Капитан Пересмешника

Глава 20

Калисто Серебряный Сапсан, капитан «Пересмешника»

Я оглохла, ослепла, оцепенела, перестала чувствовать и соображать. Ника больше не было, и меня не было тоже.

Родного, большого, сильного, упрямого мальчишки-корабля больше не было. Он умер. Закончил свою жизнь так, как, наверное, и положено любому пиратскому кораблю. А я ведь обещала, что не отдам его Ватэр, и не сдержала обещание. Ник не хотел к ведьме, он боялся, он сопротивлялся ей почти так же, как и я, не пускал бывшую лекарку на палубу. Мой корабль. Мой своенравный «Пересмешник».

Пятнадцать лет назад испуганная, уставшая, продрогшая до костей дурная птица спрятала свой осколок в корпусе штурвала не совсем обычного корабля, и деревянное, напитанное магией предыдущего хозяина судно обрело свою душу, разум, чувства. Ожило. Он впитывал окружающий мир через меня. Когда я смотрела его глазами, он смотрел моими, когда я училась управляться с ним, он учился управляться со мной. «Пересмешник» наблюдал, оценивал и рос. Его магия становилась сильнее, плетения сложнее.

Корабль развивался, как развиваются дети, из простого куска дерева, превращаясь в живое существо, с уже собственными мыслями и ощущениями. Чем больше мы ему отдавали, тем крепче становилась наша связь. Ник прошил нас нашей же магией, по нашему же согласию.

Мой упрямый мальчишка Ник.

Пятнадцать лет, целую жизнь, он помогал мне и команде. Без него мы бы никогда не справились, погибли бы еще в самом начале, в первый год. А ему я помочь не смогла. Ватэр заберет Ника сегодня, поглотит, растворит и смешает с другими осколками. И мой корабль исчезнет навсегда. Уже исчез.

Магия, наполнявшая судно, сейчас растворялась в воздухе, я видела серебристо-огненные всполохи, чернильные, зеленые и золотистые росчерки, как смазанные следы крови на сине-черном платье ночи.

Мой упрямый мальчишка Ник.

Разве я могла отдать его ведьме? Разве я могла убить его собственными руками? Переложить эту задачу на чьи-то плечи? Решение пришло сразу же, как только Гидеон помог мне вспомнить, помог понять, что действительно такое «Пересмешник». Я действительно лучше бы выменяла свою душу на душу Ника, сама растворилась бы в богине. Какая ей, в сущности, разница? В нас пел один и тот же ветер: мне расправляя крылья, «Пересмешнику» — паруса. Да и Гришем подтвердил мои догадки, пообщавшись со своими духами. Неважно, какую душу получит бывшая лекарка, главное, это сила, заключенная в ней, магия, текущая по венам.

Мой упрямый мальчишка Ник, мой западный ветер.

Прости меня, я не смогла тебя уберечь.

— Калисто, — голос нага пробился в сознание, разрывая тонкую пленку отчуждения, я подняла на него глаза из-за плеча Тивора…, — нам… надо идти.

— … и тут же снова уткнулась в оборотня.

Не хочу. Не пойду.

Я просто не могу. Я говорить не могу, я дышать не могу. Только цепляться за плечи волка. У меня даже винить оборотня не получалось. Он же сделал почти такой же выбор, как и я.

— Принцесса, — откуда-то сбоку донеслось обращение эльфа, — нам, правда, пора. Мы не можем больше ждать.

Не хочу. Не пойду.

Мне хочется разодрать себе грудь, мне хочется разбиться о скалы, пойти на дно вместе с Ником. Почему они не понимают? Почему не видят, не чувствуют того же, что и я. Как Калеб может держать в руках осколок и ничего не чувствовать? Почему они такие?!

— Кали, — Вагор опустил свою большую ладонь мне на плечо, — так надо.

Кому надо? Ватэр? Да плевать я на нее хотела! Идиотка! Пусть она сама собирает эти осколки, вечность и даже больше! Пусть вечность так и простоит на коленях в своем храме! Она не заслуживает ни одного из них.

Она сама ничего не сделала, она сама ничего не может, она — каменная статуя! Так почему я должна отдавать ей Ника? Моего Ника!

Меня затрясло от злости и бессилия, от ненависти, что клейкой мутью кипела внутри, стояла комом в горле, звоном в ушах, растекалась желчью на языке.

А пираты как сговорились, они подходили и подходили, что-то говорили, убеждали, требовали.

— Калисто…

— Калисто…

— Кали…

— Калисто…

— Калисто…

— Калисто…

Со всех сторон, бесконечно, нанося мне новые раны, новые удары, каждый следующий — больнее предыдущего, каждый следующий — глубже. Я истекала кровью, а никто этого не замечал. У меня рвалось сердце, а никто этого не видел. У меня жгло, царапало и скреблось в груди, а никто этого не слышал. Только рычал волк.

С тихим, отчаянным звоном рынды сегодня на дно опустилась часть моего сердца. Я все еще слышу, как она звенит. «Пересмешник» до последнего звал на помощь. Он так громко вскрикнул, стоило эльфу подняться на борт, так отчаянно застонал, когда Калеб выламывал доски штурвала, так жалобно заплакал, когда руки мужчины сомкнулись на осколке и потянули.

— Калисто… Зачем они мучают меня? Мне так плохо, я готова умер….

— Идите! — вдруг рявкнул волк. Заорал так, что вспугнул стайку ночных птиц. — Вы можете и без нее обойтись!

— Не можем. Кали должна быть там, вместе со всеми.

— Уйди, Калеб. Уйди и забери с собой всех. Я прошу только один раз, — о тон оборотня можно было порезаться.

— У нас осталось четыре оборота и…

— Калеб!

Шаги, вдохи и выдохи, скрип песка под сапогами — все стихло буквально через несколько лучей, а мне стало легче дышать, легче плакать.

Я вцепилась в волка руками и ногами, в пропитанную потом и кровью рубашку, уткнулась ему в шею и заревела. Навзрыд, до хрипоты, с криками, воплями, с икотой и нехваткой воздуха, до головной боли. Я плакала и плакала, закусывала губы, хрипела и выла, вытирала слезы и сопли о рукава и никак не могла остановиться. Меня прорвало, затопило, обнажило.

Тивор меня держал, просто держал. Ничего не говорил, ничего не требовал, не просил, не уговаривал. Держал. Пока я захлебывалась и заходилась в своей истерике. Держал, не давая утонуть окончательно.

Я не старалась успокоиться, не старалась сдерживаться, толчками, плевками вышвыривала из себя эмоции и никак не могла остановиться.

Меня знобило и корежило, все внутри скрутило в огромный болезненный, дрожащий узел. Будто чужая сила раскалывала изнутри, а я только и могла, что сцеживать ее по капле через слезы. Я осипла, ослабела, в конце не могла даже голову поднять с плеча оборотня, только зубами стучала и всхлипывала.

Успокаивалась я так же, как и ревела — урывками, искореженными вдохами и выдохами, около оборота. Странно, но отчего-то окончательно прийти в себя помог запах притихшего волка, он окружил и укутал, убаюкал дрожащие нервы.

Когда я затихла окончательно, Тивор поднес к моим губам флягу с водой, вытер лицо, убрал спутанные волосы, чем-то обработал руки, пересадил меня боком и серьезно заглянул в глаза.

— Нам надо идти, птичка, — сказал волк. Я ожидала этого, но как оказалась совсем не была готова. Я затрясла головой, дернулась.

— Я не хочу, я не смогу этого сделать, — сухим, шуршанием отозвалась я. — Ты не понимаешь, он… я просто не готова и…

— Сможешь! — твердо, почти жестко перебил меня волк. — Ты все еще нужна своим матросам. Не отворачивайся от них, не бросай их, иначе получится, что жертва «Пересмешника» была напрасной.

— Я не…

— Ты должна! — рыкнул Тивор. — «Пересмешник» был самым опасным, самым быстрым, самым неуловимым кораблем во всей истории Мирота, так соответствуй ему. Или сейчас ты вдруг готова спустить пятнадцать лет поисков, пятнадцать лет усилий, пятнадцать лет потерь в городскую канализацию? Думаешь, одной тебе хреново? Считаешь, одна ты готова лезть на стену? Ты — капитан, Калисто! Так будь им до конца!

— Я… я ненавижу тебя, — тихо прошептала, не вполне, впрочем, уверенная, что именно эти чувства сейчас испытываю. Мне хотелось треснуть оборотня, дернуть, сделать больно, но я вздохнула и начала подниматься на ноги.

Не вышло.

— Умница, а с твоей ненавистью ко мне мы потом разберемся, — облегченно выдохнул мужчина, помогая мне встать, поддерживая.

— Я не…

— Я знаю, — невесело хмыкнул волк, и мы медленно двинулись в сторону леса.

В этот раз дорога отчего-то заняла гораздо больше времени, чем обычно.

Наверное, я просто оттягивала момент, как могла: ноги и тело не слушались, в голове гудело и иногда я все еще икала. В лесу было влажно, душно и непривычно светло, громко кричали ночные птицы, слышались шорохи и рычание. Привычная к этим звукам Шагарского леса, я вдруг стала обращать на них больше внимания, чем следовало бы, несколько раз спотыкалась на ровном месте и знакомой тропе, пару раз мы останавливались и оборотень поил меня водой. А я старалась не думать и не чувствовать.

Первым, что я увидела, стоило нам оказаться на берегу, был храм. Я старалась не смотреть, очень старалась, но он словно светился изнутри, купаясь в лучах Белой Луны, будто нарочно выставлял себя напоказ, каким-то непостижимым образом заставляя смотреть. На посеревший от времени камень, на коленопреклоненную фигуру ведьмы, на почти собранный осколок в ее руках. Меня снова затрясло, из горла вырвался сдавленный писк, руки сжались в кулаки, а зубы я сцепила так, что перед глазами замелькали черные точки, дышала опять урывками.

— Мой капитан, — спрятал за своей широкой спиной храм, подошедший василиск, — позвольте я немного помогу вам?

— Гидеон? — удивилась, разглядывая лекаря. — Как ты тут оказался? — Он был не связан контрактом, точнее связан, но так как Тивор или Мэт, как только мы прибыли на Шагар, договор потерял свою силу. Василиск конечно кое-что знал, но заинтересован в осколках или Ватэр не был, его скорее больше волновали тигры и шаманские техники врачевания. Все это время он почти безвылазно торчал у Гришема.

— Господин квартирмейстер послал за мной, сказал, что, вам нужна помощь. Вы позволите?

— Да, — обернувшись на волка и увидев его кивок, согласилась я.

Гидеон едва заметно склонил голову и положил ладони мне на виски, слегка сдавив.

— Это самая простая ментальная магия, господин Тивор, — поспешил объяснить лекарь, тут же насторожившемуся оборотню, — на многое она не способна, но капитану станет легче примерно на оборот. Как успокоительное.

— Я ничего не сказал, — буркнул волк.

— Не всегда надо произносить слова вслух, чтобы они были услышаны, господин кок, — в голосе василиска послышалась улыбка. — Закройте, пожалуйста, глаза, мой капитан.

Я послушно смежила веки, чувствуя кожей невесомое плетение и чужую энергию, опутывающую сознание.

— Может быть немного прохладно, не пугайтесь.

Я только кивнула. В конце концов, хуже уже точно не будет. Лекарь работал неспешно, но очень внимательно, виток за витком осторожно накладывая свое заклинание. Действительно стало немного прохладно.

Сначала у висков, как невесомый обод, потом у основания головы, на темени, а потом и по всей голове. Мне казалось, что я даже выдыхаю облачка пара, но глаза открывать не решалась. А мужчина продолжал работать. Прохлада от головы распространилась по всему телу, легла поверх прозрачным плащом, убрала из горла стон, а из глаз готовые снова пролиться слезы, расслабила сведенное судорогой тело, успокоила кричащее сердце, словно спела ему колыбельную.

Действительно легче.

— Все, мой капитан, — убрал ладони с моей головы василиск.

— Я больше не ваш капитан, Гидеон, — улыбка вышла горькой. — Я вообще больше ничей капитан.

— Разве, дело здесь в наличии судна? — приподнял бровь мужчина. — Если я вам больше не нужен, мой капитан, я вернусь в деревню. Мне не стоит здесь находиться, это место меня не признает.

— Благодарю вас, Гидеон, вы можете идти, — поклонилась в ответ я, с трудом выдавив из себя какое-то подобие кривой улыбки. Было по-прежнему тошно и больно, но эта боль… Она больше не занимала все мои мысли, как будто опустилась под воду, а я стояла и смотрела на нее с трапа.

— Ты готова? — шепнул на ухо Тивор, напряженно наблюдая за приближением канонира и Вагора.

— Нет, но я это сделаю, — осторожно шагнула на влажный песок, облизала с губ соль. Нашла глазами Калеба с сияющим осколком в руках, с шумом втянула в себя воздух и сделала следующий шаг. Потом еще один и еще. В руках Сайруса сверкнул серебряными искрами ларец с кровью. Я зажмурилась на миг. Остальные, заметив мое появление, облегченно выдохнули.

— Мы все разделяем твою боль, капитан, — криво улыбнулся наг, чуть приподняв уголки губ. — Мы все чувствуем тоже.

— Знаю, — взяла я шкатулку. Руки дрожали. Правда в том, что мне от этого не легче. Наверное, каждое существо, сталкиваясь с потерей, считает, что его боль не похожа ни на чью другую, что никто не сможет понять, разделить это чувство. Я исключением не была.

— Спасибо, капитан, — низко склонил голову Тим, когда я проходила мимо.

— Спасибо, капитан, — повторил его действия Роско, я постаралась не морщиться.

— Спасибо, капитан.

— Спасибо, капитан.

— Спасибо, капитан, — прохрипел Брогар.

— Спасибо, капитан.

— Спасибо, капитан.

— Спасибо, капитан, — Лиам стянул с головы свой пестрый платок.

— Спасибо, капитан.

— Спасибо, капитан.

Эти бесконечные «спасибо» в итоге слились в одно, и снова ранили не хуже кинжала, или ядовитого шипа морского ежа, что уже вошел в тело, но не глубоко, а лишь под кожу, причиняя настоящие мучения. Я не хотела этой благодарности, она была мне не нужна, она заставляла острее чувствовать свою вину, снова и снова вспоминать тихие стоны рынды.

— Ветер, помоги, — прошептала я одними губами, очень хотелось зажать уши обеими руками.

— Ты должна это слышать, птичка. Должна знать. Сейчас эти слова причиняют тебе боль, — зашептал в самое ухо Тивор, — но придет время, и они принесут облегчение.

— Я сомневаюсь, — покачала головой.

— Верь мне, — просто сказал волк, чуть сжав мою ладонь.

— Спасибо, капитан, — последним поклонился эльф, неуверенно, с опаской протягивая мне осколок. Я высвободила свою руку, протянула ее к кристаллу и замерла, так и не коснувшись. Он словно обжег мне пальцы. Я смотрела, как внутри плескается и переливается стихия, закручивается в вихри и небольшие смерчи, и слышала все тот же прощальный колокол, плач западного ветра.

Вдох.

Выдох.

«Какой же ты яркий, мой «Пересмешник». Какой же ты теплый.

Прости своего глупого капитана, я смогла дать тебе жизнь, но не смогла сохранить ее. Я люблю тебя, мой Ник. Мой мальчишка-сорванец».

— Кали? — позвал квартирмейстер, я вздрогнула и сжала пальцы на теплом осколке. Сжала до боли и прошла мимо, ступила на мост.

Я шла и считала шаги, чтобы не думать, стискивая в одной руке ларец, в другой — кристалл. Шла и смотрела себе под ноги, слыша, как сзади идут Тивор и мои пираты. Если не считать шума волн, которые с каждым моим вдохом накатывались на берег все чаще и чаще, то тишина стояла почти неестественная, свет бесовской Белой Луны, отражаясь от воды, бил по глазам пытаясь ослепить, вкус соли на губах стал почти невыносимым, настолько, что от него начало драть горло. А я все считала шаги.

Десять. Двенадцать. Четырнадцать. Шестнадцать. Восемнадцать.

Восемнадцать — и я перед алтарем.

Я чуть подняла голову и уставилась на почти собранную звезду, лишь с левого края которой оставался небольшой темный промежуток.

Как же их много. Какие же они разные. Какие все сильные.

Они искрились, бурлили, тоже жили. Почти гипнотизируя танцем стихий внутри, а вокруг висела такая сила, что подкашивались ноги. И здесь тихо не было. Здесь пел океан. Нет. Не пел. Его голос был бы почти идеальным, если бы не… Если бы в нем доставало силы, если бы он так не дергался и не дрожал, если бы не какой-то почти незаметный недостаток, не интуитивное чувство, что что-то не так. Не боль, разрывающая виски.

Я открыла ларец, достала первый флакон с кровью и вылила его содержимое на осколок земли. Тот дрогнул, и дрожь пробежала по мраморному полу — его Хранителя звали Паш, он погиб в горах Самиры, когда мы искали осколок тьмы. Пираты затянули покаяние Ватэр.

Четвертый — Фирс, его убил градоправитель Эльрама, когда мы пришли за осколком Вагора.

Я доставала пузырьки один за другим, выливала кровь на осколки, смотрела, как они вспыхивают, и вспоминала лица пиратов и друзей, навеки ушедших в океан, и снова переживала их смерти. Одну за другой, одну за другой, одну за другой. И просила у всех у них прощения за свою глупость, неопытность, излишнюю мягкость. Пока выливала кровь, команда сзади пела покаяние Ватэр, вспоминая, так же как и я поименно каждого из погибших.

Через двадцать лучей, я готова была почти упасть на руки стоящему сзади оборотню, но лишь привалилась к нему спиной, пропуская вперед свою команду, вышвыривая в воду проклятый ларец. Пришла очередь ребят напитать осколки.

Руки дрожали у всех, нервничали и беспокойно передергивали плечами, тоже все. Они отдавали свою кровь и отходили, часто дышали и разрезали себе ладони, закрывали глаза и стискивали кулаки. А я смотрела на них и снова считала, на этот раз удары своего сердца. Когда последний из пиратов отошел от алтаря, я вздрогнула, по телу прошла новая судорога, но я все-таки заставила себя сделать шаг к плите.

Закрыла глаза.

«Прости меня, мой Ник, мой западный ветер, Король океанов. Я люблю тебя».

Из груди сам собой вырвался крик, протяжный и очень громкий. Я с размаху впечатала кристалл в плиту, размазывая по теплому осколку свою кровь, продолжая кричать, падая на колени. Я почти касалась лбом пола, впиваясь когтями в собственные плечи, надеясь болью физической заглушить боль сердца.

«Прости меня, прости меня, прости меня, прости меня, прости меня…»

А нрифтовая плита под звездой раскололась на тысячу осколков, разлетелась в стороны, одуряюще бирюзовым вспыхнула собранная звезда, поднимаясь в воздух, вокруг храма начала пениться вода, поднялся почти ураганный ветер. И руки оборотня вдруг оторвали меня от мраморных плит, прижали к теплому телу.

Ватэр поднималась из океанских глубин, чтобы забрать то, от чего отказалась так невероятно много лет назад. Поднималась, чтобы окончательно забрать у меня моего «Пересмешника».

Глупая ведьма пришла за своей душой.

Она ступила на мраморный пол храма, холодная и безразличная, как всегда, обвела взглядом присутствующих, ни на ком не задерживаясь, посмотрела на свою душу, едва различимым жестом руки успокоила сходящий с ума океан. Я отшатнулась от Ватэр, как от проклятой, заставив Тивора сделать несколько шагов назад, но напряженного взгляда оторвать не могла, внутри все скручивалось, во рту стоял невыносимо горький привкус ярости, сожаления и вины. Этот привкус заставлял морщиться.

А она спокойно стояла возле собственной статуи, разглядывая девушку на коленях, словно видела ее очень давно и сейчас пыталась вспомнить.

Странно, но Белая Луна практически обесцветила ведьму: выбелила руки и лицо, приглушила краски одежды, съела блеск браслетов и короны, лишь глаза блестели глубиной и бирюзой, да тускло мерцала мелкая россыпь ракушек, идущая от предплечий и заканчивающаяся на кончиках пальцев.

Моя команда, казалось, забыла, как дышать, я видела сжатые кулаки и плотно сомкнутые губы. Мы все смотрели на Ватэр и хранили молчание.

Ждали.

Ведьма протянула руку к звезде, но в последний миг замерла, обернулась.

— Что это значит, иметь душу? — спросила она, глядя мне в глаза.

— Боишься? — скривила я губы.

— Я не знаю, что такое страх.

— Это будет самый незабываемый опыт в твоей жизни, — раздался голос волка из-за плеча, он сильнее сомкнул руки на моей талии. — Бери же.

Большой и яркий до этого артефакт потускнел и уменьшился в размерах, стал чуть больше ладони.

Ватэр осторожно взяла его в руки, опустила голову, разглядывая, и стихии отражались в ее глазах, меняя их цвет: вода, огонь, земля, лед, тьма, свет и ветер. Мой ветер. Бывшая лекарка вздрогнула и дернулась несколько раз, а когда все же смогла оторваться от собственной души, переложила ее в левую руку, а правую подняла к небу.

Она плела какое-то заклинание, плела его прямо из лучей ночного светила, не обращая внимания на силу, которая всех нас буквально придавила к полу. Невероятно сложная вязь, запутанная, непонятная, древняя магия, невесомым узором тянулась от Белой Луны к ее руке. А мы стояли на коленях и хватали воздух, а в какой-то момент даже колени перестали нас держать, и мы рухнули на мокрые плиты, только Ватэр все плела. Плела и пела.

И это было очень похоже на покаяние, вот только слова… Их сначала сложно было разобрать, как и мелодию — казалось, что просто шумит океан, но… Но все же это была именно песня.

Песня на странном, неизвестном языке с такой знакомой, терзающей душу мелодией. Каждое слово, будто камнем падало мне на сердце — я снова вспоминала лица друзей.

А плетение росло, окутывало богиню и ее душу белой дрожащей дымкой, сила Белой Луны продолжала тянуться к заклинанию, делая его плотнее и сильнее. Оно буквально горело нестерпимо белым.

Вдох.

Выдох.

Глаза слезились, дышать становилось все труднее и труднее, время, словно остановилось. И даже океан замер. Вечно бушующий и бурлящий он тоже застыл, будто присматривался и прислушивался к своей глупой дочери.

Тоже ждал.

Вдох.

Выдох.

Гул, доносившийся из водных глубин, начал нарастать, усиливался голос Ватэр.

Вдох.

Выдох.

По мраморным колоннам поползли тонкими змеями трещины.

Вдох.

Выдох.

Та, что была справа от меня, покачнулась и с громким плеском ушла под воду. За ней еще одна и еще. Я вздрогнула. Она разрушает собственный храм?

Специально или так и должно было быть? Надо попробовать уйти отсюда, я не хочу быть погребенной вместе с ним.

Вдох.

Выдох.

Вот только встать на ноги не получается, из-за силы, разливающейся вокруг, я даже руки не могу поднять.

Вдох.

Выдох.

Я оглядела своих пиратов, и яростный крик задушенным лаем вырвался из горла. Они все были в таком же состоянии, а сзади продолжали падать в воду колонны, по счастливой случайности никого не задевая.

Вдох.

Выдох.

Ватэр повернула голову ко мне, продолжая петь, склонила ее на бок, едва заметно нахмурилась.

Вдох.

Выдох.

И в следующий миг все, что я успеваю заметить, — это огромная волна, взявшаяся из ниоткуда, несущаяся прямо на нас. Тивор, лежащий рядом, но ничего не получается. Непослушные пальцы сжимаются на пустоте. Нас почти отшвырнуло друг от друга. Ничего не видно, только гул стихии давит на уши. Меня снова подбрасывает, переворачивает и куда-то несет, тянет.

Воздуха становится все меньше и меньше, я давлю в себе панику изо всех сил, пытаюсь сориентироваться, плыву непонятно куда. Нелепо и бестолково взмахиваю ногами. Но стихия безжалостна и безразлична. Ей плевать на мои жалкие попытки выжить и найти в непроглядной темноте своего волка, она бьет меня о дно, протаскивает по песку, как по битому стеклу и снова подбрасывает к верху. От следующего удара пузырьки воздуха вырываются изо рта, а боль заставляет выгнуться.

Воздуха совсем не осталось, и начинают гореть легкие. Больно и страшно.

Это конец? Вот так? Да какого… А в следующий миг меня буквально вышвыривает на берег, песок забирается под рубашку, проходится по телу, как ворс железного ковра. А я отплевываюсь и откашливаюсь, с наслаждением глотаю воздух, пытаясь унять сердцебиение. Дышать. Дышать. Кажется, что невозможно надышаться и дико трясутся руки, я почти ничего не соображаю, перед глазами лишь темные точки.

— Птичка? — доносится хриплое сбоку, совсем рядом.

— Жива. Дай… пару… вдохов. — Единственное, что я могу вытолкнуть из себя, а еще нащупать руку Тивора и крепко сжать ее в своей.

Через несколько лучей я сумела все-таки повернуть голову сначала влево, конечно.

Спустя какое-то время у меня получилось сесть, оборотень поддержал под спину и тут же прижал к себе, а я не могла оторвать взгляда от того, что творилось в храме. Пираты тоже поднимались и тоже смотрели: кто-то стоял, кто-то также как и мы с оборотнем сидел, Тим лежал. А Ватэр продолжала уничтожать святилище: дорожки и колонн больше не было, от мраморного пола были отколоты огромные куски, оставался лишь пятачок, на котором стояла ведьма и ее статуя, но и он постепенно разрушался.

Голос богини стал еще выше, еще громче, взревели в ответ океанские глубины. Низкая и протяжная нота разрезала воздух, и тут же ладонь каменной девушки откололась, пошли трещины по телу и по рукам, добрались до шеи. Мне казалось, я слышу хруст камня.

Крак, крак, крак, крак.

Знакомая мелодия теперь изменилась, стала рваной, колющей, отрывистой, очень резкой и очень неприятной.

Крак, крак, крак, крак.

Трещины добрались до головы статуи.

Крак. Крак. Крак.

Голова упала в воду, и все тело осыпалось к ногам Ватэр. Она подняла и вторую руку над головой вместе с зажатым в ней артефактом, запела еще громче. И через четыре вдоха свет луны брызнул веером, ослепляя, заставляя зажмуриться и закрыть лицо руками.

А когда я открыла глаза, то ни храма, ни ведьмы в воде уже не было, лишь яростно жгло поясницу. Я задрала рубашку и выгнулась, разглядывая абсолютно чистую кожу: метка Ватэр исчезла. Не было больше ожога в виде звезды.

Значит, я больше не хранитель? Никто из нас?

— Помоги мне встать, — попросила волка шепотом. Сил почти не осталось, но надо было сделать еще кое-что.

— Калисто…

— Пожалуйста.

Оборотень посмотрел на меня долгим взглядом, но все же кивнул и помог подняться.

Ноги мерзко дрожали, глаза сами закрывались от усталости, и Тивору почти приходилось держать меня на весу. Я кое-как улыбнулась, вскинула левую руку вверх, привлекая внимание.

— Ну что, псы бездомные, бродяги морские? Свободны?! — хотелось прокричать, но я вместо этого лишь прокаркала.

— Да! — раздался такой же каркающий ответ. Я снова улыбнулась и… свалилась в обморок.

Очнулась уже на рассвете, как выяснилось позже, на рассвете третьего дня, очнулась и уставилась в потолок. Хотелось пить, все тело ныло, и кружилась голова, а события ночи Белой Луны безумным водоворотом проносились перед глазами. Хотелось кричать и топать ногами, но я лишь стиснула в руках простынь.

В домике никого не было, на столике рядом стоял завтрак, рядом с окном висела моя одежда, а легкий ветерок заставлял колыхаться прозрачные шторы. Я еще раз посмотрела на тарелки, и меня чуть не стошнило, пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы успокоить желудок. Я дотянулась до кружки с водой, жадно ее осушила и, пошатываясь, встала, добрела до окна. Там, за изумрудными деревьями, переливался бирюзовый, спокойный океан, там пели птицы и смеялись внизу маленькие тигрята, там… погиб Ник.

Чтоб ты подавилась ведьма… Я стукнула кулаком по каменному подоконнику, не отрывая взгляда от воды, и застонала от боли, которая, словно огромный спрут, сжимала сердце.

Она была такой же холодной и скользкой, такой же безжалостной и, наверное, Оказалось, это очень легко.

Я понимала, что это глупо, но я всего лишь оборотень, мне просто надо кого-то винить, кроме себя, иначе сойду с ума.

— Птичка, — голос Тивора, донесшийся от прохода, был до странного напряженным. Я не стала оборачиваться, только кивнула, продолжая разглядывать бирюзовую воду и закусывать губы. Просто не знала, что ему сказать, не хотела ничего ему говорить. Мне было плохо, мне было горько, мне хотелось забиться в самый дальний, самый темный угол и, не отрываясь, смотреть на воду. Она словно притягивала меня, будто в ней я могла увидеть ответы, будто мола утопить свое горе.

Ладони волка легли на плечи.

— Посмотри на меня, — я затрясла головой. — Посмотри на меня, Калисто, — мягко и тихо попросил он, силой, заставив повернуться к нему. Я уставилась в ворот распахнутой рубашки, разглядывая вены и напряженную шею. — Поплачь, — шепнул он, проводя ладонью по моей щеке.

— Я… не могу, — ответила также шепотом.

— Тогда просто поговори со мной. Расскажи, — оборотень усадил меня на каменное сидение под окном, плотнее закутал в простыню и, как обычно, устроился в ногах, обняв мои колени.

— Я не знаю… Я не понимаю, что тебе рассказать. Мне просто плохо.

— У тебя не было выбора, птичка, — мягко проговорил мужчина.

— Был выбор. Всегда есть выбор. Просто ты не дал мне его осуществить.

Я не виню тебя, не думай… Но… Я виню себя. Я все еще чувствую — Ты не знала, что так получится, когда прятала кристалл.

— Не знала, но разве меня это оправдывает? Получается, я сначала создала его, а потом привела друга на смерть, приговорила. А ведь он не хотел к Ватэр, — я опустила глаза на собственные руки, мне казалось, что на них кровавые разводы.

— Откуда знаешь? Ник — часть ведьмы, в любом случае.

— Был. «Пересмешник» всегда дергался при виде богини, становился холодным, замолкал. Да, даже если он ее часть, я просто не могу отпустить его, понимаешь? Мне плохо. Мне очень-очень плохо. Мне хочется проклясть Ватэр и океан, — прошептала я. — Хочется сделать ведьме больно, так же больно, как и мне сейчас. Я знаю, что это нечестно и несправедливо… — я говорила все тише и тише, потом просто уткнулась лбом в плечо волка и зачастила, не в силах остановиться. — Она ведь поглотила Ника, другие стихии растворили его в себе. У Ватэр никогда не было души, она погубит его, если уже не погубила. Она ничего не сделала, она ничего не чувствует…

И… и… — я не могла закончить фразу, не хватало воздуха, сбилось дыхание, а из глаз потекли слезы. — Я не могу, просто.

— Калисто, — мягко погладил Тивор меня по спине. — В том-то и дело, что у Ватэр не было души. Послушай теперь меня, — волк поднял мою голову за подбородок. — Хочешь, чтобы она страдала? Она будет страдать. Все те осколки, все кристаллы, что составляют сейчас ее душу, скорее всего, так же, как и «Пересмешник», впитывали эмоции. У них тоже есть какая-то память.

Не такая, как у Ника, конечно, но что-то они все же сохранили. И «Пересмешник»… он сильнее, чем ты думаешь, поверь мне. Ватэр будет знать все, будет помнить все. Душа для ведьмы станет самым большим испытанием в жизни.

— «Пересмешника» мне это не вернет, — прошептала я, сползая к волку в руки.

— Нет. Боль, которая сейчас в тебе, утихнет со временем, птичка, — погладил он меня по голове. — А пока, просто поплачь.

И я действительно разревелась. Рыдала в голос и даже не думала останавливаться, а волк все те обороты, что я плакала, был рядом.

К ребятам вышла только через пять дней, измотанная, с опухшими глазами и красным носом, криво улыбнулась на такие же кривые приветствия и первой сделала шаг в лес. Лица у всех были хмурые, настроение паршивое — мы шли провожать «Пересмешника». Несли в руках пока пустые белые жемчужницы и молчали. Не о чем было говорить, да и не зачем. Каждый из нас переживал собственное горе, каждый из нас мучился по-своему, и все мы хотели забыть.

Над головой летали птицы, шумел ветер и светило солнце, а шестнадцать пиратов в белых одеждах и их капитан неровным строем пробирались через лес и гнали от себя мысли, как ветер гонит по небу облака.

Вскоре сырая земля под ногами сменилась желто-белым песком, шум океана заглушил шаги, а вкус соли отчетливо ощущался на обветренных губах. Самыми трудными оказались именно последние шаги: ноги дрожали и увязали в песке, глаза застилали слезы, а от раковины по руке расползался холод. Я остановилась у самой кромки воды, тряхнула головой и, набрав в грудь побольше воздуха, опустилась на колени. Когда открывала раковину, пальцы дрожали так сильно, что я чуть не сломала ее, кладя на песок. А круглый полый кристалл, будто сам прыгнул мне в руки из пространственного мешка, я осторожно взяла его в ладони и позвала ветер, пропуская его через себя.

«Что пожелать тебе, мой Ник? Что сказать тебе? Как попрощаться?

Ты же все знаешь…Знаешь, как я люблю тебя, знаешь, что ты навсегда в моем сердце. Ты — смелый и отважный, такой непослушный. Как этот ветер, ты свободный, и такой же, как этот ветер, — быстрый. Я буду любить тебя, буду помнить. Прощай, мой “Пересмешник”».

Я опустила полностью напитанный магией кристалл в жемчужницу, закрыла ее и оставила на берегу, отступая на несколько шагов.

Вдруг затянул Сайрус и занял мое место, в точности повторяя каждое действие. Он пел пока доставал кристалл, открывал раковину, вливал магию, и вместе с ним пела и остальная команда, я тоже пела. Это была хорошая песня, веселая. Во всем Мироте не найдется ни одного пирата, который бы ее не любил. И она невероятно подходила по духу Нику. Я обхватила себя руками и запела громче, стараясь удержать слезы, и тут же мое левое плечо сжал Калеб, правое — Тим.

После канонира к воде подошел Асман, потом Лерой, Вагор, Рэт, Зотар, Брогар, Тим, Калеб. А оставшиеся все продолжали петь, песня пошла по пятому кругу и с каждым новым куплетом становилась все громче и громче.

Наши голоса отражались от скал, резонировали в их каменной чаше и падали вниз, в индиговую воду, а потом взмывали вверх, к прозрачному небу. Число раковин все увеличивалось. Когда Клип последним отошел от воды, на берегу остались сверкать перламутровыми кляксами семнадцать раковин. Мы со Стюартом вскинули руки, и ветер поднял их в воздух, расшвырял в разные стороны по гроту.

«Прощай, “ Пересмешник”» .

— Я помню, — проговорил, стоящий сзади меня, Асман, — как вы с Калебом нашли меня. Достали практически с того света. Помню, как учился вязать узлы, а Ник их постоянно развязывал.

— Я помню, как он заставил меня полдня просидеть на марсе за то, что я не вычистил, как следует, кладовку в трюме, — усмехнулся Сайрус.

— А пороховые обезьянки? Он постоянно подкладывал мне их в гамак, — потер шею Тим.

— Это потому, что ты всегда мерзнешь. Ник просто хотел тебя согреть, — упер руки в бока наг.

— Они ужасно колючие! Как морские ежи.

— Так вот почему ты так часто отказывался сидеть, — фыркнул Вагор. Вся команда неловко и несмело рассмеялась, будто пробуя смех на вкус впервые.

Мы остались на берегу до следующего утра, пили ром, припасенный в пространственных мешках, жарили на костре мясо, и вспоминали «Пересмешника» и те пятнадцать лет, что провели на нем. Мы словно перелистывали страницы любимой детской книги с картинками. С картинками настолько яркими, что их невозможно забыть. Перелистывали с огромным удовольствием и не меньшим трепетом, выпуская свою боль. Не всю, конечно, только часть, но от этого становилось легче. Кровь в ранах наших сердец, наконец-то, остановилась, начала сворачиваться, мы задышали свободнее.

А на рассвете я обернулась и полетела к Тивору, оставляя все еще не совсем трезвую команду приходить в себя. Я знала, что волк переживает за меня, чувствовала, видела, слышала. Он был так осторожен все эти дни, так невероятно напряжен. Я совсем о нем не думала, и от этого было жутко стыдно. В деревне снова обернулась и пробралась на общую кухню. Я варила кофе, когда Рикама появилась у входа.

— Как ты, девочка? — без предисловий спросила она.

— Так, словно у меня оба крыла сломаны. Но… это пройдет, — постаралась улыбнуться я.

— Твой волк тебе поможет, — без тени сомнения ответила тигрица. — Только глупостей не делай.

— И не подумаю, хватит с меня глупостей, — кивнула, снимая кофе с огня и ставя его на поднос.

— Смотри, чтобы тебя Штива не увидел, я не хочу таскать ему завтрак по утрам, — донеслось мне в спину, а я только головой покачала.

Тивор спал, когда я вошла, лежал на кровати укрытый по пояс простыней, засунув правую руку под подушку и беспокойно хмурился. С щетиной на щеках и складками на лбу, он выглядел таким привычным, таким своим, что на какое-то время я потерялась во времени, вообще забыла, зачем пришла. И только порыв ветра, всколыхнувший шторы, помог мне очнуться. Я осторожно поставила поднос на стол, бросая сверху заклинание стазиса, легла рядом с волком, обнимая его за талию, и закрыла глаза. Он сразу же задышал спокойнее, чем вызвал у меня легкую улыбку.

— Птичка? — прохрипел оборотень, еще не до конца проснувшись, я тут же прижалась к его рту губами в коротком поцелуе.

— Спи, Тивор. Я здесь, все хорошо.

— Да?

— Нет. Но обязательно будет, — прошептала, глубоко вдохнув родной запах.

Тивор прижал меня к себе и снова уснул. А я лежала и слушала его дыхание еще какое-то время, наслаждаясь и впитывая его, ощущая его лесной запах, вместо привкуса горечи.

Проснулась через полтора оборота от сдавленного ругательства и приглушенного шипения. Тивор сидел за столом и тряс рукой, рядом дымилась кружка с кофе. Но оборотень тут же повернул голову, стоило мне пошевелиться, рукой трясти при этом он не перестал. Неужели на столько горячий?

— Доброе утро, — поздоровался мужчина.

— Доброе, — ответила, подходя ближе, беря пострадавшую ладонь в руку.

Кончики пальцев действительно были слегка покрасневшими, я осторожно поднесла их к губам и поцеловала, чем вызвала шокированный, почти испуганный взгляд. — Так мама всегда делала, когда я разбивала себе коленки или резалась. Лучше? — спросила тихо.

— Да, — осторожно кивнул волк. — А тебе?

— И мне, — кивнула, садясь напротив, но все еще не выпуская его руки. — Прости меня.

— За что?

— За эгоизм. Я исправлюсь, — в темных глазах оборотня отражалось недоумение, — обещаю. Простишь?

— А… да, — после недолгой паузы кивнул Тивор. Я видела, что он хотел сказать что-то другое, но спрашивать не стала. Придет время, и он сам мне расскажет.

— Хорошо, — улыбнулась, кладя себе на тарелку фрукты и лепешку, волк несколько мгновений не сводил с меня внимательного взгляда, а потом хмыкнул и все же принялся за еду.

На Шагаре мы пробыли еще суман: поделили нажитое, что хранилось на острове в одной из пещер, обменялись планами, распили несколько бутылочек рома, помогли тиграм в строительстве нового хранилища, но в основном бездельничали. Пираты отдыхали, собирались с мыслями и силами, решали, что будут делать дальше.

Калеб, само собой, отправлялся домой. Хотел посмотреть, что стало с его землей и людьми, надеялся, что младший брат не угробил ни поместье, ни себя.

Вагор решил остаться на Шагаре в прайде. Ребята сначала подначивали его, намекая на слишком частое общение с одной из тигриц, но мужчина лишь отмахивался, а я видела затаенную надежду и страх в прозрачных глазах. Страх отказа. Вагор — самый взрослый из нас, ему давно было пора обзавестись женой и тройкой шумных котят.

Дэниэль и Лерой возвращались в Северные земли и забирали с собой нашего пленника, чтобы сдать Рида властям. Там они оставили родителей, обучение в Академии и планы на будущее, прекрасные планы. Дэниэль хотел открыть небольшую пекарню. Лерой мечтал строить дома.

Лиам собирался открыть собственную лавочку и торговать травами где-нибудь у горгулий.

Асман отчаливал на Гарос, смеялся и говорил, что без моря ему теперь нет жизни, а спать на не раскачивающейся кровати — все равно что вверх ногами. Хотел наняться на какой-нибудь корабль, скорее всего торговый.

Кор тоже собирался домой, в земли людей, там его ждала невеста. Ждала уже пятнадцать лет, по крайней мере, дроу очень на это надеялся, и мы поддерживали его, как могли.

Брогар, Люк, Клип и Блэк думали податься в наемники куда-нибудь на юг, возможно, к эльфам или феям, возможно к василискам. Но перед этим очень хотели заглянуть в Храм на Тагосе, «пожать руку», как выразился Блэк его наставнику.

Стюарт, Рэт, Зотар — неразлучная троица полукровок — направлялись к демонам, что делать еще не решили, но судя по сияющим предвкушением лицам, планы у них были грандиозные.

Тим, как и многие, уходил к родителям — в деревушку с поэтичным названием Заря. Он широко улыбался и говорил, что теперь уж точно лучшего рыбака, чем он, в окрестностях будет не сыскать.

Сайрус… Только балагур и весельчак Сайрус не знал, что ему делать.

Родители нага умерли пять лет назад, так и не дождавшись сына, сестра вышла замуж еще при нем, вдрызг разругавшись со всей семьей, ни жены, ни хотя бы девушки у него не было. Змей был растерян и потерян. Отшучивался, конечно, по привычке, но в основном молчал. И это его состояние беспокоило не только меня, но и всю команду. Стюарт, Рэт и Зотар звали его с собой, но наг лишь морщился, оставаться на острове он не хотел, при упоминании Гароса кривил губы. Мы не знали, что делать и как ему помочь, ходили вокруг, предлагали, но, кажется, делали только хуже. У всех кто-то да был: друзья, любимые, семья, какие-то планы на жизнь, а у него не было ничего, кроме аржанов и умения сражаться на море. Сайрус стал все больше времени проводить в одиночестве, избегал нас, напился до потери сознания, чуть не подрался с молодым тигром. А я лишь хваталась за голову и приносила извинения прайду за поведение канонира — меня он видеть вообще не хотел.

Решение неожиданно нашел Тивор, предложив Сайрусу отправиться в Малею, во флот, плавать на одном из военных кораблей под началом адмирала. Наг думал недолго: ровно ночь. А на утро согласился, и впервые за весь суман из его глаз ушло выражение загнанности.

Прощались мы с ребятами так, словно не увидимся больше никогда: улыбки сквозь слезы и слезы сквозь улыбки, непонятно чего было больше в этом прощании. Мы радовались и грустили одновременно, говорили, что видеть друг друга не можем, а сами тайком поднимали сложенные чашечкой ладони, намекая, что зеркала всегда с нами, и мы будем оставаться на связи.

Больше всех ворчала, наверное, я, провожая друзей в порталы. Теперь, после того, как Ватэр ушла с острова и ее храм исчез, на Шагаре стало возможным открывать порталы.

Мы с Тивором отправились к моим родителям и брату только после того, как за последним пиратом, Тимом, захлопнулась воронка. Я крепко обняла Вагора, поцеловала большого тигра в щеку, сделав вид, что не заметила, как блестят его глаза, пообещала связаться сразу же, как только наговорюсь с семьей, помахала Рикаме и Штиве и, сжав руку своего волка, прошептала ему координаты.

В портал я шагала так, будто прыгала в пропасть, а выходила уже на подкашивающихся ногах.

Дом остался точно таким, каким я его запомнила: большой, надежный, уютный, с цветущим садом, грушевыми деревьями, мамиными любимыми чайными розами и черепичной крышей. Старые качели на веранде совсем истрепались, даже новая желтая краска их не спасала, на дощатом полу лежал все тот же коврик для ног, а левая ставня кухонного окна все так же скрипела на ветру, видимо, папа ее так и не починил. В гостиной и на кухне горел свет, из приоткрытого окна пахло свежим хлебом и мамиными коронными пирогами с вишней.

Я остановилась у двери, подняв руку, чтобы постучаться, но так и замерла в нерешительности.

— Постучать мне? — усмехнулся в ухо Тивор, подначивая.

— Не стоит, — мотнула я головой.

Тук-тук-тук. Тук. Тук-тук-тук. Тук.

Вдох.

Послышался звон чего-то упавшего на пол.

Выдох.

Наверное, надо было все же отправить им проклятого вестника.

Вдох.

Дверь распахнулась.

Выдох.

На пороге застыл папа, с таким выражением лица, будто увидел духа грани. Несколько вдохов никто из нас не двигался, даже ночной ветер, казалось замер, а потом я растянула дрожащие губы в улыбке.

— Папа, — едва успела прошептать, как он тут же сгреб меня в охапку и обнял так, что стало больно. Но мне было плевать на эту боль, вообще на все плевать. Ватэр могла бы сейчас вылезти из колодца вместе со всеми своими кракенами, я бы не заметила. Я плакала и стискивала отца все сильнее и сильнее. — Как же я соскучилась… Как же я люблю тебя… Папа, папочка.

— Симон? — донесся голос мамы из дальнего конца дома, из мастерской. — Ты опять куда-то засунул мои ножницы. Принеси, пожалуйста, не могу отвлекаться, платье расползется.

— Иди сюда! — отец развернулся вместе со мной, продолжая сжимать в руках.

— Я же сказа…

— А я сказал, иди сюда немедленно, женщина! — чуть отстранившись, хрипло прокричал он, втаскивая меня глубже в дом, рассматривая, гладя по голове, совсем не обращая внимания на оборотня. — Боги, Кали… Я… — ему не хватало воздуха и слов, а поэтому папа снова прижал меня к себе и поцеловал в макушку.

— Если это не конец света, я тебя убью, — отчеканила мама, появляясь в коридоре. Я осторожно высвободилась из отцовских объятий и бросилась к ней, но ноги не удержали, и я упала на колени, обхватила маму за талию, прижалась лицом к животу.

— Мамочка! Мама, мамочка… Я вернулась, мам… — она опустилась рядом со мной, дрожащей рукой провела по щеке, прижала к себе и как в детстве начала укачивать.

— Кали, непутевая моя, своенравная моя… Калисто.

— Мама, мамочка, прости, прости, пожалуйста, мама… Я так скучала, я так хотела вернуться раньше… Мама.

— Непутевая моя, — шептала в ответ мама. — Я так ждала тебя… Каждый день ждала… Все время в окно смотрела, все время к морю летала, в храм.

Девочка моя. Кали.

— Мама… Я хотела… мама! Вестника хотела отправить…

— Калисто…

Я обнимала ее, целовала руки, вдыхала запах домашних пирогов и хлеба, и не могла надышаться, насмотреться, поверить. Я так скучала все это время, так неимоверно скучала. Они с папой снились мне почти постоянно, но я гнала от себя эти сны, мысли, родные образы, не позволяла надеяться. Никто не знал, вернемся мы домой или нет, увидим родных или так и сгинем в океане с их именами на губах.

Надежда нас убивала, и мы не хотели мучить близких. Каждый день ждать сообщения о смерти — пытка, почти агония. А они бы ждали. Точно ждали, так уж устроены живые существа.

Я не знаю, сколько мы просидели на полу, плача и пытаясь сказать сразу так много, но через какое-то время папа с оборотнем почти силой заставили нас встать, отвели в гостиную и устроили на диване.

Я сидела между родителями, прижималась к обоим, как птенец, что в непогоду ищет защиты под крылом отца и матери, и очень туго соображала.

Мама, папа, я, наконец-то, дома.

Стало не до чего, единственное, что я чувствовала — их тепло, единственное, что понимала — счастье. Безграничное и необъятное, какое-то абсолютно невероятное, почти невыносимое. Мне не хотелось обнимать весь мир или признаваться в любви незнакомцам, мне хотелось целиком и полностью забрать это чувство себе, сохранить его, спрятать, чтобы никто не увидел, никто не нашел и снова не отобрал, не украл, позавидовав. Это счастье — оно только мое, только для меня. Все. Полностью. Я грелась в родительских руках и улыбках, в словах, знакомых выражениях родных лиц, слушала любимые голоса, и мне больше ничего не было нужно. Разве что, очень хотелось увидеть одну пернатую задницу. Мама сказала, что Мор в таверне, а папа тут же отправил брату вестника, так что через пол-оборота я снова ревела, и меня снова тискали в объятиях. Я обнимала Моргана, смотрела на родителей, чувствовала незримую поддержку Тивора, и не могла перестать улыбаться.

Брат очень повзрослел, очень изменился, стал больше походить на отца, чем на маму, стал гораздо серьезнее, но как признался, по большому секрету, все еще тайком лазает на грушевые деревья, когда заглядывает к родителям.

Жил Мор теперь в городе, через улицу от своего детища, которое за это время превратилось из обычной забегаловки в пользующийся успехом большой постоялый двор. Брат тянул меня за руку и уговаривал слетать вместе, посмотреть на его гордость, но мама так посмотрела на несчастного Моргана… Так умеют смотреть только мамы. Один такой взгляд, и ты чувствуешь себя глупцом виноватым во всем подряд, даже в том, чего не делал.

Мы засиделись почти до рассвета и все никак не могли наговориться и насмотреться, казалось, что только Тивор сохраняет спокойствие, он же и отправил нас по кроватям.

Засыпая в кольце его рук, в своей старой детской комнате, которую не думала, что еще увижу, я улыбалась и благодарила звезды за то, что помогли вернуться домой.