Капитан Пересмешника

Глава 16

Калисто Серебряный Сапсан, капитан «Пересмешника»

— Сильно, — прошептала через несколько вдохов, а волк, по-моему, опешил.

— И это все?

— Ну, — я отчего-то несмело провела рукой по темной макушке, — я чего-то такого и ожидала. Хотя, вру, такого я не ожидала точно. В общем, сильно.

— И тебя ничего не смущает?

— Меня многое смущает, но ничего из того, о чем ты сейчас так усиленно думаешь. Ты был передо мной, Тивор, все это время, все это долгое время, что мы плыли на корабле. Я видела твою татуировку. Не думай, что если я полжизни провела на «Пересмешнике», то ничего не знаю о Каменной стае.

Не думай, что у меня нет глаз или ушей. Я вижу, как трясется перед тобой сын Августа, вижу, как ты спокоен, сосредоточен, как уверен в себе. Вижу, как ты ходишь и двигаешься, слышу, как разговариваешь. Правда, я предполагала, что ты какой-то военный. Черный Страж, меня порядком удивил. Знаешь, а мы ведь пару раз переходили дорогу Малейскому флоту, — задумчиво протянула, глядя поверх головы мужчины в окно. — Что скажет по этому поводу Великий князь?

— Думаю, он посмеется.

— Посмеется? Серьезно? — я перевела взгляд на оборотня. Он шутит?

— Вы с ним в этом похожи, птичка, — усмехнулся Тивор. — О Кристофе ходит больше слухов и домыслов, чем правды. Ну и, пожалуй, он захочет разобрать твой корабль по досточкам, чтобы понять, как устроено судно.

— Не надо трогать Ника, — встрепенулась я, — сама ему все расскажу, — мужчина, сидящий в ногах, крепко сжимающий мои колени, вдруг расхохотался. Пронзительно и искренне, — Как ты попал к Кристофу? — спросила, спустя какое-то время. Вопрос почему-то заставил волка почти подавиться собственным смехом и замолчать, его руки сжались в кулаки. — Можешь не рассказывать, если…

— Я хочу, — оборвал он меня, — просто не знаю, как начать.

— Начни с начала. С пустошей, — я вывернулась и поджала под себя ноги, все еще задумчиво глядя в окно, где шумели резные кроны таких необычных и непривычных деревьев, где так вкусно пахло неизвестными цветами и жизнью. А вот от Тивора пахло тревогой и беспокойством. Может, лучше все оставить как есть?

— Ты знаешь, как я попал на пустоши. Но… знаешь ли ты, чем грозят пустоши оборотню?

— Потерей себя, — ответила тихо.

— Да. Я думал, что справлюсь, но… — волк вздохнул и крепко зажмурился.

— Мне было что-то около ста двадцати, когда я очутился там. Все такой же самонадеянный, самоуверенный и жутко злой, разъяренный, жаждущий отомстить. Иногда жажда мести и злость действительно могут тебе помочь остаться в живых, иногда они единственное, что еще держит тебя, помогает мыслить здраво, двигаться к цели, дышать. Но иногда они — кратчайший путь к могиле. Здесь важно научиться контролировать эти чувства. Знаешь, Кали, они похожи на костер: небольшой поможет согреться в холодную ночь, а оставленный без присмотра превратит тебя в горстку пепла. Когда я попал на пустоши, я этого не знал.

Ярость и жажда мести жрали меня изнутри, обгладывали кости и мерзко скалились, показывая кривые игольчатые зубы.

Ты знаешь, на пустошах почти невозможно продержаться дольше полугода: мертвая земля тянет силы, ядовитая вода не утоляют жажду, отравленные растения — голода. Приходится постоянно быть на чеку, ты не можешь позволить себе заснуть больше, чем на три оборота и даже во сне постоянно прислушиваешься. Тварей, что снуют там и днем и ночью, нет ни в одной книге по нежити.

— Днем?

Знаешь, какого цвета там земля, Кали? Пепельно-красная, как гниющее мясо.

Говорят, пустоши появились на месте самого древнего, самого сильного капища проклятых богов. Говорят, еще до восьмисотлетней войны именно там приносили им жертвы прислужники. Говорят, все некроманты, когда-либо жившие и живущие в Мироте, питают пустоши своей силой. Знаешь, птичка, я готов верить тому, что говорят. Я знаю, это так.

Но помимо прочего вместе с тобой в этом проклятом месте есть и другие существа, другие осужденные. И они также жаждут твоей крови, потому что там ты — мясо. Просто кусок мяса, который можно пожарить и сожрать или сварить суп, на худой конец, проглотить сырым. Дико. Мерзко. Вызывает тошноту. Но только первое время… Потом ты просто привыкаешь. Выхода нет. Когда голод рвет тебя на части, когда ты на протяжении сумана, а то и нескольких ничего не ел, начинаешь смотреть на вещи по-другому.

И побеждает там не тот, кто сильнее, но тот, кто хитрее, быстрее, кто легче обманывает и предает, кому проще договориться с совестью, кто голоден больше.

Там нет, и не может быть друзей, приятелей, просто знакомых. Все осужденные — добыча, враги, охотники. Просто мясо.

И ты постоянно бежишь, выслеживаешь или, наоборот, убегаешь. И нельзя оступиться, обернуться, просто вдохнуть.

Небо там свинцово-серое, не видно ни солнца, ни луны, ни звезд. Всегда дует сухой, горячий западный ветер, всегда воняет разлагающейся плотью и смертью.

Знаешь, какой запах у смерти, Кали? Как у болотной воды в жаркий день.

Я первое время вообще ничего не чувствовал, кроме этого запаха, ничего не видел, кроме пыли, постоянно плотным облаком висевшей перед лицом, забивающей уши, нос и рот, пробирающейся под одежду. Из-за этой пыли тело постоянно чешется, хочется содрать с себя кожу. Иногда во сне я раздирал себе руки до крови, просыпался от ее запаха и тут же срывался на бег, потому что через миг на том самом месте, где я спал, появлялась нежить или другие приговоренные.

Я никогда не видел их лиц… Лиц таких же осужденных, как и я. Они все так и остались для меня лишь размытыми тенями, неясными силуэтами, дрожащими в мареве пыли. Я просто убивал их быстрее, чем мог увидеть, быстрее, чем мог понять. Всегда, прежде всего, распарывал когтями горло, ломал позвоночник и отшвыривал от себя голову. Я — чудовище, Калисто.

Я хотела прикоснуться к нему, обнять, не знаю… сделать что-то, сказать что-то… Это не жалость, даже не сочувствие. Таких, как Тивор, жалеть нельзя. Жалость к мужчине — самая большая ошибка женщины, я успела понять это, пятнадцать лет плавая по морям и океанам в компании тридцати сорвиголов. Мужчину надо понять, мужчину иногда надо простить, но не жалеть, ни в коем случае не жалеть. Жалость к мужчине — это мерзко и малодушно, это одно из того немного, что действительно может сломать стальной хребет.

Я уже протянула руку, но Тивор вдруг гибко поднялся на ноги и заметался из угла в угол. Резко и как-то болезненно.

И волк забрал себе контроль. Подавил и подчинил меня себе. Основной инстинкт, Калисто, — это инстинкт выживания. Зверь во мне умирать не хотел, а тогда все к этому шло, я сам вел себя к грани.

К тому же у волка больше преимуществ, чем у мага хаоса. Животное внутри всегда быстрее, сильнее, хитрее. У него острее нюх и слух, лучше зрение. Он дольше может обходиться без еды и воды, к волку почти невозможно подкрасться незамеченным.

Через три месяца, я перестал мыслить, чувствовать, ощущать, как разумное существо, полностью стал зверем. Он давил меня, даже во сне не позволяя быть собой. Я пытался взять зверя под контроль, скорее по привычке, чем осознанно, и каждый раз проигрывал в этой схватке, наверное, самой важной. Кто бы мог подумать тогда, Кали, что я боролся не с тем, думал не о том. Я считал волка врагом, самым опасным врагом, хотя на самом деле большую опасность нес сам. Был так глуп, так слеп.

А потом я встретил Кристофа.

Не скажу, что встреча была приятной, скорее наоборот.

Вампир в то время искал на пустошах новые идеи для своих экспериментов. Странно было видеть в тех местах спокойного, невозмутимого мужчину, который просто движением руки заставлял самых отвратительных и ужасных тварей вставать на задние лапы.

Я почти вылетел на него, но даже тявкнуть не успел, как был отброшен в сторону, врезался в скалу и отключился. Когда открыл глаза, князь сидел рядом на корточках и что-то бормотал себе под нос. Я бросился к нему, волк хотел перегрызть наглецу шею, но все снова повторилось: удар, боль в башке и темнота. Когда очнулся во второй раз, вампир сидел сбоку на земле, вытянув ноги, и просто смотрел вдаль, а вокруг подыхали твари пустошей, десятки монстров разлагались и превращались в пепел прямо на глазах, а он даже не шевелился, даже не смотрел в их сторону.

— Ну и как ты до такого докатился, Сын Каменной стаи? — Кристоф даже головы не повернул, хотя я рычал и рыл когтями землю. Он был такой самодовольный, так спокойно рассуждал, а волк чувствовал в нем силу и угрозу. И я не выдержал, напал. Ярость, ненависть, жажда мести. Меня заклинило, как старое колесо водяной мельницы. Мне просто надо было на ком-то сорваться, отыграться. Не уверен, как в тот момент думал и чувствовал сам волк, просто все, что копилось во мне все это время, вдруг прорвалось. Я нашел противника.

Князь даже не нападал толком, особо не защищался. А я бросался и бросался на него, как бешеный пес, падал, поднимался на дрожащие от усталости лапы и снова рвался в бессмысленную атаку, пока, наконец, не наступил момент, когда подняться я уже не смог.

Кристоф остановился рядом со мной, нависая, ухмыляясь. Странный вампир с глазами, наполненными тьмой, полностью седой, весь острый и колючий, одни углы и резкие черты.

— Полегчало? — выгнул мужик седую бровь, в ответ сорвалось лишь тихое рычание. — А знаешь почему? — я лишь лапой дернул. Волк не знал, я тем более. — Знаешь, почему ты застрял? Ненависть, Сын Каменной стаи, держит тебя в этом теле, и в этом месте. Убей их в себе и сможешь все, что угодно.

Даже выбраться отсюда, даже найти меня. — И вампир ушел. Просто развернулся и через миг, будто растаял в пыли. А я остался лежать там, обессиленный, выдохшийся, оглушенный, ничего не понимающий и злой, как всегда злой. До меня дошло через три дня.

Я пришел к нему во дворец в один из приемных дней, не знаю зачем, наверное, чтобы посмотреть, увидеть его снова, убедиться, что Кристоф действительно был, может даже сказать спасибо.

Он сидел на троне, был босиком, помятый и уставший, а вокруг мужика облаком висела тьма. И я сгибался, задыхался от этой силы.

— Ну и как тебе снова на двух ногах? — выгнул он бровь. Я до сих пор не знаю, как князь узнал меня, но узнал сразу, и тут же втянул в себя свою безумную стихию, давая мне возможность вдохнуть.

— Неплохо, — я развел руками в стороны, пара вдохов прошло в полной тишине, а потом Кристоф расхохотался. Странный, непонятный князь Малейский сидел в переполненном вампирами зале и ржал, ни на кого не обращая внимания. Потом вдруг вскочил с трона, и отправился к боковой двери, все еще задыхаясь от смеха.

— Ты идешь? — замер он в проеме, и я пошел. Пошел следом за ним, чтобы полностью изменить свою жизнь. Я стал сначала простым стражником, через три года перешел в тайный отдел дознавателей Малеи. Мы в основном занимались тем, что участвовали в вылазках князя за очередным артефактом или книгой, редким ядом, невиданной тварью. Через пять лет я снова поменял должность и был назначен начальником тайного отдела, а еще через четыре года превратился в Черного стража. Работать с Кристофом сложно.

Князь почти всегда абсолютно невыносим, его сложно понять, невозможно переубедить, за его мыслями нереально угнаться. Чаще всего, когда он шутит, его хочется размазать по стенке, останавливает лишь здравый смысл. Он большой любитель ходить по лезвию ножа и ввязываться в разного рода авантюры, но лучшего друга, чем он, у меня никогда не было.

— Почему вы стали пиратами? — вдруг спросил волк, повернувшись ко мне.

— Как тебе сказать, по сути выбора не было, — развела руками. — Пятнадцать лет назад к пятерым из нас пришла Ватэр, объявив, что время пришло, что мы должны встретиться здесь, на Шагаре, должны найти осколки, оставшихся Хранителей и собрать Душу Океана.

— Чего она ждала?

— Подходящего времени — ночи Белой Луны. Это не первая ее попытка собрать Душу, не первая Белая Луна, такие обреченные, как мы, были всегда, вот только не удавалось раньше. Никому не удавалось. Осколки крали, должников Ватэр убивали, желая получить хоть часть великой силы. Спроси своего князя, думаю, он тоже слышал о Душе Океана.

— Не сомневаюсь даже, слышал. Но ты не ответила на вопрос, — я вздохнула.

— Нам надо было на что-то жить, Тивор, как-то выкручиваться из ситуации, почти загнавшей в угол. Мы постоянно должны были искать осколки, других Хранителей и при этом почти не имели возможности сходить на берег, не могли зарабатывать. Могли только воровать, так и получилось, мы стали пиратами. Мы не нападаем без особой надобности, стараемся не убивать, но условия диктуют свои правила.

— Когда ты вспоминала, — тихо начал волк, а я заметно напряглась, сжала в руках перо, — ты кричала, ты билась, как в сетях. Что случилось с тобой, Кали, что ты увидела, и где твой осколок?

— Осколок здесь, а то, что со мной случилось… оно уже в прошлом и почти не имеет значения.

— Птичка, — оборотень поймал мой взгляд и не отпускал, ждал, почти требовал ответа, и я закрыла глаза, сдаваясь.

— Ты уже знаешь, что за осколками всегда охотились не только Хранители, но и другие существа. Я отправилась на Шагар через два дня после разговора с Ватэр, едва успела попрощаться с родителями и братом. Меня сопровождали несколько служителей храма, не воины, но хоть какая-то защита. Мы прыгнули сначала порталом в Физалию, потом в Гримор, чтобы уже там сесть на корабль и доплыть к тиграм. А в Гриморе встретили Алтэю.

Мы возвращались из порта, где нашли подходящий корабль, когда наткнулись на горгулью. В темном переулке возле доков ее зажали в угол двое пьяных в хлам врайтов. Служителям даже в драку ввязываться не пришлось, демоны просто удрали, увидев нас. На девушку было страшно смотреть: в лохмотьях, в крови, перепуганная и дрожащая, очень маленькая. Она шарахалась от мужчин, сопровождавших меня, кричала, стоило им просто подойти на несколько шагов ближе. Храмовники уговаривали меня оставить ее там, но зачем тогда спасали? Я была уверена, не пройдет и двадцати лучей, и она снова станет чей-нибудь добычей. Храмовники отговаривали меня, как могли, но ничего у них не вышло. В итоге девушку мы взяли с собой. Я плохо тогда понимала, что именно буду с ней делать, не знала, как успокоить, что сказать, а поэтому просто болтала без умолку: рассказывала о брате, о родителях, о том, что давно не разминала крылья, трещала и трещала. Алтэя вцепилась в меня, как рыбак цепляется в шторм за свое утлое суденышко, почти до синяков. Мы привели девушку на постоялый двор, в котором остановились, привели в мою комнату, накормили и отмыли. И все это время горгулья не выпускала моей руки, молчала, по-прежнему дрожа. А я не знала, что делать.

Она пришла в себя ближе к ночи, назвала свое имя, рассказала, что сбежала от опекуна, который хотел продать ее за долги в местный бордель, спросила, куда мы плывем. Я честно назвала место нашей следующей остановки — Тагос, и горгулья оживилась, попросилась с нами, умоляла ее не бросать.

— Ты согласилась? — нахмурился Тивор. мы сели на корабль, у храмовников были деньги, да и родители кое-что мне дали, так что лишний спутник проблемой в этом плане не стал. А мне, наоборот, было с кем поговорить, посплетничать. За то время, что была в храме, я, оказывается, дико устала от постоянного общества мужчин.

Строгих, чопорных мужчин, не знающих, что такое небо. Алтэя постепенно приходила в себя. Она была открытой и солнечной, рассказывала удивительные истории, научила меня играть в карты и кости, и так же, как и я, любила летать. Впервые за долгое время у меня появилась подруга такая, с которой можно было поделиться девичьими проблемами, переживаниями, всем, ну или почти всем. Про осколок я ей отчего-то ничего не рассказывала, говорила просто, что плыву к тиграм, чтобы продолжить учебу. Наверное, вдалбливаемое годами правило помалкивать, въелось в кровь. Алтэя не настаивала, хотя мне иногда казалось, что горгулья мне не особо верит. Через три сумана мы оказались на Тагосе, и надо было снова искать подходящий корабль, думать, что дальше делать с девушкой. Везти ее с собой на Шагар мы не могли, но и расставаться вот так, бросать ее на незнакомом, опасном острове мне тоже казалось неправильным. Я металась и не знала, что делать, сомневалась. Решение пришло само собой. Корабль служителям удалось найти в тот же день, только шел он не на Шагар, а на Пирит — тоже тигриный остров, но в пяти днях пути конечной точки нашего путешествия, и отплывал через суман. Мы поговорили с Алтэей, все обсудили и решили, что она плывет с нами. На Пирите ей действительно будет куда безопасней, чем на пиратском острове, да и, в конце концов, горгулья собиралась начать новую жизнь: свободную и беззаботную. А где лучше всего это делать, как не у тигров? Я радовалась, как ребенок. Наивная идиотка. Мы снова сняли одну на двоих комнату на постоялом дворе, снова проводили все время вместе, ходили по местным лавочкам, смотрели на выставленные там диковинки.

Я отправила горгулью, все это время просидевшую рядом, ужинать, а сама залезла в бочку с водой.

— Она увидела осколок? — спросил Тивор.

— Да. Я была недостаточно расторопна. Как раз вылезала из воды, когда вернулась Алтэя. Девушка замерла в дверях всего лишь на миг, я подумала, что смутившись, и не обратила внимания. Уж не знаю, откуда ей стало известно про осколки, про то, как они выглядят, про Хранителей. В общем, «подруга» меня продала. Продала за пятьдесят тысяч аржанов. Меня и сопровождавших меня служителей. На нас напали за день до отплытия, храмовников убили, выпотрошили, как диких свиней, мне сохранили жизнь.

Но только потому, что я умела и знала, как управлять осколком, и должна была передать эти знания новому хозяину. Наемники даже прикасаться к камню боялись, — воспоминания вызвали кривую улыбку, — его просто отобрали, а меня скрутили. Слабая девчонка, у меня не получилось даже пикнуть. Через два дня я оказалась в Амитаре, на берегу Северного моря. Два сумана провела у груна, несколько раз пыталась выкрасть осколок и бежать, но не получалось. Я ругала себя, злилась на горгулью и боялась. А через два сумана бежать куда-то уже не было смысла: было поздно. Я не знала, что делать, ничего не понимала, ничего не умела. Меня не готовили к такому.

Храмовники лишь учили запирать силу осколка, не давать ей спонтанно высвобождаться. Я безбожно врала своим тюремщикам, плетя басенки о том, что для высвобождения силы надо подходящее время, место, концентрация, Наслаждался. Каждым ударом, каждым криком, каждой новой попыткой вырваться. В какой-то момент я не выдержала и обернулась, в итоге мне сломали крылья. В какой-то момент мучитель подошел слишком близко, и у меня получилось сорвать с его шеи осколок и спрятать в сугробе. Грун был настолько поглощен открывшимся ему зрелищем, что не заметил моих действий. Через два оборота наемники, наконец, оставили меня в покое и ушли. Бросили подыхать в снегу.

— Он мертв? — холодно и спокойно спросил волк. Я вскинула на него голову, перестав теребить перо, вздохнула, заметив желваки на скулах и ярость во взгляде.

— Он того не стоит. Я сама, в общем-то, во всем виновата.

— Что? Ты с ума сошла…

— Нет, — остановила его жестом руки, — виновата, волк. Мне не следовало верить Алтэе, я до сих пор гадаю: подослали ли ее нарочно или все получилось спонтанно. У меня был шанс действительно научиться пользоваться кристаллом — в храме было полно книг — но я, как маленький ребенок, положилась на взрослых, умных дяденек. Наивная дура, что с меня взять? — я не ждала ответа, вообще не ждала какой-либо реакции на свои слова, только Тивор как-то странно и глухо рыкнул, дергано тряхнул головой.

Все сокровища семи океанов за его мысли.

— Дальше?

— Дальше у меня каким-то чудом получилось добраться до порта, а как только добралась, поняла, что здесь и умру. Слишком холодно было на улице.

— Я слышал, птичка, — тихо проговорил оборотень, я вскинула на него глаза, — и я пришел.

— Что ты имеешь в виду? — так же тихо спросила, отчего-то вдруг стало тяжело говорить, почти невозможно вздохнуть.

— Когда ты умирала на том берегу, меня в это время сжигала лихорадка в захудалой таверне на другом краю света. Я не видел тебя, но слышал, чувствовал.

— Не понимаю, — я затрясла головой.

— Сам не до конца понимаю, птичка, — оборотень вернулся ко мне, сел рядом и развернул лицом к себе, глядя в глаза, рассматривая так пристально и внимательно, что, наверное, должно было быть неуютно, но отчего-то не было. — Я думал… Твою мать, все эти пятнадцать лет я полагал, что в таверне была Дарина, что это она что-то шептала, она прикасалась ко мне, но это была ты.

— Тивор, меня не могло там быть, ты же…

— Не физически, — он вздохнул, как-то отчаянно прижал к себе, обнимая, яростно шепча в волосы, — я ходил к Гидеону, когда понял, что Дарина не та, за кого я ее принимал. Василиск не уверен, но считает, что оказавшись так близко к грани два существа, чьи судьбы связаны, потянулись друг к другу, стихии; это собственное решение, чувства, мысли… Так как я могла тянуться к оборотню не зная его, не видя? Но…

— Все равно не понимаю, — неуверенность, звучавшая в моем голосе, раздражала, но скрыть или избавиться от этого чувства не получалось. — Когда я была почти на грани… Кто-то пришел, я не видела лица, не помню запахов, только ощущения чьей-то силы и тепла, запаха свежей крови. Мне казалось, что меня подняли на руки, а дальше темнота, очнулась уже на «Пересмешнике». Ты… Это был ты?

— Не знаю, Кали. Не помню. Я вообще очень плохо помню те три дня, мне снились странные сны, бредовые и нереальные, я видел лица из прошлого и настоящего, чувствовал то, чего просто не могло быть. Просто не знаю, — волк слегка отстранился, но рук не разжал. Я подняла ладонь к его лицу, очертила контур губ, брови, провела вдоль шрама и метки Каменной Стаи и все не могла поверить.

— Звучит настолько невероятно, что вполне может оказаться правдой, — прошептала, Тивор судорожно дернул уголком губ, в темных глазах отчетливо виднелось желание, жажда верить.

— Ты не веришь, — сам себе кивнул мужчина, а мне стало не по себе, почти физически больно.

— А ты несправедлив, — мягко упрекнула, перебирая пальцами волосы на затылке. — У тебя было время подумать, волк, осознать, а у меня нет. Мне просто надо прийти в себя. Да и что ты хочешь услышать? Что я должна сказать?

— Не знаю, — качнул он головой и задержал на миг дыхание, уткнулся лбом мне в плечо. Мы так и сидели какое-то время: я перебирала его волосы, — Калисто! — влетел в дом Сайрус, я неохотно перевела взгляд на запыхавшегося нага. — Тигры вернулись с охоты, пойдемте на обед, — змей ехидно улыбнулся в ответ на хмурый взгляд оборотня, брошенный через плечо. Тивор поднялся первым, помог встать мне, и, не выпуская моей руки, двинулся вслед за канониром.

— Что с Рафом? — спросила, когда мы уже спустились на площадь.

— Заперли в тюрьме, — отчитался наг, не поворачиваясь. — Он хотел с тобой поговорить, наедине.

— Я сначала хочу сходить на водопады, да и показать, наконец, нашему артефактору то, с чем ему предстоит работать. Так что только если вечером, перед ужином.

— Нет, — мы оба удивленно взглянули на хмурого волка.

— Что «нет»? — спросила удивленно.

— К этому… пирату, тебя одну не пущу.

— Тивор…

— Не обсуждается, — отрезал оборотень, а я так и застыла на месте с отвисшей челюстью, во все глаза глядя на мужчину и его плотно сжатые губы.

Я бы, наверное, так же дальше и стояла, стараясь прийти в себя, если бы наг вдруг не застыл на месте, а потом не рванул мне за спину, пригибаясь и явно прячась. А в следующий миг из-за угла склада вышла Рикама.

— Кали! — мать стаи сжала меня в стальных объятьях и звонко поцеловала в щеку. Ширма из меня та еще, особенно если учитывать, что змей головы на две выше и локтя на три шире меня в плечах, поэтому незадачливый канонир был неуловимым движением вытащен из своего отнюдь не надежного укрытия и точно так же сжат в объятьях, и расцелован.

— Чтоб у меня полоски на шкуре пропали, ты еще больше похудел, несносный мальчишка! — страдальчески закатила женщина глаза и потрепала несчастного змея по щеке. — А это кто?

— Рикама, позволь представить тебе нашего нового кока, — улыбнулась я, — это Тивор. Тивор, это Рикама — мать стаи.

Тигрица потянула носом, нахмурилась, пару вдохов, сощурившись, разглядывала волка, а потом перевела все такой же сосредоточенный взгляд на меня.

— Рада встрече, пусть солнце не заходит над твоей головой, Сын Каменной Стаи, — словно очнувшись, напряженно проговорила женщина.

— Взаимно, — невозмутимо отозвался оборотень.

— Мы собирались помочь стае с обедом, — прервала я, повисшую на миг странную тишину, обращаясь к Рикаме.

— Этим пусть займутся мужчины, — тигрица потянула меня за свободную руку в сторону гостевых домов, — а мы с тобой поговорим. — Тивор спокойно разжал огромную лапищу, выпуская из плена мою ладонь и двинулся вслед за все еще красным нагом. Мы с тигрицей остались стоять у подножия скалы.

— Ты почему еще не переоделась? — нахмурилась женщина, в миг меняя выражение лица.

— Времени не было, — пожала плечами. — Да и грязная я, на водопадах еще не была.

— Предлагаю взять чистую одежду, что-нибудь перекусить и отправиться мыться.

— А обед?

— Думаешь, команда бросит волка одного? — провокационно улыбнулась женщина.

— И в мыслях не было, — честно ответила я. Сегодня просто день неожиданностей какой-то. День странных разговоров и не менее странных открытий.

— Тогда жду тебя на тропе через десять лучей, — и Рикама направилась в сторону своего дома, я же еще какое-то время постояла на месте, покачиваясь с носка на пятку и стараясь привести разбегающиеся мысли хотя бы в относительный порядок. Получилось так себе. Я тряхнула головой и побежала к своему домику. Паниша не обманула — действительно все было готово, даже одежда. Предложенная тряпочка энтузиазма не вызывала.

Платье.

Белое.

Белое, белое.

Мрак.

Ну не любила я платья, как-то отвыкла от них за время скитания по морям, разучилась носить, разучилась любить, чувствовала себя не уютно: слишком открытой, слишком незащищенной, не капитаном пиратского корабля, а девушкой. Вот только Ватэр этого не объяснить. Мы в священном месте, мы — слуги Хозяйки вод, а значит, носить должны тоже, что и служители храмов. Сегодня все пираты переоденутся в белое.

Мрак.

Мы с тигрицей шли рядом по узкой лесной тропинке, почти касаясь плечами друг друга, и обе молчали. В короткой, короткой юбке, с лоскутком ткани на большой груди, высокая, стройная, жилистая, мать прайда действительно напоминала кошку, каждая черта широкого лица, каждое движение были по-кошачьи плавными и тягучими, на лбу у висков темнели полосы шерсти, уходя вверх, теряясь в волосах цвета ночи, зеленые глаза смотрели по-матерински строго. Мать прайда — это не просто статус, это мировоззрение, принципы и характер. Стальной характер.

Вокруг шумел лес, огромные деревья с необъятными кронами поднимались вверх на такую высоту, что, казалось, именно на них держится небо, фиолетовые, красные, охровые, нежно-голубые и розовые цветы, насекомые и небольшие ящерки сновали под ногами, над головой летали птицы, слышались крики животных, рев упустивших добычу диких кошек.

Через три луча мы вышли к берегу реки, и я с удовольствием стянула с себя одежу, пропахшую потом и океаном. Я любила океан, но иногда и от него нужен отдых. Закрыла глаза, чувствуя, как лучи солнца скользят по лицу и плечам, как ветер что-то шепчет на ухо: что-то ласково-несерьезное, возмутительно-беззаботное, легкое. И мне казалось, что могу простоять так вечность, но попавшая на нос капля заставила поморщиться и открыть глаза.

Я смотрела на величественный водопад, наблюдала, как пенясь и ворча, падают и падают вниз огромные потоки воды, как она сверкает на солнце, как блестят прозрачные брызги, как струи разбиваются о камни, и мне просто до дрожи хотелось в воду.

— Соскучилась, — послышался за спиной голос тигрицы.

— Очень, — призналась, поворачиваясь с улыбкой к Рикаме. — Разве можно не скучать по этому? — обвела я рукой пространство перед собой.

— Нельзя, — согласно кивнула тигрица головой, направляясь к реке, — догоняй! — Я сорвала последний клочок ткани, оставшийся на мне, и направилась следом, а потом не удержалась и сорвалась, обернулась на бегу и рванула в прозрачное небо, чтобы набрав высоту, обернуться снова и ухнуть в прохладную воду.

Я вынырнула практически сразу же, отплевываясь, отфыркиваясь, хохоча, как безумная.

— Ты не сапсан, Кали! — крикнула плывущая ко мне мать прайда, пытаясь перекричать шум водопада. — Ты сумасшедший альбатрос! — я расхохоталась еще громче, и снова нырнула, рассматривая речное дно, водоросли, ракушки и камни, позволяя воде ласкать тело, нести меня, куда ей вздумается, разбиваясь о выступы еще наверху, поэтому стоять под струями было не больно, а, наоборот, волшебно. Вообще все на Шагаре было волшебным.

— Давай помогу, — встала сзади тигрица, забирая из моих рук глиняный сосуд. — Заодно поговорим.

Я согласно кивнула, опускаясь на гладкий, обточенный водой камень, поджимая под себя ноги. Мать прайда вылила на руки бронзовую жидкость с запахом местных цветов, и начала втирать мне в волосы. Я отдалась на волю мягким расслабляющим прикосновениям.

— Значит, ты готова собрать артефакт? — спросила женщина через какое-то время.

— Готова, — согласилась я.

— Уверена?

— Абсолютно.

— А волк? Ты его пара?

— С чего ты взяла?

— На нем твой запах, да и видно это. — Рикама смывала с волос пену.

— Он говорит, что да, — пожала я плечами.

— А ты, что думаешь сама?

— Не знаю. Пока не могу об этом думать. Пока нельзя, но мне очень хочется верить.

— Тогда я вообще ничего не понимаю. Волки же еще хуже тигров, если ты действительно его пара… — остальные слова были настолько тихими, что я ничего не смогла понять.

— Рикама, чего ты не понимаешь?

— Мне приснился плохой сон, — тяжело вздохнула женщина. — Мне приснился твой волк. Я узнала его сегодня. Он держал в руках рыболовную сеть, Кали. Стоял возле грота Ватэр и держал сеть.

— Ну и что? — пожала плечами, не понимая, что плохого в рыболовной сети.

— Внутри был серебряный сапсан. Он бился и кричал, плакал, — я обернулась к тигрице, намыливавшей мне плечи и спину. — Ты хотела вырваться, Калисто, царапала и клевала ему руки. Никогда не видела тебя такой, это было так страшно, так больно. — Я дернула плечом, снова поворачиваясь к женщине спиной.

— Вырваться? Что ж, вполне похоже на меня. Не переживай, Рикама, Тивор не сделает мне ничего плохого, не причинит боли.

— Ты так уверена в нем?

— Да. Не могу не быть уверена, не могу сомневаться. К тому же, это может быть всего лишь сон.

— Поговори все-таки с Гришемом, — я кивнула. Я действительно собиралась увидеться с шаманом. Вот только сегодня мне не хотелось больше ни о чем думать и ни о чем переживать, хотелось просто наслаждаться временем и местом, вкусом, запахом.

Незаметно разговор перешел на другие темы: новости деревни, шалости молодых тигрят, команда, природа, погода и прочее, прочее, прочее. Через оборот Рикама засобиралась в деревню, мне идти не хотелось, я пригрелась на камне, разомлела на солнышке. К тому же хотелось еще раз окунуться, понежиться, отпустить напряжение. Это место успокаивало. И я решила остаться у водопадов до вечера. Тигрица не возражала, но составить компанию не могла. Лишь оставила корзинку с едой и скрылась в лесу.

Я блаженно выдохнула и соскользнула в воду, потом снова выбралась на берег, перекусила вяленым мясом, и снова в воду. Я плавала и ныряла, дурея, от какого-то нереального чувства свободы и легкости, улыбалась сама себе и, лежа на спине, не могла оторвать взгляда от срывающейся вниз воды, от огромных стрекоз и пестрых бабочек. Все казалось сейчас не важным и бессмысленным. Интересно, что Тивор скажет о водопадах, что он думает о Шагаре? Надо обязательно привести его сюда.

Дурная.

Дурная птица.

Я улыбнулась и в который раз нырнула, а когда вынырнула, оказалась в руках оборотня. На дне его глаз плескалось восхищение, выражение лица было каким-то потрясенно-ошарашенным, широкие ноздри дрожали, а по груди скатывались капельки воды, и мне почти до судорог захотелось собрать их губами, но я не могла оторвать взгляда от его глаз. Они затягивали, поглощали мысли, завораживали.

— Ты какая-то абсолютная, — прошептал Тивор, подаваясь вперед, накрывая мои губы своими, целуя.

И поцелуй был вкусным, сладким, нежным. Не было в нем страсти, не было пожара желания. Было странное, непонятное, неожиданное поклонение.

Поклонение мне, как женщине, как драгоценному дару. Он целовал так, будто спрашивал разрешения, будто просил о чем-то, будто уговаривал, убеждал.

Он легко, едва касаясь, очерчивал мои губы, ласкал небо, посасывал язык, целовал щеки, глаза, скулы. А я была растерянной и потерявшейся в этой нежности. Ошеломленной и оглушенной.

Слабой.

Я цеплялась за широкие плечи, чувствуя сердце волка у себя в груди, дыша его выдохами. Упивалась его вкусом, ощущением щетины, легко царапающей кожу, бархатом рук, что так медленно поглаживали тело.

— Совершенно невозможная, — бормотал мужчина мне в шею, подхватывая на руки, вынося из воды, окутывая и опутывая собой. Я гладила мощную шею, легко пробегала пальцами по скулам, плечам, выписывала узоры на руках, ласкала и прикасалась ко всему, до чего могла дотянуться, пока он нес меня на берег. А вот говорить не могла, даже шептать не могла, горло перехватывало и сдавливало от его взгляда, движения губ, от влажного дыхания.

Разве может быть так?

Спина коснулась чего-то мягкого, теплого, я закрыла глаза и выгнулась, ощущая большие горячие ладони, скользящие вдоль влажного тела: по груди, животу, бедрам, икрам, к самым ступням ног. Так нестерпимо медленно, так невыносимо бережно. А у него дрожат руки. У большого сильного волка.

Дрожат. Руки.

Поклонение.

Горячие губы и влажный язык ласкают пальцы на ногах и между ними.

Он целует каждый, каждый втягивает в рот и меня подбрасывает от этих прикосновений, от его потемневших, ставших почти черными глаз, от жажды, что светится в них, от запаха нашего общего желания, смешивающегося с запахом примятой травы и влажной земли.

— Тивор, — выдыхаю драно и хрипло, вцепившись руками в какую-то ткань. Я ничего не соображаю, ничего не вижу. Только он. Только его движения, только его вкус.

Поклонение.

А волк не отступает, не торопится, лишь переворачивает меня на живот, сжимает ладонями ягодицы, проводит языком вдоль позвоночника.

Вверх и вниз. Невероятно медленно. Невозможно медленно.

Он поворачивает к себе мою голову, покусывая, целует, спускается к шее и втягивает в рот кожу. Ласкает плечи, просовывает под меня руки, сжимая грудь, теребит пальцами уже болезненно-чувствительные соски. Я слышу, как шумно он дышит, знаю, как безумно меня хочет, но не торопится, не спешит.

Поклонение.

Это только для меня. Только мое наслаждение и удовольствие, и от этого понимания, бьет в голову, скручивает узлом внизу живота, разрывает жаром вены.

Тивор продолжает ласкать и поглаживать, зацеловывает метку Ватэр на пояснице, обводит ее контур. Боги, как дрожат его пальцы. под моими руками жар мужского тела, под моим взглядом он напрягается сильнее. Такой сильный и большой.

Дикий. Красивый. Волк.

А потом в его руках оказывается перо. Мое перо, а не то, что висит у меня в волосах, и оборотень затаенно улыбается. В предвкушении, наслаждении. Я смотрю на него широко распахнутыми глазами, вижу, как медленно Тивор опускает перо к моей груди, проводит между, и тут же откидываю голову назад. А он дразнится и ведет ниже, очерчивает пупок, еще ниже, к центру моего желания. И как только волк касается меня там, из горла вырывается крик, всхлип, стон.

— Ты не представляешь, как давно я хотел это сделать, бесовка! — рычит Тивор мне в ухо, но его движения по-прежнему невесомы.

Поклонение.

Я цепляюсь за его руки, плечи, тяну волка на себя, впиваясь в губы. И дышать не могу, могу только чувствовать. А перо продолжает двигаться, обводя и дразня чувствительное, дико чувствительное место.

— Тивор, — я мечусь и всхлипываю, умоляю, дрожу, от этой бесконечной пытки. Мне так жарко, так дико. — Пожалуйста, волк.

Оборотень запечатывает мне рот новым поцелуем, ему также сложно дышать, как и мне. Он спускается ниже, заменяет перо своими губами, языком. А когда мне кажется, что я больше не выдержу, он отрывается на миг, и начинает терзать мою грудь, давая отдых, успокаивая. И снова возвращается к лону.

— Не… играй, — срывается стоном.

Его губы заменяют пальцы, медленно и порочно. Больше не могу терпеть, больше не могу это выносить, мне хочется его до боли, до черных точек перед глазами. Я кричу, бьюсь и мечусь под ним, желая получить освобождение.

Поклонение.

И он, наконец, накрывает меня своим телом, входит.

Да!

Он двигается быстро, почти беспощадно. Отброшено показное терпение, сгорела к бесам железная выдержка. Его тело надо мной и во мне. И нет в мире большего наслаждения, нет большего удовольствия, вообще ничего нет, кроме его движений, запаха разгоряченного тела, ощущения мокрой от пота кожи под пальцами, вкуса поцелуя. И вкуса крови. Я укусила его, просто не смогла остановиться, не смогла удержаться, так отчаянно хотелось ее попробовать. Я нуждалась в этом. Перекатывать кровь во рту, как вино, смаковать. Чувствовать его пульс на языке было превосходно, настолько, что это стало последней каплей. Я прогнулась под ним, крича, вцепившись в волосы, разлетаясь, подставляя шею его губам, его зубам. Тивор дернулся, зарычал громко и протяжно, прогнулся в спине, прижав меня сильнее, вдавливая мое тело в себя. Еще два судорожных движения, четыре вдоха, четыре удара сильного сердца, и волк кончает, а я чувствую, как влага струится по внутренней стороне бедер и улыбаюсь.

Поклонение.

Мы нашли в себе силы подняться только через оборот, когда солнце уже окунуло один свой край в океан. Он вымыл меня сам, вытер, одел, а я чувствовала себя такой счастливой, какой не чувствовала уже очень давно. И стало вдруг страшно, до дрожи, так дико страшно. Ватэр, что же я творю?

Имею ли на это право?

— Ты притихла, — Тивор погладил мою ладонь кончиком пальца. Мы шли по темнеющему лесу назад в деревню, и я слышала, как просыпаются в чаще дикие звери.

— Просто задумалась.

— Ты же знаешь, каким будет мой следующий вопрос, — усмехнулся он.

— О том, как много еще надо успеть сегодня, — я ускорила шаг и потянула мужчину за руку. — Мне надо к шаману, заглянуть на Ника и привести тебя в храм, показать осколки.

— Зачем тебе на «Пересмешник»?

— Просто убедиться, что с ним все хорошо. Ничего такого, это просто тяга капитана к его кораблю.

— Ты кстати так и не рассказала, как получила корабль, — большая ладонь скользнула мне на талию, легко сжала.

— Когда очнулась на «Пересмешнике», там никого не было. Команда недавно сошла на берег, а он стоял пришвартованным в порту. Я отлеживалась на судне дней пять, пока в голове не возникла мысль, что корабль-то чужой и по-хорошему мне надо убраться с него до возвращения хозяев. Через пять дней пришлось уходить, я спряталась в доках, но каждый вечер неизменно возвращалась на него, ждала капитана. Команда вернулась через суман, и я напросилась к ним в качестве кока.

— Кока? Ты? — Тивор даже остановился, чтобы заглянуть мне в глаза.

Кивнула улыбаясь, потянула его дальше.

— Ну, я же не совсем неумеха, худо-бедно готовить умела. Обстригла волосы, перетянула грудь, старалась не высовываться. Мне надо было сохранить осколок, добраться до ближайшего храма Ватэр, чтобы понять, где искать остальных Хранителей, стоит ли вообще их искать.

— Забавно, но первый Хранитель нашел меня сам. Через два сумана мы причалили к Родосу, а там меня уже ждал Калеб. Он и выкупил корабль у старого хозяина.

— Что значит выкупил?

— Только то, что говорю. Калеб — граф. По крайней мере, был. И тогда у него еще водились деньги, — Тивор выглядел таким ошарашенным, что я не выдержала и расхохоталась, а он просто застыл на месте, стараясь, видимо, осознать. — Часть старой команды осталась с нами, часть ушла с капитаном.

Калебу удалось привести с собой еще пятерых Хранителей. На следующий же день мы переименовали судно.

— Как оно называлось раньше?

— «Распутная девка».

— Как?

— Ну да, у прошлого хозяина с чувством юмора было не особо, — улыбнулась я.

— Предполагалось, что капитаном станет именно эльф, но…

— Но?

— Но не сложилось. Имя Нику дала я. Можешь не верить, но будто кто-то вложил его в голову, как наведенный сон. И с того дня Ник перестал кого-либо слушаться, кроме меня: рвались канаты, падали и поднимались паруса, штурвал выскальзывал из чужих рук. Так я стала капитаном, Калеб моим квартирмейстером. Он многому меня научил, поддерживал, защищал, стал настоящим другом, как Кристоф для тебя. Вообще забавно, знаешь…

— Что именно?

— Связанные общей целью, скованные чужими долгами мы относимся друг к другу как семья, я бы не выжила без них, они пропали бы без меня.

Мы праздновали дни рождения, отдавали морю погибших, вместе пили, вместе потом мучились от похмелья, попадали в серьезные передряги и выбирались почти из-за грани. Но честно, я буду рада, если через два сумана никого из них не увижу, хотя бы несколько лет. — Тивор рассмеялся, громко и отрывисто, заставив повернуться нескольких тигриц, что поспешно раскладывали тарелки вокруг огромного костра.

— Думаю, птичка, они тоже не захотят тебя видеть, а еще думаю, что на несколько лет ты можешь даже не рассчитывать. Полгода, год максимум, — я сморщила нос и показала волку язык, отобрала свою руку и устремилась к женщинам, чтобы помочь с ужином, и все это под заливистый смех оборотня.

Смешно ему, что такого смешного в моих словах? В конце концов, я пятнадцать лет с одними мужиками, неудивительно, что хочу домой, да и ребята хотят не меньше, пусть и относятся ко мне, как к младшей сестре. Но все-таки на берегу каждый из нас что-то да оставил: семью, друзей, воспоминания, другую работу и другую жизнь. Если пират не грезит о суше, Ужин прошел шумно и громко, как всегда это бывает у тигров.

Островитяне живо интересовались новостями с большой земли, хвалили подарки, рассматривали новых членов команды, сыпали вопросами и шутками. Штива расплылся в довольной улыбке, когда я поведала ему о первой поездке Тивора на драконах. Вообще оборотню сегодня выпала честь стать центром внимания. Он не терялся и не тушевался, отшучивался наравне со всеми, ехидно глядя на меня, предложил тиграм охотиться вместе.

Я вертела в руках чашу с кокосовым молоком и соком агавы и смотрела на звезды, слышала, как шумит прибой и что-то тихо шепчет ветер, наблюдала, как тени от костра играют в темных прядях Тивора, как делают четче его черты, острее скулы, жестче линию губ. Железный волк. Да, действительно железный.

Дурная. Дурная птица.

А время близилось к полуночи: молодые тигрицы давно увели котят спать, мужчины собрались рядом, строя планы на завтра, женщины убирали посуду, шушукались и посмеивались. Тивор удивительно легко вписался в мужскую компанию. Они с Калебом и Сайрусом сидели рядом со Штивой и еще несколькими тиграми и что-то наперебой им доказывали, то хмурясь, то разводя руками, что-то чертили в песке, смеялись.

— Тебе пора к Гришему, — ловкие пальцы Рикамы коснулись волос, расплетая косу — к шаману женщины входили только простоволосые и обязательно с подношением. Я подхватила с земли увесистый белый мешочек, расшитый золотыми нитями и поднялась на ноги, с благодарностью кивая матери стаи. — Удачи тебе, — донес до меня ветер шепот женщины, когда я уже ставила ногу на ступеньку.

Да, удача действительно не помешает. Может Гришем все-таки найдет решение, может даст ответы на мучающие меня вопросы. Даже не так, не на вопросы. На вопрос. Всего один, но самый важный.

Боги, Ватэр, и отчего ты такая сука?