Капитан Пересмешника

Глава 12

Калисто Серебряный Сапсан, капитан «Пересмешника»

Я сидела в своей каюте, вся такая загадочная и задумчивая, что аж самой было тошно, и пыталась думать. Но думать не получалось. Никак. И от этого тоже было тошно.

Голос Тивора, даже не гортанные, но какие-то грудные звуки, все еще стоял в ушах, заглушая мысли, мешая сосредоточиться на чем-то конкретном, не позволяя принять решение. Тело по-прежнему ощущало его прикосновения, горела кожа, и я то и дело ерзала на месте, стараясь заглушить желание.

Да, волк был прав. От меня не просто пахло, от меня, наверное, разило желанием. И к моему дикому разочарованию, не менее дикой злости и еще более дикому удивлению заглушить, подавить, или хоть как-то ослабить это гадское чувство я не могла. Ну просто не получалось и все. Будто помешалась.

И да, испугалась. Сильно.

Тивор… Этот волк изменился, его поведение изменилось. И мне никак не удавалось понять, скинул ли он с себя маску, показывая истинное лицо, или же просто надел новую. Сколько же у него личин, в таком случае? Меняется будто хамелеон, легко подстраивается, адаптируется, а внутри все та же сталь.

Кто же ты оборотень? Почему я никак не могу выкинуть тебя из головы?

Взгляд упал на всклоченную постель — доказательство неспокойной ночи.

Да уж, такие сны, как сегодня, мне не снились никогда. Не удивлюсь, если кричала в голос.

Все, к бесам! Я снова пытаюсь загнать себя в угол. Не буду прятаться от него, не буду отсиживаться у себя, я не на вдох не должна позволить волку поверить, что он одержал надо мной верх. И пусть собственная развороченная кровать говорит об обратном, но мужчине ведь не обязательно ее видеть, знать? Не стану подкреплять его уверенность.

Я тряхнула головой, встала с кровати и собралась уже подняться на верхнюю палубу, но в этот момент в каюту скользнули Сайрус и Калеб. Лица у обоих были серьезные до икоты.

— Мне не нравятся ваши взгляды, — вздохнула я.

— Когда ты подчинишь волка? — выгнул бровь наг.

— Калеб, мы же договаривались, — я скрестила руки на груди.

— У него просто не было выхода, я припер нашего квартирмейстера к стенке, — опередил эльфа Сайрус. — Соврать мне в глаза он не решился.

— Так когда, капитан? — склонил голову на бок Калеб. Я набрала в грудь побольше воздуха и зажмурилась.

— Я не буду этого делать, — повисшая напряженная тишина, заставила посмотреть на мужчин. Оба хмурились, почти одинаково, оба недоумевали. — Я просто не могу. Не могу переступить через себя.

— Через нас, значит, можешь? — тихо спросил канонир. — Можешь подставить всю команду, можешь перечеркнуть эти гребанные пятнадцать лет, можешь выкинуть из головы лица и имена тех, кого уже нет?

— Это нечестно, Сайрус, — почти простонала, отступая на шаг. — И ты это знаешь. — Я не ожидала услышать подобные обвинения от нага. Обидно.

Страшно. А в его глазах зажглась злость, и губы кривились. Он выглядел сейчас почти пугающим, почти вызывающим отвращение.

— Нечестно, но это правда. Неужели он так хорош в постели, что заставил тебя забыть…

— Сайрус! — рявкнул эльф, заслоняя меня от нага. — Прекрати немедленно!

— Что прекратить? Говорить правду? Да этот урод предаст нас, как только мы окажемся на Шагаре. Подставит, сдаст барону. И хорошо, если только ему! У него же на роже все написано. Крупными буквами.

— Дело не в волке, — прошептала едва слышно, меня трясло, как от холода.

— Не будь лицемеркой! — рыкнул канонир, сверкая на мня змеиными глазами. — Каждый, кто на этом корабле подписал с тобой контракт. Ты уже подчинила здесь всех!

— Неправда. Контракт заключается не со мной с Ником. Я всего лишь проводник, и ты это знаешь.

— Но ты контролируешь «Пересмешник»! Это, мать твою, твой корабль! — я обняла себя за плечи. Захотелось заткнуть уши и спрятаться под одеяло, как в детстве, но вместо этого пришлось выйти из-за спины эльфа.

— Кали…

— Нет! — оборвала я Калеба, встречая взгляд канонира, а внутри все переворачивалось. — Наверное, пора ему рассказать.

— Рассказать?

— Сколько ты уже с нами Сайрус? — тихо спросила я. — Десять лет?

— Да.

— И за эти десять лет ты ни разу не задавался вопросом, почему я единственная девушка среди вас?

— Н-нет, — злость постепенно уходила из его глаз, но мне все еще было холодно. Мерзко.

Другое дело, что до определенного момента ни я, ни тем более Морган не знали о том, что папа, что-то там кому-то задолжал. Я вообще понятия не имела, что существует такая богиня. Да и какое мне до нее дело? Я — Вольная — ребенок степей.

Посланник Хозяйки Вод появился у нас на пороге весной, мне тогда было десять, Моргану — двадцать три, и он заканчивал четвертый курс на факультете дельцов. Брат хотел открыть свою таверну, он горел этой идеей, жил ей, сколько я себя помню, чуть ли не бредил. Каждый свободный вдох он посвящал либо подработкам, либо составлением чертежей и планов. Он не был таким, как я, не был даже таким, как отец. Мор был истинным Вольным, энтузиастом и мечтателем. В нем сильнее всего чувствовалась кровь предков.

Когда за идею, за свою мечту не страшно и в огонь и в воду, когда даже смерть не способна остановить, а любое препятствие кажется мелким.

Любое, кроме семьи.

Прибывший к нам служитель сообщил, что пришло время платить по старым долгам, и что откупом должен был стать Мор. Уже через месяц ему надо было прибыть в один из храмов Ватэр, оставить прошлую жизнь, а вообще лучше забыть про нее и полностью посвятить себя обучению на Хранителя. И ждать… Ждать, когда Ватэр решится, наконец-то, собрать Душу Океана. Просто ждать. Очень долго ждать.

Морган рвал и метал, бесился, два сумана я слушала, как он мечется по ночам в своей комнате, слушала, как он периодически что-то громит, видела, как затухает огонь в его глазах. Я чувствовала, что с ним что-то не так, но никак не могла понять, что именно.

Точно так же мучался и отец. Еще бы! Ведь он фактически отобрал мечту у собственного ребенка. Я видела, как изводится мама. Видела, но ничего не понимала.

Морган старался не показывать родителям тех чувств, которые испытывал, не возмущался, не протестовал. Он не возненавидел отца, он не отвернулся от него. Но внутри брат уже начал гореть.

А через два сумана уехал. Я ревела взахлеб, вцепившись в мамину юбку, провожая любимого брата. Ревела, размазывая по лицу слезы и не желая его отпускать. Тогда мне казалось, что не может быть ничего страшнее, чем разлука с ним. Если бы я только знала… Если бы догадывалась, если бы хоть на миг прислушалась к ветру, который так отчаянно что-то стонал в кронах грушевого сада. Но я была слишком расстроена и слишком мала.

Морган вернулся только через год.

Я встретила его на том же крыльце, и так же что-то отчаянно стонал ветер. Вот только теперь подсказки мне были не нужны. Зачем? Я прекрасно видела, что стало с моим братом. С мечтателем и выдумщиком, готовым идти за идею и в огонь и в воду.

Я смотрела на Мора и вместо него видела незнакомца. Да, он выглядел, как Мор, он говорил, как Мор, он двигался, как Мор, но это был не он! Что-то изменилось, что-то сломалось, натянулась и лопнула какая-то струна.

Он был бледен, угрюм, очень сильно похудел и осунулся, он горбился.

Боги, Морган никогда не горбился, не смотрел под ноги, никогда не отвечал так односложно и сухо! Пусто. Ему ни до чего не было дела, он практически ни на что не реагировал, он выдавливал из себя улыбку. Он старался изо всех сил, но все равно каждая следующая выходила еще более натянутой, горькой, почти отчаянной. И такой безнадежной, что хотелось кричать. При родителях брат старался сильнее: думал, что я ничего не замечаю.

За те три сумана, которые он провел дома, Морган обернулся только четыре раза, летал всего четыре раза. И лишь потому, что я тогда только вставала на крыло, только училась управлять своим телом в воздухе, договариваться с ветром, ловить потоки. А у него всегда так легко это получалось, так ловко. Как же красиво он парил, как быстро поднимался за облака, как стремительно несся к земле, падал на добычу! Истинный Вольный, с сильной кровью предков. Необузданный и страстный.

Прекрасный! Когда-то… До Ватэр.

Эти четыре раза я запомню навсегда.

Морган взлетал тяжело, будто очень давно не расправлял крылья, каждый следующий взмах вызывал дрожь во всем его теле, каждый следующий вдох отзывался хрипом в его груди. Мы не смогли подняться даже к кромке облаков в первый раз, едва ли взлетели выше купола старого храма ветра.

В последний наш полет мы все-таки добрались до цели, но то, с каким трудом это далось Моргану, заставляло меня трястись от страха. И в тот последний раз он кричал. Кричал, как кричат только умирающие птицы.

— Мор? — стоило нам опуститься на землю, я кинулась к нему. Я очень старалась не плакать, но не получалось, никак не получалось сдержать слез. — Мор, что с тобой происходит? Почему тебе больно? Мор? Давай расскажем папе. Мор?

— Милая, не надо. Не надо никому ничего говорить. Все хорошо, — он обнял меня, едва ощутимо. И голос словно у старика — скрипучий и надтреснутый, чужой.

— Но тебе же плохо, Мор, я же вижу, я…

— Маленькая, бывают в жизни ветра, воздушные потоки, которые невозможно побороть, из которых невозможно вырваться. А чем сильнее ты с ними борешься, тем сильнее они затягивают тебя, тем больше рвут тебе перья. И если ты не хочешь, чтобы тебе окончательно сломали крылья, надо подчиниться, смириться.

— Мор… Но мы же Вольные, мы всегда можем договориться с ветром, — я не понимала, чувствовала, что за его словами скрывается что-то другое, как ядро ореха под скорлупой, но не понимала.

— Не всегда, Ли. Бывают такие сильные ветра, такие громкие, что просто не слышат твой голос.

— А ты…

— Смирюсь, просто смирюсь, — я подняла голову как раз вовремя, чтобы заметить влажную дорожку, оставленную одной единственной слезой. Мой храбрый, мой сильный брат плакал! Плакал!

Еще через полгода Моргана привезли к нам служители храма. Он не стоял на ногах, практически не двигался, магия ветра в нем умирала, угасала.

Умирал его сапсан.

Дальше было только хуже. Брат начал внезапно оборачиваться, против своей воли — практически задушенная внутри птица из последних сил старалась вырваться на свободу. Каждый такой оборот сопровождался дикой болью и мучениями, практически агонией. Боги, чтобы твоя вторая сущность причиняла тебе такую боль? Да для любого оборотня оборот — это наслаждение и удовольствие. А Морган кричал и корчился, выгибался, раздирал в кровь руки, сбивал кулаки, несколько раз пробовал разбить себе голову.

Но и становясь птицей, он не испытывал облегчения. Магия ветра, сила крови, память предков — в нем практически ничего не осталось. Он не мог взлететь, как ни пытался, не мог даже приподняться в воздух, лишь нелепо, бестолково хлопал крыльями, как птенец.

Морган начал сходить с ума.

Брат перестал узнавать родителей, меня, он вырывал из груди перья, он отказывался от еды и воды, а на его шее болтался этот гребанный осколок, словно тянущий силы.

Нам дали месяц, ровно месяц, чтобы привести Мора в чувства, чтобы он снова мог вернуться в храм.

Но ничего не выходило. Ни один лекарь, ни один маг, ни один Вольный ничего не мог сделать. У брата так и не получилось смириться, его душу разорвали пополам мечта и долг. Отделили разум и чувства, птицу и человека, магию и природу.

А как-то утром я вошла в его комнату и обнаружила распахнутое окно.

Я подняла шум, и отец успел вовремя.

Подхватил его практически у самой земли, через оборот Моргана заперли в комнате, привязали к кровати. Я хорошо помню, как тихо рыдала на кухне мама, пряча слезы от меня и от отца.

Решение пришло ко мне той же ночью. Не скажу, что оно было полностью осознанным, не буду говорить, что я отчетливо и до конца понимала, на что подписываюсь. Не понимала, не осознавала, не представляла. Но даже сейчас, учитывая все последствия, по-другому бы не поступила.

Я очень люблю брата, я очень люблю свою семью, чтобы не попытаться, просто не попробовать что-то изменить. Знаешь, самое страшное — видеть мучения того, кто для тебя дороже жизни, слушать его крики, ловить отголоски боли. Хочется самому умереть, и это желание на уровне инстинкта, его практически невозможно побороть.

К тому же, я не похожа на Моргана. Совсем. Я более приземленная, во мне тише звучит голос крови, и меня, как ни парадоксально, лучше слушается ветер. Я считала, что справлюсь, что мне будет легче… Ведь у меня не было мечты, ради которой стоит так гореть, за которую можно и в огонь и в воду, за которую не жалко умереть.

Она появилась в ту ночь — я хотела, желала всем сердцем, чтобы Морган стал хозяином таверны, хотела, чтобы все у него получилось, чтобы ему никогда снова не пришлось вставать перед выбором, чтобы никогда больше он не рвал свою душу на куски, не чувствовал себя птицей в клетке.

И на следующее утро я пробралась в его комнату, сняла с груди осколок, оставила родителям вестника и ушла в храм.

Домой я вернулась через полгода и первым делом увидела брата. Боги, как же он на меня орал, почти так же, как монахи в монастыре, как топал ногами и стучал кулаком по столу. А я втягивала голову в плечи и тихо улыбалась про себя. Нет, он еще не восстановился до конца, нет, он летал не чаще раза в суман, нет, не до конца отросли перья, нет, он еще не набирал высоту так же стремительно, как когда-то. Но у Моргана все еще будет.

Обязательно будет. И я обязательно сделаю все, что от меня зависит, чтобы наша мечта стала реальностью.

Отец орал еще громче, чем Морган, мама не орала. Мама просто обнимала меня за плечи и молчала.

А жизнь в храме не была такой уж ужасной. Служители просто учили меня обращаться с осколком, контролировать его силу, контролировать свою силу. Благодаря им я стала лучше понимать ветер, четче улавливала потоки, да и осколок не внушал особого страха или трепета, даже тогда, когда я узнала его историю, поняла, на что он способен. Пожалуй, единственным неприятным моментом стало получение метки Ватэр в самом начале, но и только. Подумаешь, около оборота боли… Разве это много за возможность вернуть брату крылья? Вернуть ему небо? Вернуть его мечту? Вернуть его?

Нет. Совсем немного.

Я до сих пор так считаю.

— Понимаешь, Сайрус, я просто не могу. Не могу подчинить оборотня.

— Кали, — наг смотрел на меня огромными глазами, явно очень стараясь подобрать слова.

— Я не смогу переломить себе хребет и остаться после этого в живых, понимаешь?

— Прости, — только и смог пробормотать канонир.

— Какой же ты идиот, — тихо усмехнулся, все еще держащий меня за руку Калеб.

— Самому иногда страшно, — вздохнул змеемордый, ниже опуская голову.

Стыдно, Сайрус? Правильно, тебе должно быть стыдно. — Скажи, почему монахи тебя приняли?

— А что им оставалось делать? — выгнула я бровь. — Других детей в семье нет, а Морган… На тот момент вообще было непонятно выживет он или нет.

Я, когда добралась до храма, просто поставила служителей перед фактом. А потом ждала три дня, пока они принимали решение, обращались к Ватэр и, еще боги знают, чем занимались. Не знаю, по какой причине, но Хозяйка Вод хотела, чтобы Хранителями были только мужчины. Я — непредвиденная неприятность, досадное недоразумение.

— Ты знаешь, что сейчас с твоим братом, с семьей? Я не помню, чтобы ты хоть раз кого-то навещала или отлучалась больше, чем на день.

— Морган открыл все-таки свою таверну, — я улыбнулась, зажмурилась. — Она, конечно же не такая, какой я ее себе представляла. Она гораздо больше, уютнее, многое внутри сделано его собственными руками. Повар в ней тролль из северных, говорят, готовит так, что язык проглотить можно. Морган счастлив, снова летает, обороты проходят без боли.

— Говорят? Ты ни разу там не была?

— Нет, — я зажмурилась крепче, стиснула руку эльфа.

— Сайрус, думаю, с тебя хватит на сегодня, — попробовал квартирмейстер мягко намекнуть, что обсуждать данный вопрос я не хочу. Но наг всегда с трудом понимал намеки.

— Я хочу знать, хочу понять до конца, раз уж у нас день откровений.

— Родители и Морган думают, что я мертва.

— Никаких ложных надежд, да, капитан? — спросил канонир.

Я фыркнула и открыла глаза.

— Да.

Сайрус смотрел мне в глаза, и я видела, что он действительно понимает.

— Когда на основную группу Хранителей напали, я должна была быть по идее уже с вами. Никто не знает, что мне удалось продержаться еще какое-то время прежде, чем и меня схватили. Родители и Морган думают, что я погибла.

— Мои тоже не знают, что я жив, — криво улыбнулся Калеб. — Так проще, я не был уверен, что мне удастся вернуться к ним еще два сумана назад.

Тешить их ложной надеждой…

— Надежда — самое страшное чувство. Она продлевает мучения, — скривился наг, отворачиваясь к окну.

— Вот видишь, ты сам все знаешь. Зачем тогда спрашиваешь?

— Не знаю. Хотел, наверное, услышать, что не у всех так, — пожал он плечами.

— Как? — склонил голову на бок эльф.

— Так как у меня. С этим трудно смириться, трудно жить. Не хочется верить, что все на этом корабле прокляты.

— Ты так говоришь, будто мы какая-то редкая коллекция уродцев, — поморщилась я. — Будто нам нечего вспомнить, будто было лишь плохое.

— Нет, но получается, что мы все оторваны от реальности, выброшены за борт, забыты теми, кого любим.

— Хватит нагонять тоску и сырость, — хлопнула в ладоши я, привлекая внимание канонира. — В конце концов, нам осталось только собрать гребаную Душу и отдать ее Ватэр.

— И мы вернемся к своим? — спросил наг, очень доверчиво, совсем по-детски заглядывая мне в глаза.

— Да, — я сама поразилась тому, как уверенно это прозвучало. Чудно.

— Все?

— Обязательно, — ответил вместо меня Калеб, я скрыла облегченный выдох за зевком.

— Кали, прости, правда, — наг вдруг подался вперед, обнял меня за плечи и уткнулся носом куда-то мне в макушку. — Я дурак. Я такой дурак. И мне безумно, страшно стыдно.

— Все хорошо, Сайрус. Ты просто устал.

— Мы все устали, — тихо-тихо выдохнул квартирмейстер.

— Верно, — я осторожно погладила чешуйчатого по спине, — мы проделали такой большой, такой тяжелый путь, немудрено, что в конце уже не держат ноги и отказывают мозги. Все сейчас напряжены и взвинчены.

— С чего…

— Ой, да ладно! — Оборвала я его, не давая отстраниться. — Серьезно считаешь, что я ничего не замечаю? Вся команда на взводе. Тронь любого — взорвется, как твои пороховые обезьянки, когда пережрут энергии.

— Есть такое, но мы крепче, чем выглядим, — усмехнулся мужчина, заглядывая мне в глаза. А я, наконец-то, позволила себе расслабиться — наг, которого знала столько лет, вернулся. — Мы справимся, Кали, со всем справимся.

— Ты главное, напоминай себе об этом почаще, — отвесил Сайрусу легкий подзатыльник эльф.

— Эй, попрошу без рук! Что вы себе позволяете, господин достопочтимый квартирмейстер? Или перепутали меня с одной из своих девок?

— В отличие от тебя, дорогой друг, я девками не интересуюсь. Компанию мне составляют исключительно благородные дамы наидревнейшей профессии, — гордо сверкнул глазами Калеб, выпячивая вперед грудь, змей широко улыбнулся.

— Да, особенно была благородна та, что оставила тебя….

— Ну не при капитане же! — оборвал разговорчивого канонира эльф.

Красный, красный эльф. Даже кончики ушей покраснели.

— Почему это не при капитане? — я уперла руки в бока.

— Мала ты еще, — буркнул Калеб, старательно отводя взгляд.

— То есть пить с вами до невменяемого состояния, я не мала, играть на деньги в самых непотребных трущобах, не мала, тащить ваши пьяные задницы до корабля и укладывать бездушные тела по койкам, тоже не мала? — выгнула я бровь. — А тут мала?!

— Калисто, солнышко, не заводись, — примирительно поднял руки Сайрус.

— Я не завожусь, просто хочу для себя кое-что выяснить.

— Кали, поверь, эта история не стоит твоего внимания.

— Вот теперь мне действительно интересно, — скрестила я руки под грудью, наг с эльфом переглянулись и застонали в голос. Я улыбнулась про себя. Вот и восстановлен мир. — Ладно, мученики, не буду вас сегодня доставать, так и быть.

— И на том спасибо, — осторожно вздохнул Сайрус.

— А теперь, не поняла, чего сидим? Или заняться нечем? Так я вам сейчас обоим найду работу, а ну марш на палубу!

— Да, мой капитан! — проорал Калеб, вскакивая на ноги.

Через вдох оба вымелись из моей каюты, плотно прикрыв за собой дверь.

Я растянулась на полу и закрыла глаза, теребя пальцами перо Моргана.

Интересно, как он там? Надо снова отправить змейку, как только прибудем на Шагар. Очень хочется его увидеть и родителей. Очень хочется сказать, что я жива, очень хочется обнять маму, забраться, как в детстве на колени к папе.

Обязательно залезть на орех, чтобы дразнить оттуда Мора, а потом вместе трескать еще зеленые плоды и прятать желтые ладошки от родителей. Очень.

Очень хочется. Невозможно хочется.

Воспоминания из детства как-то незаметно накрыли с головой, убаюкала тихая качка и запах просмоленного дерева. Через пятнадцать лучей я спала и, наверное, улыбалась во сне, потому что мне снился дом. Дом — теплый, полный света и улыбок. Дом, по которому я так дико скучала.

Разбудили меня чьи-то легкие прикосновения к губам и запах леса.

Еще сонная, не до конца соображающая, потянулась за поцелуем, за запахом, за ощущениями, за теплом. Мне по-прежнему казалось, что я дома, что лежу на ветке ореха, подставляя лицо пробивающимся сквозь листву теплым лучам солнца. И было так здорово, так хорошо. Просыпаться совершенно не хотелось.

А твердые губы легко целовали мой висок, большие руки едва ощутимо поглаживали, сжимали талию, большие пальцы вычерчивали круги на коже, дыхание щекотало ухо, шевелило волосы.

Я чуть повернула голову, подставляя губы для поцелуя. Для горячего, дикого, вкусного. Для влажного поцелуя. Для такого желанного поцелуя.

Да!

Он укусил меня за нижнюю губу, чуть оттянул, надавил большим пальцем на подбородок, заставляя, требуя впустить. И я подчинилась, не колеблясь ни вдоха. Настойчивый, требовательный язык скользнул внутрь, клыки поцарапали тонкую кожу, вырвав всхлип из меня, глухой рык — из него.

Еще!

Я подалась вперед, обхватила его за шею, сжала в кулаке волосы, натягивая, очевидно, причиняя боль. К морским бесам! Я отстранила голову, открыла глаза для того, чтобы потеряться в темном, почти черном взгляде.

Взгляде, который заставил пальцы на ногах поджаться, крепче вцепиться в волка, от которого закружилась голова.

Такой дикий, жаркий. Го-лод-ный. Да!

Я опрокинула оборотня на спину, стянула с него рубашку, облизала губы.

Медленно. С удовольствием замечая, как его глаза внимательно следят за движением моего языка. Сначала верхняя, чуть задержаться в уголке, затем нижняя. А подо мной лежал мужчина, которого я хотела. Очень хотела, слишком хотела, чтобы сопротивляться.

Напряженные мускулы груди и живота, проступившие на руках вены, удлинившиеся когти и выросшие клыки. И голодный-голодный взгляд. Почти такой же голодный, как и у меня.

Я провела руками по его телу, по ребрам, царапнула несколько раз шею, лизнула маленький сосок. Как камешек. Окунулась с головой в свои чувства, позволила его запаху полностью пробиться к сознанию. Я вдыхала и вдыхала его, уткнувшись носом Тивору между шеей и плечом, оставляя мокрую дорожку, оставляя следы своих зубов.

А он лишь стискивал все крепче мои бедра, с каким-то странным чувством, следя за каждым моим движением.

Нравится наблюдать?

Я замерла на вдох, соскользнула с тела, от вида которого, меня почти колотило, и сбросила с себя сначала рубашку, затем брюки, оставшись в нижней тонкой сорочке и трусиках.

Волк приподнялся на локтях, напряженно замер. Он словно готов был сделать прыжок, рывок, но отчего-то медлил.

Что же ты?

Я медленно провела ладонью от бедра по диагонали к животу, выше к груди, сминая ткань, превращая ее в мятую тряпку. Надавила пальцем на сосок, из-под прикрытых век наблюдая за реакцией Тивора, чувствуя себя при этом почти богиней, почти всесильной, упиваясь властью и наслаждением. Упиваясь запахом его желания, разлитым в воздухе, упиваясь мускусом.

Да!

— Ты обещал трахнуть меня, — не знаю, как я еще умудрилась что-то произнести. Ноги практически подкашивались под его взглядом. Хищным, напряженным. И о да, голодным! — Взять на столе, отыметь пальцами… — Я продолжала ласкать собственное тело, чуть шире раздвинула ноги, подцепила край сорочки, сдвинула вверх, погладила пальцами там, где было уже так мокро и горячо, и задохнулась от собственного движения.

Не выйдет из меня роковой соблазнительницы. Ну и плевать!

Я закрыла глаза, откинула голову назад, закусила губу. И, отодвинув краешек белья, просунула палец внутрь.

А Тивор все продолжал смотреть. Смотреть, изучать, готовиться.

Готовиться к прыжку, к удару, к атаке. Готовиться взять и заклеймить. В его взгляде, неровном дыхании, позе, в каждом мимолетном движении, я видела его волка, подступившего к самому краю, почти слышала, как он скребется внутри.

Но не могла остановиться, не могла перестать пощипывать свой сосок, ласкать пальцами сосредоточение своего желания. Не. Могла.

— И я отымею тебя! — он оказался рядом, так быстро, что я не заметила, не услышала, не почувствовала. Схватил меня за запястье, заставив достать руку, поднял ее к своему лицу и втянул пальцы в рот. Шершавый, горячий язык, облизал каждый кусочек кожи. Тивор не отпускал мой взгляд.

Я будто прикованная наблюдала, как двигаются его губы, не замечая, что еще сильнее сжимаю собственную грудь, я горела, умирала. А волк, по сути, практически ничего не делал — просто подошел, просто смотрел, просто облизывал мне пальцы. Как и обещал.

— Ты… — он едва сжал зубами кожу, и я задохнулась, забыла, что хотела сказать, закрыла глаза.

— Так же, как и ты, — язык слушался с трудом, голос прерывался.

— Птичка, — он вдруг подхватил меня на руки, — сначала тебе придется закончить игру, которую ты начала, — я не понимала о чем он, значения слов куда-то делись, испарились. Он говорил, а слух улавливал лишь глубину, лишь общий мотив, тембр, но не смысл.

— Что? — а хотя неважно. Я потянулась к его губам, закинув руки Тивору на шею, простонав, коснувшись, наконец, напряженных мышц спины, ощущая капельки пота на коже. На горячей-горячей коже. Его вкус дернул, шарахнул, почти прикончил меня. Я гладила его язык, десна, надавливала на клыки, скользкие и мокрые. Почти была готова сожрать его. Очнулась только тогда, когда оборотень отстранился, крепко сжал плечи. Улыбнулся. Так улыбнулся, что очередная волна дрожи прошла мелкими иголочками вдоль всего тела.

— Кончи для меня, — все еще улыбаясь, он отошел на шаг, потом еще на один, а я, наконец, сообразила, что сижу на столе.

— Что? — моргнула. Мне показалось или он действительно…

— Я хочу, чтобы ты ласкала себя, чтобы играла с собой, — он сел в кресло, на шее волка вздулась жилка, в глазах замерло нечто хищное. Там затаился его зверь.

— Тивор, а…, — пришлось сглотнуть, во рту пересохло. Когда я потеряла контроль над ситуацией? В какой момент? Когда он только подошел или еще раньше?

— Я буду говорить тебе, что делать, направлять, руководить, — он все еще улыбался.

— Ты смеешься?

— Я предельно серьезен. Ты даже не представляешь себе насколько.

— Это удовольствие для тебя или для меня? — склонила голову к плечу.

— Для нас обоих.

— Тогда у тебя ничего не выйдет.

— Объясни.

— Прости, конечно, но после одной ночи, ты едва ли знаешь достаточно о моем теле.

— А ты проверь, — что-то такое прозвучало в его голосе… Что-то, что заставило меня насторожиться.

— Я не понимаю. Зачем тебе это? — мужчина явно чего-то добивался.

Хотел показать свою власть, силу над моим телом? Нет. Здесь другое.

— Боишься, что не сможешь? — выгнул кок бровь, явно подначивая, подталкивая.

— Нет. Просто объясни, зачем?

— Я так хочу. И потом, ты сама начала это, маленькая птичка, — Тивор видел по моим глазам, по все еще дрожащему телу, понимал по усилившемуся запаху желания, что я согласна. Ничего ведь не случится?

— По-моему ты все усложняешь, превращаешь обычный секс в…

— Нет, Калисто, между нами нет ничего обычного, и не будет, — перебил оборотень. Странно, но после этих слов я расслабилась. Неправильная, в общем-то, реакция. Только думать и анализировать сейчас у меня не было сил. Совсем не было.

— Ладно, — зажмурившись, согласилась, отчего-то закусив губу, в предвкушении засосало под ложечкой, натянулись нервы, опять сбилось дыхание.

— Я надеялся на твое согласие. А теперь, сними с себя эту дурацкую сорочку.

Послушно потянула за ткань, стягивая смятую одежду через голову, обнажаясь перед оборотнем.

— Трусики тоже.

Я пожала плечами, стараясь, чтобы это выглядело как можно беззаботнее, хотя внутри плавилась и таяла, и потянула белье вниз. Подцепить пальцами, потянуть вниз с бедер, ощущая ткань кожей, вдруг ставшей слишком чувствительной. Кружева слегка царапнули под коленями, заставив дернуться и закусить губу, скрывая стон.

— Нет, — остановил меня волк, когда я собралась отбросить от себя белье, — дай мне, — Тивор поймал синий кружевной клочок и поднес к носу, втягивая запах. Мой стон прорвался наружу. — Раздвинь ножки, Кали, — прохрипел он, и я подчинилась.

Мне не было неловко, не было чувства стыда, не было даже капли стеснения. Я сосредоточилась, сконцентрировалась на наслаждении, на собственном удовольствии и на мужчине, который не отрывал от меня напряженного, сосредоточенного взгляда.

— Еще, — едва качнул он головой. — Расскажи мне.

— Что?

— Что ты чувствуешь, опиши.

— Я… Мне жарко…

— И?

— И дышать тяжело, я чувствую на себе твой взгляд, так словно это твои руки, мне сложно сосредоточиться на чем-то одном, а во рту сухо, как в пустыне. Я слышу твой запах, вкус твоего желания, Тивор, растекается у меня на языке, — я вцепилась в столешницу так, что побелели костяшки пальцев. — Мне кажется, что стоит мне дотронуться до себя, и я разлечусь на щепки.

— Так сделай это, — он не поменял позы, не пошевелился, даже не вздохнул. — Коснись себя. — Я подняла руки к груди. — Нет, не грудь. Шея.

Откинь назад волосы и проведи кончиками своих маленьких коготков по шее.

— Смотри на меня, — это был почти приказ, властный и сильный, мощь, которой невозможно сопротивляться, невозможно противостоять. Да и не хочется. — О чем ты думаешь, что ощущаешь? Говори со мной, Калисто.

— О тебе. Я думаю о тебе. Смотрю в твои глаза, и вместо моих рук на шее — твои большие и горячие. Жесткие. Ты аккуратен, Тивор, осторожен, но нетерпелив, — я выписывала узоры на собственной коже, а слова сыпались, как мелкий песок сквозь пальцы, почти против моей воли. Левая ладонь скользнула ниже, погладила ключицы и ямочку между ними, пальцы правой коснулись мочки уха, обвели раковину, зарылись в волосы на затылке.

— Что еще?

— Еще? Да. Несомненно еще. Я слышу твое дыхание, и вдоль позвоночника только что стекла капелька пота. Маленькая, но… А! Она, как раскаленный металл. И… Я хочу, чтобы ты сжал мою грудь.

— Сделай, — еще одна команда. Отрывистая и глухая, через силу. Его когти впились в дерево подлокотников, оставляя глубокие следы. Я опустила ладони к груди. Слегка приподняла оба полушария, едва сжала. — Говори, Кали!

— Мне нравится. Это. Твои руки… ты знаешь, что делать. Чувствуешь? — я провела отросшими когтями по соскам, они тут же напряглись, внизу живота заныло сильнее. — Моя грудь ноет, горит кожа, и твои пальцы… Ты надавливаешь сильнее, — я зажала оба соска между указательными и большими пальцами.

— Оттяни их немного, птичка, совсем чуть-чуть, — я задохнулась, когда исполнила этот приказ.

— Мою кожу будто колит иголками, давление и жар внизу невыносимы.

Тивор! — я почти всхлипывала.

— Да?

— Сделай… сделай что-нибудь.

— Что именно?

— Позволь мне дотронуться до себя, пожалуйста.

— Опусти правую руку. Медленно, очень медленно. И не прекращай говорить.

— Твоя ладонь, она скользит вниз. Вся моя кожа мокрая, влажная. Я покрыта испариной, ты не представляешь себе как мне жарко.

— Оближи свой пальчик, Кали.

— Ммм.

— Что ты чувствуешь?

— Тебя. Это твои руки, твои губы, твои движения, — это действительно были его движения и его желания.

— Коснись себя, птичка.

— Ты… — я опустила руку туда, где больше всего в ней нуждалась, где все горело, где были скрученные, смотанные в клубок нервы. — Ты дразнишь, ты мучаешь меня. Ты такой же горячий, ты тяжелый. — Я гладила себя, задевала коготками сосредоточение желания, едва-едва проникала внутрь. Дыхание сбилось настолько, что каждый следующий выдох и вдох причиняли боль, внутри все рвало, и кипела кровь. — Ты везде. А внутри меня так мокро, так горячо, так пусто. Трахни меня.

— Кончи для меня, птичка. Кончи! Сейчас! — Я тут же просунула два пальца, откинула голову и закричала. Как удар хлыста, почти на грани боли, почти на грани безумия. В ушах стоял гул, гам, грохот, и я провалилась, падала. Бесконечно. Меня трясло крупной дрожью, били судороги, я охрипла и ослепла. Я почти умерла.

Пришла в себя на коленях у волка, он улыбался. Странной темной улыбкой, держал меня за плечи, убирал волосы с лица.

— Моя сладкая птичка. Моя громкая птичка. Моя горячая птичка. — Тивор заглянул мне во все еще затуманенные глаза и набросился на губы.

И снова закружилась голова, и снова тело отозвалось дрожью, руки сами собой потянулись к его волосам, собирая, наматывая на кулак густые пряди.

Волк действительно был горячим, почти сжигающим, а под моей рукой в бешеном ритме колотилось сильное сердце. Вот только…

Но мысль тут же смело. Я могла сейчас только чувствовать его губы, язык, его руки на моем теле. Таять и растекаться от этих прикосновений.

Я не поняла, как мы оказались на кровати, не заметила, когда он остался без одежды, для меня все концентрировалось, замкнулось, сузилось до его прикосновений. Большие ладони, с чуть шершавой кожей, мозолистые, но удивительно осторожные, аккуратные. Тивор прикасался почти невыносимо бережно, смотрел с таким восхищением, что у меня перехватывало дыхание.

Я изгибалась в его руках, ловила, собирала его поцелуи. Волчьи, голодные поцелуи, я видела зверя в темных глазах.

Волк прикусил мне мочку уха, вызвав дрожь, спустился к шее, и следующий вдох застрял в горле. Тивор коснулся бархатным влажным языком соска, и мне не удалось сдержать стон.

Он не позволял мне целовать себя, не давал попробовать на вкус, не разрешал прикоснуться губами к коже. А мне так хотелось, нестерпимо, но он окутал, опутал меня своим большим, тяжелым телом, нависал сверху, не давал пошевелиться.

Я вцепилась руками в простыню, бездумно заерзала, потерлась о его пах и шире раздвинула ноги. Под моими ладонями стальными канатами ощущались мышцы его широкой спины, шершавое дыхание оборотня ласкало слух, и все внутри меня снова натягивалось, сворачивалось, сжималось.

Я опустила руки к его члену, мне просто нестерпимо хотелось его потрогать, погладить. Влажный и скользкий, такой…

— Калисто, — зарычал мужчина, хватая мои руки и заводя над головой, — нетерпеливая девчонка!

— Я хочу тебя. Не могу больше, — я снова нетерпеливо заерзала, стараясь освободиться, стараясь прижаться к нему сильнее, плотнее. Обхватила ногами его бедра, прогнулась в спине, приподнялась и вцепилась зубами в плечо. Солоноватая, от выступившей испарины, кожа поддалась так легко. И первые несколько капель густой сладкой крови, крови с запахом леса, вспыхнули на языке.

— Кали! — он тут же вошел в меня. Одним слитным движением. Мощным.

Грубым. И я вскрикнула, выпуская из захвата желанную плоть, все еще смакуя запах, перекатывая на языке вкус.

Да! Мне нужно больше. Нужно.

— Не… нежничай, — прохрипела, откидываясь на подушки. Я ощущала его член внутри и сходила с ума. Металась, билась. Волк освободил из захвата мои запястья, и я вцепилась когтями в спину, оставляя кровавые борозды, цепляясь за него, как за спасательный плот во время шторма.

Оборотень сел, усаживая меня сверху, и склонился к моей груди, обвел языком соски, сжал губами и зубами, вернулся к и без того истерзанным губам, снова к груди, продолжая яростно в меня вколачиваться.

Четыре моих вдоха и я чувствую его зубы на своей шее. Четыре моих вдоха и я снова разлетаюсь на осколки, кричу и хриплю, выгибаюсь дикой кошкой, рвется натянутая тетива удовольствия.

Четыре вдоха и его гортанный, грудной рев вторит моему почти испуганному крику. Дико. До помешательства. До искусанных в кровь губ.

— Можешь что угодно говорить о невосприимчивости Вольных к меткам, к связи, — прохрипел Тивор через пару вдохов, лаская мой висок губами. — Но запомни, Кали, ты теперь от меня не избавишься.

— Мне воспринимать это как угрозу?

— Как обещание, — это только кажется, или я вляпалась во что-то серьезное?