлял[34]:

в 1919 г. — 24%

в 1920 г. — 18%

Эти жертвы на пользу армии были тем чувствительнее для населения, что они брались со страны с резко пониженными производительными силами и поэтому при всей своей относительной значительности не могли полностью удовлетворить армию.

Из приведённых цифр видно, что для удовлетворения потребностей населения оставалось слишком мало.

Таким образом, по существу, экономическая политика того времени могла быть не чем иным, как политикой «распределения лишений»[35], что является её характерной особенностью.

Основной задачей государственной власти в таком положении должно было явиться такое распределение этих лишений между отдельными классами, чтобы по возможности облегчить положение отдельных слоёв населения.

В этих условиях на крестьянство выпадала роль поставщика главнейших продуктов питания, а на государственную власть распределителя этих продуктов согласно вышеуказанному принципу.

Практическим способом осуществления этой задачи явилось установление обязательной государственной монополии, иначе — изъятие всех излишков путём развёрстки. Определяя эту меру как временную, т. Ленин считал возможным и нужным прибегнуть к ней в то время из-за состояния нужды, в котором тогда находилось государство[36].

Декретом о продразвёрстке от 13 января 1919 г. были монополизированы главнейшие продукты питания (хлеб, соль, чай, мясо, морская рыба, жиры, картофель)[37].

Последующим декретом население было обязано представить 70% причитающегося с него хлеба к 1 марта 1919 г.[38]

Наконец, постановления Всероссийского продовольственного совещания, происходившего в конце декабря 1918 г. и в начале января 1919 г., предусматривали предоставление населением в пользу продовольственных органов 10% крупного и 30% мелкого скота.

Только при этом условии можно было удовлетворить потребность населения в мясе, исходя из нормы пайка 4 фунта в неделю для рабочих и 2 фунта в неделю для прочего населения[39].

Диктатура Наркомпрода в области монополизации государством главнейших продовольственных продуктов дала возможность стране более или менее удовлетворительно справиться с разрешением наиболее трудного продовольственного вопроса.

В результате обеих этих мер количество собранного государством хлеба непрерывно возрастало в течение всей гражданской войны. В первый год полной власти Советов было собрано 110 млн пудов хлеба (за период с 1 августа 1918 г. по 1 августа 1919 г.); во второй — 220 и в третий — более 285 млн.[40]

Те чрезвычайные напряжения, которых от страны и её хозяйства требовала затянувшаяся гражданская война, не ограничивались лишь жертвами населения только одной продовольственной повинностью. Они требовали от широких масс населения и личного труда на пользу государства. Советской власти приходилось прибегать не только к военной, но и к трудовой мобилизации населения; эта мобилизация имела своей главной целью производство работ общегосударственного значения, как-то: работ лесозаготовительных, дорожных, строительных. О размерах этой повинности, а следовательно, и той пользе, которую она приносила стране, свидетельствуют следующие данные: лишь за первую половину 1920 г. для выполнения топливно-гужевой повинности было мобилизовано выше 5.800.000 человек и 4.160.000 лошадей; с весны по конец 1920 г. около 10% всей работы по заготовке и вывозке дров было выполнено в порядке трудовой повинности[41].

Таким образом, монополизация главнейших отраслей продовольствия, национализация промышленности, трудовая повинность и соподчинение всех хозяйственных интересов страны военным потребностям характеризуют экономическую политику эпохи гражданской войны, перешедшую в историю под именем военного коммунизма.

Военный характер народного хозяйства в эпоху гражданской войны обусловил и характерные особенности системы её хозяйственных органов. Сообразно потребностям момента вся эта система была построена на принципе централизма.

Во главе всего управления народным хозяйством стоял Высший совет народного хозяйства, которому подчинялись на местах местные советы народного хозяйства.

Соответственно главнейшим отраслям промышленности Высший совет народного хозяйства подразделялся па 50 отделов, из которых каждый ведал какой-либо особой отраслью промышленности.

В своей области Высший совет народного хозяйства являлся полномочным представителем диктатуры пролетариата.

В такой организации и с такими целями Высший совет народного хозяйства возник ещё в конце 1917 г. В последующие годы гражданской войны тенденция централизации отразилась на нём в том смысле, что фактическое управление промышленностью и регулирование её производилось президиумом этого совета — выборным органом Всероссийского съезда советов народного хозяйства.

Все предприятия Республики были разделены на три разряда, причём к первому разряду были отнесены предприятия, имевшие общереспубликанское значение. Они подчинялись непосредственно главным управлениям или производственным отделам Высшего совета народного хозяйства, минуя местные экономические органы. Предприятия второго разряда, менее важные, работали по планам, утверждённым их центральными управлениями, и, наконец, только предприятия третьего разряда, имевшие чисто местное значение, находились в непосредственном ведении мест.

Существенной работой, которую в самом начале пришлось начать Высшему совету народного хозяйства, явилось трестирование предприятий по производственно-техническому признаку[42].

Второй работой, с которой он справился не менее успешно, явилось восстановление военной промышленности страны.

Начиная с первых дней Октябрьской революции и до половины 1918 г. Советская власть постепенно демобилизовала военную промышленность, переведя её на обслуживание гражданского населения и мирного строительства. Рост гражданской войны заставил Советскую власть вновь приступить к восстановлению военных производств и постепенно мобилизовать свою промышленность[43].

Тот уклон в военную сторону всей экономики страны, о котором мы уже упоминали, отразился на построении её хозяйственных органов в том отношении, что рядом с Высшим советом народного хозяйства стоял Совет военной промышленности, созданный почти по такой же схеме. Этот последний непосредственно подчинялся чрезвычайному уполномоченному Совета Обороны по снабжению Красной Армии.

Последний же являлся и председателем Высшего совета народного хозяйства, и, таким образом, обеспечивалась согласованность в действиях между обоими этими учреждениями.

Характер милитаризации наиболее полно был проведён в Народном комиссариате путей сообщения. В организации его учреждений было много общего с организацией Красной Армии. Эти учреждения возглавлялись единоличным начальником, причём в этом комиссариате существовал также институт комиссаров. Соответственно политическому управлению при Революционном военном совете Республики в этом комиссариате существовало своё главное политическое управление, в задачу которого входили партийная работа среди железнодорожников и сосредоточение коммунистов-железнодорожников, согласно требованиям обстановки, на тех или иных путях[44].

Народный комиссариат продовольствия включал в себя не только заготовительные, но и распределительные функции среди населения.

Для выполнения первого своего назначения Наркомпрод располагал даже собственной вооружённой силой. Она состояла из военно-продовольственных отрядов, формировавшихся особым военно-продовольственным бюро при Всероссийском Центральном Совете Профессиональных Союзов. Отряды эти комплектовались промышленными рабочими, членами профессиональных союзов и беднейшим крестьянством потребляющих районов[45].

Точкой опоры этих отрядов являлись первоначально в деревне комитеты бедноты, учреждённые в целях расслоения деревни, борьбы с кулаками и проведения пролетарской диктатуры, а по их отмене — все вообще не эксплуатирующее чужого труда крестьянство в лице своих сельских и волостных Советов.

Окончательное согласование деятельности и направление её к единой цели этих трёх непосредственно имевших отношение к существованию и нормальной жизни армии учреждений: Высшего совета народного хозяйства, Народного комиссариата путей сообщения и Народного комиссариата по продовольствию — давал Совет рабоче-крестьянской обороны.

Построение хозяйственных органов страны в тех формах, которые окончательно сложились к началу 1919 г., вполне отвечало условиям военной обстановки, в которых находилась вся страна. Чем ближе работа того или другого из органов связывалась с боевой работой армии, тем больший оттенок военизации носил на себе этот орган. Последнее особенно было заметно на организации Народного комиссариата путей сообщения.

Централизация обеспечивала ударность работы хозяйственных органов страны в том направлении, в котором этого требовали обстоятельства обстановки.

Для всей хозяйственной деятельности страны ударный характер имела работа, направленная на поддержание существования и развития боевой мощи армии.

В обстановке «отчаянного разорения» страны эта ударность могла быть осуществлена только путём применения политики «распределения лишений» к остальному населению, и в силу этой причины последовательное проведение принципа диктатуры в деятельности важнейших хозяйственных органов является логически неизбежным.

Этот принцип ударности и диктатуры в работе снабжения в силу тех же причин нашёл своё отражение и в деятельности военных органов снабжения и распределения.

Как ни велики и значительны были жертвы страны на пользу своей армии, всех их было всё-таки недостаточно для полного удовлетворения всех нужд армии.

Поэтому, в зависимости от важности и значения того или иного фронта, в данный момент приходилось в ударном порядке питать его материально, технически и живой силой в ущерб остальным, что вызывало иногда нарекания со стороны последних[46].

Таким образом, в общей и военной экономике Советской власти удалось весьма последовательно провести принцип стратегии сосредоточения всех сил в нужное время на важнейшем направлении.

Показателем правильности хозяйственной системы Советской власти в условиях очерченной обстановки и успешности работы является рост Красной Армии по отдельным периодам гражданской войны. В течение одного декабря 1918 г. Красная Армия возросла с 372 тыс. человек до 435 тыс. человек, т.е. почти на 25%. В середине 1919 г. число едоков Красной Армии исчислялось уже в 1,5 млн человек, т.е. в течение полугода больше чем утроилось, а в 1920 г. её численность определялась уже в 5,3 млн человек[47].

В своём месте[48] мы остановились на анализе и взаимоотношениях главнейших действующих сил в лагере революции и стане контрреволюции. Там же мы коснулись роли, значения и целей различных политических партий, игравших или пытавшихся играть ту или иную роль в политической борьбе.

Истёкший год гражданской войны не прошёл без следов в жизни этих партий. Бурно развёртывавшиеся события 1918 г. явились эпохой роста и расцвета одних и периодом упадка и разложения других. Соответственно этому изменился и удельный политический вес каждой из них.

РКП вступала в кампанию 1919 г. под знаком укрепления своей связи с широкими народными массами и расширения своего влияния в них. Об этом свидетельствует непрерывный рост числа делегатов-коммунистов на всероссийских съездах профессиональных союзов. Процент этих делегатов по отношению к общему числу членов съездов с 66 в январе 1918 г. возрос до 80 в январе 1919 г.[49] Опираясь непосредственно на пролетарские и близкие к пролетариату крестьянские массы, партия из их среды непрестанно извлекала передовые революционно настроенные элементы, которой организуясь и политически закаляясь в её рядах, создавали ту силу партии, которая, будучи организованно направлена на определённое ударное направление, изменяла на нём даже самое неблагоприятное соотношение сил.

Рост коммунистической партии свидетельствовал о непрерывном возрастании её удельного веса в массах.

Если в начале 1918 г., выступая в качестве авангарда пролетариата в завязке гражданской войны, она числила в своих рядах 115 тыс. человек, то уже через год она свыше чем удвоилась, доведя число своих членов до 251,1 тыс., а в конце гражданской войны (1921) число её членов достигало уже 585,6 тыс. человек.[50]

Установлением военного союза между пролетариатом и крестьянством партия обеспечила себе прочную базу в широких народных массах. Основная линия её крестьянской политики, проявляя надлежащую гибкость согласно условиям обстановки, преследовала в течение всей гражданской войны одну основную цель — укрепление союза городского пролетариата с деревней, что в конечном итоге и обеспечило победоносный исход гражданской войны.

Соглашательские партии меньшевиков и эсеров вступали в кампанию 1919 г. под знаком продолжающихся в их рядах развала, падения всякого значения в массах и метания из стороны в сторону. Особенно сильно работа центробежных сил сказалась в партии меньшевиков, где, как мы уже упоминали в первом томе, ЦК партии выпустил руководство местами из своих рук ещё в самом начале гражданской войны. Поэтому постановления и декларации этого комитета в 1919 г., по-видимому, не имели обязательной силы для партии. Хотя ЦК меньшевиков в лице Мартова высказывался против сотрудничества членов партии с интервентами и белыми армиями, нёсшими на своих штыках реставрацию, но в стане белых многие партийные организации меньшевиков плелись в хвосте их движения, а в лагере осаждённой революции некоторые группировки меньшевиков, например меньшевики-оборонцы, примыкали к буржуазным контрреволюционным партиям, участвовали в заговорах, занимая в них «твёрдую позицию» и высказываясь за «интервенцию»[51].

О падении значения этой партии в рабочих массах свидетельствуют те же цифры процентного отношения её членов к общему числу членов всероссийских съездов профсоюзов. В январе 1918 г. меньшевики на первом съезде располагали 16% всех мест, в январе 1919 г. их участие на втором съезде выразилось всего 6%, на третьем съезде 1920 г. их было всего 4%, а на четвёртом съезде в мае 1921 г. они составляли всего 1%.

Раскол партии эсеров являлся результатом её IX съезда. Эсеры сохраняли свою позицию непримиримости как по отношению к Советской власти, олицетворяемой пролетарской диктатурой, так и в отношении буржуазных реставрационных партий. Учитывая трудное положение большевизма, угрожаемого реставрацией, эсеровский съезд официально рекомендовал своим членам воздержание от открытых выступлений против Советской власти, допуская в стане контрреволюции те приёмы борьбы с реставрацией, которые практиковались эсерами в борьбе с самодержавием.

В результате этих решений последовали многочисленные отколы от партии влево и вправо. Левое течение ЦК партии эсеров во главе с Вольским склонилось в русло советской ориентации и выразило желание работать рука об руку с большевиками. Правое, заграничное течение ЦК партии, возглавляемое Авксентьевым и Зензиновым (так называемые «активисты»), осталось на позиции сотрудничества с интервентами и поддержки контрреволюционных белых правительств. Хотя совет партии, руководимый Черновым, и выразил им порицание, но впоследствии (в 1921 г.) он сам перешёл на их позицию, одобрив возвращение партии на прежний путь вооружённой борьбы с Советской властью[52].

В рамках этого разброда руководящих кругов партии отдельные её члены и группы, подобно меньшевикам, принимали то или иное участие во всех заговорах буржуазных контрреволюционеров.

Они, например, участвовали в московском заговоре «Национального центра»[53], руководимого Щепкиным. Впрочем, помощь их низко расценивалась самими их буржуазными сотоварищами. Так, Щепкин характеризовал эту партию как «партию разложения, не пользующуюся доверием у населения»[54].

Левые эсеры, более последовательные, непримиримо проявляли свою враждебность по отношению к Советской власти. Не имея никаких корней в населении, их деятельность по формам скоро выродилась в проявление обыкновенного бандитизма. В момент наиболее напряжённых боёв на Южном фронте они пытались булавочными уколами колоть Советскую власть. Так, в ноябре на своей калужской конференции они приняли резолюцию о ведении агитации в рядах Красной Армии в целях её расстройства. В Казани они усиленно копили взрывчатые вещества для убийства из-за угла отдельных советских работников. В иных местах они устраивали конференции из предводителей кулацких бандитских шаек. Наконец, совместно с анархистами они устроили в Москве взрыв в Леонтьевском переулке, во время которого пострадало несколько ответственных работников РКП[55].

Буржуазные контрреволюционные партии, начиная от кадетов и правее, пребывавшие в скрытом виде на территории осаждённого лагеря революции, начали кампанию 1919 г., хорошо усвоив опыт предшествовавшего года в области организационной и конспиративной работы. Их цели остались прежними, в их рядах не замечалось того разложения, которое разъедало ряды соглашательских партий, и потому, несмотря на свой ничтожный удельный вес, эти партии по своей работе в части составления заговоров являлись более вредными для Советской власти, чем разлагавшиеся партии соглашателей.

Буржуазные заговорщические организации в виде «Национального центра» изменили методы своей работы. Они не рассчитывали больше на успех самостоятельных взрывов, вне связи с общей линией фронта, как это практиковалось ими в 1918 г. (восстание в Ярославле и пр.), но вели подготовку этих взрывов ко времени приближения к намеченным для них пунктам линии враждебного фронта. Такой метод работы заговорщиков ставил её в непосредственную связь с общей стратегической обстановкой и обеспечивал её крупное влияние на последнюю, почему наиболее крупные заговоры белогвардейцев будут рассмотрены нами в последующих главах на фоне тех или иных боевых операций.

Кроме чисто боевого уклада своей работы, заговорщики раскинули обширную сеть шпионажа во многих учреждениях и частях Красной Армии. Пользуясь классовой инородностью комсостава Красной Армии, они запутывали в свои сети многих его представителей, иных по несознательности, иных по слабохарактерности и боязни за свою судьбу, а иных по сознательной их недобросовестности.

Классовая инородность комсостава Красной Армии была крупным козырем в руках контрреволюционных заговорщиков, и они умело ею пользовались как в целях шпионажа, так и в целях организации целой сети более или менее крупных заговоров. Весь 1919 год прошёл под знаком открытия и ликвидации таких заговоров. Кроме крупных из них, непосредственно влиявших на обстановку в стратегическом масштабе, газетные сообщения и судебная хроника рисуют нам картину целого ряда более мелких. Так, в феврале 1919 г. в Петрограде была раскрыта организация секретно-политической агентуры в пользу англичан в морском генеральном штабе[56]. В июле того же года в Херсоне раскрыт военный заговор, во главе которого стоял военный руководитель местного военного комиссариата Евдаков, заговорщики предполагали арестовать местный губисполком[57]. Почти тогда же в Черниговской губернии, в Городнянском и Черниговском уездах, в связи с приближением Добровольческой армии был раскрыт обширный заговор. Арестовано было 100 участников, в состав которых входили офицеры, помещики, кулаки, гимназисты и духовенство[58]. Подобный предыдущему заговор был ликвидирован в г. Уржуме Вятской губернии[59]. Наконец, в августе в Киеве был раскрыт заговор в пользу Петлюры. Заговорщики предполагали захватить в городе власть и удержать её до прихода Петлюры; в то же время окрестные банды должны были обособить город от внешнего мира[60].

Таково было экономическое и внутреннее состояние Республики при вступлении её во второй год гражданской войны.

В следующей главе мы перейдём к рассмотрению её внешнего политического окружения в 1919 г. и стратегического положения перед началом кампании этого года.