Капитан Пересмешника

Глава 19

Тивор Железный Волк, Сын Каменной Стаи, Черный Страж Великого князя Малейского

Я собрал долбанный артефакт к обеду третьего дня. И на это ушли почти все мои силы, когда я поставил последний осколок, то просто рухнул на спину и закрыл глаза, чтобы не видеть черных мушек. Обожравшийся чужой энергией хаос никак не мог успокоиться. Вот оно проклятье магов хаоса: стихия так легко втягивает в себя все без разбора, перемешивая и сплетая в убийственный клубок, что потом хочется только сдохнуть. Излишки магии срочно надо было куда-то слить, куда-то деть, кому-то передать, иначе просто взорвусь.

Я перевернулся на бок и уставился на плоды своей работы. Пока все еще немного тусклая звезда спокойно лежала в ладонях каменной статуи на нрифтовой подложке, и такая мощь разливалась вокруг, что вдох можно было сделать через два на третий. Кристоф силен? Да князь по сравнению с этой хренью — ребенок беспомощный.

Осколки вставали на место неохотно, постоянно сопротивлялись, били по морде и рукам своей стихией, выскальзывали из пальцев, не желали подчиняться. Я сражался и боролся с каждым чуть ли не насмерть, весь провонял потом, разодрал когтями ладони, сточил клыки до основания, перестал вообще контролировать хаос.

Не до того было.

Кипела в венах кровь и крутило все тело от избытка энергии и перенапряжения, глаза налились кровью, а башка трещала так, что хотелось ее оторвать.

Но стоило очередному камню оказаться там, где ему и положено, как осколок тут же будто врастал в своих соседей, намертво сплавлялся с ними, переставал сопротивляться, и щупальца уже общей силы тянулись ко мне.

Собранный только на четверть артефакт окружил храм непроницаемым кольцом, поднял на оборот чуть ли не штормовые волны. Когда Душа океана представляла собой ровно половину звезды, тряхнуло несколько раз ближайшие скалы, когда я поставил на место последний, лежащий в сундуке кусок, мной прошибло защитный контур храма и выбросило в бурлящую воду, а весь Шагар колотило несколько оборотов к ряду.

Удивительно, но никто не пострадал, не рухнул ни один дом, только сорвались пару камней, и упало несколько деревьев.

Со мной все то время, что я сражался с артефактом, находились пираты.

Приносили и уносили еду, помогали подняться на ноги, доводили до шатра, будили с утра, впихивали в руки завтрак и укрепляющие настойки и отвары, еще какую-то горькую гадость. Соображал я плохо, говорил с трудом. Связать несколько слов за раз было для меня настоящим подвигом, в кучу собирал себя только ради коротких разговоров с бесовкой, потом опять растекался вязкой лужей по гладкому мрамору. Собирал и собирал чужую душу, казалось что вечность. И, наконец, собрал.

Ну… почти собрал. И это «почти» сейчас крутило мне кишки с такой силой, что я думал, взвою.

Калисто выходила на связь еще пару раз. Говорила, что все нормально, что все идет по плану, и что она скоро вернется. Птичка была уставшая и какая-то слишком взволнованная. Странная смесь из вины, тревоги и отчаянья читалась в глазах слишком легко, чтобы недооценивать ее реальные размеры.

И это тоже крутило мне кишки.

Ладно, надо подниматься.

Я кое-как встал сначала на колени, потом на ноги и, шатаясь, поковылял к берегу, щурясь на ярком солнце. Навстречу тут же поспешили Вагор и Сайрус, подхватили меня под руки где-то на середине тропы, прямо на ходу впихивая очередной гадкий на вкус настой.

— По какому поводу собрание? — каким-то чудом просипел я, оглядывая толпу пиратов. Кто-то сидел возле костра, кто-то стоял у самой воды, кто-то мерил шагами берег.

— Пришли узнать, как дела, — пояснил Вагор. — Охранять «Пересмешник» больше нет необходимости, Белая Луна уже завтра ночью, а осколкам нужна наша кровь.

— Я собрал…

— Ну и отлично. Тогда ты сейчас же возвращаешься в деревню, — заявил Сайрус. — Отъедаешься, отсыпаешься, приходишь в себя.

— Калисто…

— Выходила на связь, — оборвал меня подошедший Калеб, — оборотов через шесть должна вернуться. И думается мне, первым делом она тоже завалится спать, скорее всего, к тебе под бок. Вид у капитана не многим лучше, чем у тебя, — ноги увязли в мокром песке, я поморщился, но смог слить немного силы в воду, поднимая волны, потом еще чуть-чуть и еще.

Буквально по капле, но даже от этого стало значительно легче.

— Мне надо…

— Тебе надо отдохнуть, оборотень, — припечатал квартирмейстер, открывая портал, Вагор с Сайрусом без разговоров вместе со мной шагнули внутрь. Как только мы очутились в доме, в нос сразу же ударил запах жареного мяса, каких-то овощей, и ставшая уже привычной вонь укрепляющего Гидеона. Лесные духи, что он туда добавляет?

Мужчины усадили меня за стол, почти заставили жевать.

— Кали… — начал в который раз я.

— «Пересмешник»…

— С ним тоже все хорошо, — я все-таки зарычал, чтобы тут же проглотить вязкую жидкую дрянь, которая, по идее, должна была придать мне сил, а в итоге сморила меня окончательно. Я перестал соображать, разум просто отключился. Пиратам пришлось буквально кормить меня и тащить на себе до кровати, я даже обувь самостоятельно снять не смог. Сидел и пялился ничего не понимающим взглядом на Сайруса, стягивающего мои сапоги, и ржущего над ним Вагора. Красавец, одним словом.

Последним усилием я потянулся к внутреннему зверю, убедился, что волк, как и хаос под контролем и просто провалился в черноту. Сон накрыл еще до того, как я толком закрыл глаза. Блеск.

Проснулся в середине ночи или вечера, оборотов через шесть после того, как лег от того, что Кали, наконец-то, осторожно опускалась рядом.

— Птичка, — прохрипел, обнимая Калисто, притягивая к себе.

— Спи, мой герой, — улыбнулась капитан, — я вернулась.

— Да, — с блаженством зарылся носом в волосы с запахом персиков и хурмы и снова уснул.

Разбудили меня короткие, отрывистые, но отнюдь не легкие покусывания в шею и плечи. Аккуратные, белые зубки смыкались на коже и тут же влажный след оставляли губы и язык. Я не открывал глаз, вообще не шевелился, но, кажется, птичка все-таки поняла, что я проснулся. Она потерлась о меня своим великолепным телом. Обнаженным телом.

Полностью обнаженным телом. Сначала вверх, потом вниз. Медленно и порочно. Я чувствовал ее шелковую кожу грудью, животом, бедрами, ощущал ее взгляд на себе. И готов был поклясться, что сапсан наблюдает за мной, изучает лицо.

И снова вверх. Сладко, невыносимо долго.

И я не могу больше сдерживать себя, я сжимаю талию Кали, провожу рукой вдоль ноги: пальцы обхватывают сначала тонкую щиколотку, поднимаются по икре, выше, к бедру, стискивают попку. Такую аппетитную, упругую задницу сердечком. И я открываю глаза. В ее взгляде горит такой огонь, что мое сердце пропускает несколько ударов. Глупое, оно просто забыло, что надо биться.

Ее волосы спутаны, на щеках горит румянец, губы влажно блестят, манят и искушают, соски превратились в твердые камешки, и я бедрами чувствую ее жар, по горлу разливается сладкий запах желания.

Я тянусь к ней. Не могу не тянуться. Снова стискиваю руками талию сапсана и, как в бреду, нахожу ее губы. Мне мерещится, что если я не поцелую птичку, то умру. Умру от жажды, голода, превращусь в пепел.

Калисто тихо смеется прямо мне в рот и мой язык, наконец-то гладит внутреннюю сторону ее губ, ласкает небо. Я прижимаю бесовку к себе, обхватываю сзади рукой за шею, провожу вдоль позвоночника, а потом легко сжимаю грудь, тереблю сосок, и это великолепно. Все в ней великолепно, все в ней невозможно.

Я не могу без нее, как не могу без воздуха.

Кали нужна мне вся.

Я втягиваю сладкий, неописуемо вкусный язычок в рот и утробно рычу от удовольствия, что-то взрывается во мне в тот же миг, лопается с оглушительным хлопком. Сердце? Плевать. Я наслаждаюсь ей и смакую ее.

Каждое движение, каждый вдох и выдох отдаются внутри эхом. И мышцы, как натянутые канаты, и гремит в груди, и наслаждение растекается вязкой смолой.

И я готов утонуть, согласен. Хочу захлебнуться.

— Нет, — бормочу, во все глаза глядя на улыбающуюся птичку. На улыбающуюся такой улыбкой, какой я не видел у нее никогда. Она так ни на кого не смотрела, никому не улыбалась. Никогда.

— Я покажу тебе, Тивор, — на вдох прикрывает глаза капитан. — Только дыши, оборотень. Не забывай дышать, — и я почти проталкиваю в себя воздух. Зачем он мне? Теперь она мой воздух.

Калисто легко целует в губы, опускается на подбородок и шею, вниз к груди, прикусывает сосок. Один, потом второй, пальцами выписывая и вычерчивая на моей коже несуществующие плетения. Скорее всего, проклятья. Я проклят ею. Я обречен ею. И меня рвет, дерет на части. Так хорошо, что почти больно.

Ее тонкие пальчики, нежные ручки медленно уводят меня за грань осознания. Я весь мокрый, хриплю вместо вдохов и выдохов, стискиваю спинку кровати, оставляя на ней глубокие борозды, дергаюсь, но все еще как-то умудряюсь держать себя в руках.

А она спускается все ниже и ниже, обводит языком пупок, целует напряженные мышцы, маленькие ладошки опускаются к бедрам, гладят вверх и вниз. Вверх и вниз. Вверх и вниз.

Хаос, дай мне сил!

— Кали…

— Шшш, волк, — не переставая целовать, произносит она. — Ты ведь не знаешь, какой ты, совсем не знаешь. Ты — вкусный, Тивор. Ты как свобода и жизнь на языке, ты пахнешь лесом и хвоей и мхом. Ты сильный и горячий.

Когда я дотрагиваюсь до тебя, так, — она снова провела рукой от колена до бедра, чуть не заставив взвыть, — или так, — язык нырнул в пупок, — я схожу с ума. Я мокрая и горячая, волк. Мне тебя не хватает, у меня все тянет и ноет.

Мне так жарко, что готова сбросить свою кожу, но тот огонь, что горит во мне, можешь остановить только ты. — Я застонал в голос.

— Что ты делаешь, Калисто? — получилось только прорычать.

— Свожу тебя с ума, — приподнимаясь и смотря прямо мне в глаза, ответила птичка. — Я хочу, чтобы ты умирал сегодня так же, как и я у водопада. Смотри на меня, Тивор. Смотри! — Она выпрямилась, откинула назад голову, выгибаясь и сжимая свою грудь, она задвигалась на мне, скользила сочащимся лоном по члену, стонала, теребила соски. А я смотрел, смотрел и подыхал. И не было ничего и никого. Только она. Ее желание, ее удовольствие. Я сглатывал и сглатывал вязкую слюну, стискивал клыки.

И будто пытаясь окончательно убить меня, Калисто провела отросшим когтем по своей шее, от маленькой вены вниз, по диагонали. Небольшая, тонкая царапинка медленно набухла каплями крови. Густой, темной с запахом персиков и хурмы. Птичка подхватила одну из них пальчиком и растерла по моим губам. Я дернулся под ней, рванулся вперед, но она снова заставила лечь обратно.

— Нет, Тивор. Потерпи, пожалуйста, — и я остался лежать. Не смог ей отказать, будто зачарованный наблюдая, как капитан размазывает над левой грудью кровь. Смотрел и не мог отвести взгляд от этих багровых разводов.

Кали сдвинулась ниже, улыбнулась так… С таким предвкушением и жаждой в глазах, что я снова дернулся. Она обхватила мой член рукой, сжала, снова улыбнулась. Маленькая капля крови стекла по ее шее в ложбинку между грудей.

— Калисто, — рычание родилось в груди, я откинулся назад и зажмурился.

Разве простой оборотень может выдержать подобное?

— Мой храбрый, сильный волк, наберись терпения, — ее рука задвигалась вверх и вниз, сжимая туго, идеально, безупречно. Второй рукой она сжала мошонку, наклонилась и поцеловала головку, слегка отстранилась, словно любуясь или примиряясь. Лизнула. С одной стороны. С другой. Обвела языком по кругу. А потом захватила губами.

Под моими когтями камень превращался в крошку, я рычал и бился, дергался, как бешеный, а бесовка продолжала мучить.

Дразнила, искушала.

Она стонала сама и заставляла стонать меня. Запах ее желания стал невыносимым. Вкус ее крови почти ощущался на языке. И я открыл глаза.

Кретин. Нельзя было этого делать.

Она была… дикой, великолепной, такой неимоверно растрепанной и прекрасно горячей. Такой абсолютной, что я не выдержал. Подмял ее под себя, перевернул на живот и вошел.

Яростно, бешено.

Я мял руками ее попку, кусал затылок, теребил сосредоточение желания, ощущая влагу на своих пальцах, чувствуя жар маленького тела, катая на языке вкус. Вкус соленой кожи, вкус хурмы и персиков, вкус острого, болезненного желания. Громкого, беспорядочного, сжигающего.

Ее скользкое от пота тело извивалось и билось подо мной, ее волосы окончательно спутались, и Кали так соблазнительно закусывала нижнюю губу, стараясь не кричать, что я не мог удержаться. Я накинулся на ее рот, вдавил Кали в постель, впечатал в себя.

— Моя сладкая птичка, моя бесовка.

— Твоя, волк, — судорожный шепот в ответ. А я двигался в ней все быстрее и быстрее, не мог остановиться, не мог думать. Оргазм разорвал меня в клочья вместе с первым же укусом, стоило только клыкам погрузиться в кожу, стоило только ощутить живую каплю на языке, почувствовать пульс.

Разорвал, заставил двигаться еще быстрее, перевернуть Калисто на спину. А как только она сомкнула зубки на моем плече, я сдох окончательно, потерялся, запутался в удовольствии. В нашем общем удовольствии.

Удар. Удар, снесший меня с ног, остановивший в очередной раз сердце, вывернувший душу. Бесовка!

Я не мог говорить и дышать, не мог соображать, лишь перевернулся, укладывая девушку на себя, и закрыл глаза, обнял.

— Кали… — прошептал я потрясенно спустя вечность.

— Я знаю, — прижалась она ко мне губами в сладком медленном поцелуе, — я тоже.

Через пол-оборота, когда уставшая, выжатая страстью Калисто уснула, когда выровнялось ее дыхание, я заставил себя оторваться от нее, почти отодрал на живую от кровати, оделся и вышел из дома.

Мне надо было кое-что проверить, пока капитан спит, надо было поговорить с Калебом и Сайрусом, надо было убедиться в том, что я прав, или в том, что не прав. Второй вариант устроил бы гораздо больше. И надо было поторопиться, если я хотел все успеть.

В деревне царило какое-то неестественное возбуждение и напряжение, оно ощущалось на языке приторным вкусом переспелых фруктов, чувствовалось на коже тяжелым, мокрым плащом. Слишком громко кричали дети, слишком нарочито смеялись взрослые, слишком резкие движения были у пиратов, и слишком серьезными выглядели мать и отец прайда.

Я кивнул обоим, Рикама подалась было ко мне, явно желая что-то сказать, но муж удержал женщину за локоть, что-то прошептав на ухо. Я сделал вид, что ничего не заметил, продолжая всматриваться в лица и искать эльфа и нага, втянул носом воздух, пытаясь уловить их след, но в какофонии окружающих запахов выделить один конкретный не удалось. Это раздражало, все вокруг раздражало и бесило. Я почти физически чувствовал, как с каждым вдохом остается все меньше и меньше времени. Время — не вода, и даже не песок, это скользкий ветер. Вот оно здесь, а в следующий миг уже пронеслось мимо, оставив на губах лишь запах, а иногда не оставив даже его.

Я нахмурился, еще раз огляделся и собрался идти на другую сторону острова, когда все-таки заметил Сайруса, спускающегося по лестнице храма.

— Нам надо поговорить, — перехватил канонира у подножия.

— Говори, — отрешенно пожал плечами змей, видимо, еще не до конца отойдя от общения с Гришемом или своими богами.

— Кто-то должен быть, Тим, кажется, — безразлично пожал мужчина плечами. Захотелось ему врезать так, чтобы наг уж наверняка проснулся.

— Приди в себя, разговор предстоит серьезный, — прорычал вместо этого я, уводя Сайруса в лес, максимально ускоряя шаг.

— Прости, — тряхнул он головой несколько раз, — все эти травы и разговоры с шаманом вгоняют меня в меланхолию. Так что случилось?

— Скажи мне, что конкретно должно произойти сегодня ночью? Нужно ли что-то еще помимо самого артефакта, чтобы Ватэр обрела Душу?

— Только наша кровь, — взъерошил наг волосы на затылке немного нервно и не особо уверено, хмуро меня разглядывая, чувствуя мое беспокойство. — Когда взойдет Белая Луна, мы выльем на алтарь нашу кровь и окончательно высвободим силу артефакта.

— Кровь Хранителей?

— Да.

— Но половина из вас мертвы…

— Кровь пойманных хранится у Кали под стазисом. Надо немного — меньше половины глотка от каждого.

— До прибытия на Шагар, я считал, что остров полностью находится под покровительством Ватэр, что ее храм где-то в самом сердце, в одном из гротов, что он и сам Шагар кишит нечистью и нежитью…

— Не понимаю, что тебя не устраивает? Ты бы хотел, чтобы это место выглядело именно так, как о нем говорят? — хохотнул коротко Сайрус.

— Просто не люблю сюрпризы, — и недомолвки и недосказанность, я вообще много чего не люблю, как выяснилось. Мне надо было знать все, быть уверенным до конца.

— Когда-то давно, это место действительно населяли разного рода твари, но это было еще до тигров. С их приходом все изменилось. И храм, про который ты говоришь, действительно есть, и он действительно в гроте, но он лишь пустышка и обманка для охотников за артефактами, не более. Что еще тебя беспокоит?

— Ты или Калеб, или Вагор, хоть кто-то из пиратов заходил в храм, после того, как я вышел? Вы видели артефакт?

— Нет, зачем? Ты сказал, что все на месте…

— Сходите, — перебил я Сайруса, — покажи его Калебу, и чем быстрее, тем лучше.

— Что?

— Мне действительно некогда тебе объяснять, через оборот начнет заходить солнце, поднимется луна, а мне еще надо кое-что проверить. Ты все поймешь, как только увидишь, — я начал оборачиваться. На четырех лапах доберусь до корабля быстрее, чем на двух. — Как только поймете, приходите на «Пересмешник»! И умоляю, быстрее!

— Сумасшедший волк, — проворчал наг под нос, но все-таки направился к храму. Я выдохнул и потрусил к Нику, надеясь, что все же ошибся. Очень надеясь.

Как и сказал канонир, на борту был Тим и еще несколько пиратов.

Мальчишка и еще двое драили верхнюю палубу, остальные возились на нижних, я коротко поздоровался с теми, кто попался на пути и бегом бросился в каюту Кали, на ходу выпуская хаос.

Ищи. Ищи мать твою.

Должно фонить, должно очень сильно фонить. Магией и силой, запертой мощью, клокочущей стихией. Но на борту фонит практически от всего, от каждой мачты, от каждой бочки.

Я замер в центре комнаты, полностью закрыл глаза, без труда выпустил свою стихию. Хаос сегодня объелся, пусть теперь поработает на меня.

По вискам и позвоночнику струился пот, гулко и напряженно билось сердце, а я медленно исследовал каждую доску, каждый уголок помещения, стараясь понять, почувствовать, услышать. Маленькая и перепуганная тогда на смерть, куда Калисто могла…

Кретин!

Я ринулся на капитанский мостик, с шумом втягивая в себя воздух, глотая холодный морской бриз, чувствуя, как натянулась внутри сила, ведя меня за собой, почти требуя следовать зову. Я открыл глаза, заранее зная, что увижу, и выругался. Громко, яростно, жестко.

— Твою мать!

Поведение Кали, в последнее время так сильно тревожившее меня, теперь становилось объяснимым. Ее напряжение, беспокойство, отчаянье во взгляде, боль. Мог бы догадаться и раньше. Я еще раз выругался и спрыгнул в воду.

Плевать на шлюпку, вплавь доберусь быстрее.

Так мало времени, так ужасно мало времени.

Когда я отплевался и отряхнулся от соленой воды, на берег вышел Калеб.

Хмурый и теперь такой же дерганный.

— Ты нашел? — тут же спросил квартирмейстер, я кивнул. — Что предлагаешь?

— Поговорить с Калисто сразу, как только она проснется, но мы оба понимаем, какое решение примет капитан, — тряхнул я головой, кривясь, эльф горько хмыкнул, разглядывая корабль за моей спиной, стискивая челюсти.

Крепче, крепче и крепче.

— И? — спустя целую вечность, задал он главный вопрос.

— И шаман дал мне это, — я залез в пространственный мешок, выуживая оттуда сеть, показывая ее Калебу, — вытаскивать придется тебе. Ты сможешь?

— Да, — не колеблясь ни вдоха, ответил лопоухий. — Только боги знают, как мне не хочется этого делать, но я смогу.

— А объяснить все остальным?

— Этим займется Сайрус. Я… я хочу сам услышать от Кали… — мужик тяжело, с трудом сглотнул.

— Тогда пойдем, — я кивнул на горизонт, — солнце начало садиться. У нас совсем мало времени.

— Она нас не простит, — тихо сказал квартирмейстер, когда мы уже поднимались к домам.

— Знаю.

— Она возненавидит тебя.

— Знаю! — прорычал я, впечатывая кулак в камень, несколько тигров обернулись на мой возглас, я крепко зажмурил глаза. — Все знаю. Понял, когда поднимался с колен в долбанном храме!

Внутрь дома я вошел первым, птичка еще спала, свернувшись калачиком и укутавшись с головой простыней. Я застыл возле кровати, не решаясь протянуть руку, не решаясь ее будить. Вздохнул, как перед прыжком в воду, и все-таки легко коснулся плеча, садясь на корточки. Эльф замер у изножья, скрестив на груди руки.

— Кали, — позвал я, снова прикасаясь к сапсану, скорее всего в последний раз, — проснись, птичка, нам надо поговорить, а солнце уже почти зашло за горизонт. — Она заворочалась, медленно открыла все еще затуманенные сном глаза, тихо, ласково улыбнулась.

Хаос, помоги!

Я осторожно коснулся ее губ, поцеловал, наслаждаясь вкусом и мягкостью, тоже, скорее всего в последний раз, стараясь заглушить отчаянье, что теперь поселилось и во мне.

— Уже вечер? — тихо спросила девушка, проводя рукой по моей щеке. — Ты мокрый?

— Да, птичка, уже вечер, — она резко села в постели, все еще разглядывая меня, потом заметила Калеба и нахмурилась.

— Что-то случилось? — сжала сапсан простынь в кулаках.

— Мы все знаем Кали… — обронил эльф. Тупой-тупой эльф!

Я не успел даже открыть пространственный мешок, как сапсан взвилась в воздух и ринулась в окно.

— Идиот! — оттолкнул квартирмейстера с дороги, бросаясь следом за Калисто. — Прикажи закрыть храм! Прикажи не пускать туда Кали! — проорал, сбегая вниз.

Силуэт сапсана смазанным пятном пронесся в воздухе над головой, направляясь в сторону леса. Слишком высоко, чтобы можно было ее достать, слишком стремительно, чтобы можно было ее догнать. Твою мать, и почему сапсан, а не воробей? Почему она такая быстрая?

Лапы почти не касались земли, я несся вперед с такой скоростью, как никогда до этого, сжигая, раздирая собственные мышцы в клочья, распугивая рычанием попадающихся на моем пути тигров, не отрывая взгляд от птицы в стремительно темнеющем небе.

И только скользнув под сень деревьев, осознал, как сглупил. Я ее не догоню. Даже если вывернусь наизнанку, даже если заключу контракт с проклятыми богами, даже если позволю хаосу сожрать меня полностью. Не догоню, но могу попробовать перехватить у «Пересмешника». Она летела строго на запад, сначала — в храм, потом к кораблю.

Надеюсь, лопоухий кретин догадался послать вестника и туда, надеюсь, Сайрус уже на борту.

Я обернулся, сбросил с пальцев готовое плетение, в последний момент меняя настройки, позволяя хаосу полностью изменить структуру заклинания, выдохнул и шагнул в клубящуюся фиолетовым воронку. Сила шарахнула по мне будто каменной плитой, смяла, скрутила кости, намотала на кулак кишки, жилы и вены, было чувство, что меня сначала огрели нрифтовой глыбой по голове, а потом тут же растянули на дыбе. Корежило меня примерно вдоха два, а потом все-таки выплюнуло в воду, прямо у носа «Пересмешника».

Ну вот, а говорят, на воде порталы не работают! Переживу эту ночь, обязательно поделюсь своим открытием с Кристофом. Хотя он, наверное, и за гранью портал открыть сможет.

Отфыркиваясь и отплевываясь, я поплыл к правому борту, пытаясь разглядеть хоть какое-то движение на палубе. Калисто должна была вот-вот появиться, мне казалось, что я даже слышу хлопанье ее крыльев над лесом.

— Тим! — проорал, сражаясь с солеными волнами. — Тим! Тим, мать твою! — голова мальчишки показалась над бортом.

— Тивор?!

— Скинь лестницу, быстрее! — птичка была уже совсем близко, я чувствовал это слишком ясно, чтобы сомневаться. Инстинкты кричали о ее появлении, зверь внутри беспокойно метался, скулил, тихо порыкивал. Я вообще стал чувствовать сапсана гораздо лучше, и те эмоции, которые сейчас доносились до меня от капитана, мне совсем не нравились. Она была в панике. Почти на грани. Тронь, и разлетится в щепки. Плохо. Отвратительно просто.

Я развернулся, глядя в сторону темных деревьев, и успел заметить небольшую точку в небе, когда неповоротливый матрос, наконец-то, сбросил лестницу. Я с трудом ухватился за первую ступеньку и с силой вытолкнул из воды тело, порядком потрепанное тело. Никогда больше не буду открывать порталы в воду. Хотя вру, ради нее открою еще сотню.

— Что случилось? — хмурясь спросил молодой пират.

— Вестника от Калеба не получал?

— Нет, здесь же не работают вестники, — качнул мальчишка отрицательно головой. Похоже, это я кретин!

— Канонир здесь?

— Нет.

— Греби ж его… Тогда так, — карабкаясь вверх, старался я перекричать шум волн, — кого ты выберешь: Калисто или «Пересмешник»?!

— В смысле?

— Да что ж вы такие тупые все?! Выбирай!

— Капитана, — наконец-то решился парень, а мне осталось всего несколько ступенек. Но и птичка была где-то близко. Где-то очень-очень близко, оборачиваться и смотреть я не решался — это тоже займет время.

— Сможешь окружить корабль защитой, так, чтобы даже она не попала на его борт?

— Ник не послушает, — отступил назад Тим, давая мне возможность спрыгнуть на палубу.

— Уверен?

— Нет.

— Тогда надо попробовать. Позови всех, кто сейчас на борту, — отчеканил я, бегом направляясь к капитанскому мостику. Тим тупо хлопал глазами. — Шевелись, мать твою!

Положив руки на штурвал, я закрыл глаза.

«Давай же, друг, впусти меня. Мы ведь уже с тобой знакомы».

Корабль, как и в прошлый раз, достаточно легко позволил мне увидеть и почувствовать пространство через него, окружил собой, затянул в себя, но не более. Я видел пиратов, собирающихся перед капитанским мостиком, поднимающихся из трюма, спускающихся с мачт на звон колокола, видел, что творится под днищем судна, на берегу, вокруг Ника и в небе. Особенно меня интересовало небо. Но когда я попробовал потянуть за одно из плетений щита, меня шарахнуло так, что я почти взвыл.

«Извини, друг», — обратился к кораблю, невероятным усилиемвосстанавливая дыхание.

Через четыре вдоха Калисто должна была опуститься на палубу. Для «Пересмешника» она была теплым серебристым огоньком, чистым, ярким, родным, неотделимой частью.

Что б тебя!

Я открыл глаза, выпустил наружу хаос, приказывая ему не подпускать Кали, и перевел взгляд на восьмерых пиратов.

— Кого вы выберите: Калисто или корабль? — задал все тот же вопрос, они недоуменно замерли, я закатил глаза, ощущая первый удар по силовому кокону вокруг корабля. Сильный удар, отчаянный. И тут же в воздухе разнесся яростный крик сапсана. Громкий, режущий, рвущий на клочки.

Матросы подняли головы вверх. — Если капитан попадет на борт, она погибнет, если не попадет, погибнет «Пересмешник», так кого вы выбираете?! — я терял концентрацию, терял связь с кораблем, Калисто постепенно отбирала у меня Ника. А пираты молчали. Переводили взгляд с Кали на меня и молчали.

Я зарычал и снова закрыл глаза.

«Друг, она погибнет, слышишь? Умрет, если ты позволишь. Понимаешь?

Она жертвует собой ради тебя, но тебе ведь надо быть там, с ними, с остальными, они ждут. И Ватэр ждет. Не пускай ее, помоги мне».

Еще один удар сотряс купол. Снова и снова. Калисто билась в него, как в закрытое окно, с чудовищной силой, не снижая невероятной скорости, и с каждым ударом я замирал. Все во мне замирало. Боги помогите мне. Не дайте ей себе навредить.

Странное движение на палубе заставило отвлечься на несколько вдохов.

Пираты создавали какое-то плетение. Незнакомое мне, непонятное, расплывчатое, потому что «Пересмешник» никак не отреагировал на мои слова, и наша связь с ним продолжала медленно таять.

— Мы постараемся не пустить ее! — прокричал мне Тим, я кивнул, и в этот миг Калисто опустилась ниже, попробовала зайти сбоку, сложив крылья, всем телом ударившись о хаос. Ее отбросило в сторону, магия спружинила, а щит слегка прогнулся внутрь, стал тоньше.

Капитан снова закричала, и вокруг поднялся ветер, палуба заходила под ногами ходуном, соленые брызги долетали даже до меня, оседая на руках водяной пылью, заставляя слизывать горькую соль с губ, «Пересмешник» опустил паруса.

«Ник, пожалуйста, не делай этого!»

Но корабль не слушался, вокруг все дрожало, судно ускользало от меня, а хаос начал пропускать ветер, натянулись канаты и тросы.

Пираты спустили с пальцев плетение, но и оно не сдержало порывов, мужиков разбросало по палубе, как песчинки, расшвыряло в разные стороны.

Калисто кричала.

— Капитан гонит корабль от берега! — проорал я. — Держите якоря! — Я не понимал, зачем Кали это делает, но сомнений не было. По мне, как хлыстом била ее ярость. А потом скалы начали расходиться, вспенилось море.

«Ник!» — но он меня уже не слышал, полностью оказался у Калисто.

Я ринулся прочь от штурвала, помогать пиратам, но новая волна, ударившая в борт, сбила с ног. У якорей я оказался только через полтора луча, схватился за одну из цепей. Металл тут же содрал кожу с ладоней, напился крови. Он гудел и звенел от напряжения, а я орал на матросов, раздавая команды. Вот только через пять лучей, команды было отдавать некому. Их вышвырнуло за борт. Кошки и гарпуны еще миг назад, лежащие спокойно в мешках, взвились в воздух, скрутили каждого и сбросили в воду.

Кали кричала.

Я медленно потянул с корабля щит, вместо Ника окружая кольцом хаоса себя, отдавая приказ на защиту от физического воздействия, достал из пространственного мешка сеть и бросился назад к рулевому колесу, лавируя и ускользая от взбесившейся оснастки. Получалось откровенно хреново. Я не торопился полностью убирать купол с судна, понимая, что Калисто тогда доберется до штурвала быстрее, чем я моргну, но и оказаться за боротом мне не хотелось, а потому приходилось строго контролировать стихию в куполе и вокруг себя. Правое плечо обожгло болью, и я отскочил в сторону, чтобы тут же почувствовать, как палуба уходит у меня из-под ног. Удержать равновесие не получилось, и меня довольно ощутимо приложило к левому борту.

Калисто кричала.

Удары сыпались градом, ветер стал настолько сильным, что приходилось впиваться в дерево когтями и надеяться, что мне не оторвет их нахрен, передвигаться получалось, только прижимаясь к борту. Птичка трепала меня, как щенка: не причиняя особой боли, но сковывая движения. Я увернулся от летящей под ноги бочки, ускользнул от каната, пытавшегося схватить меня за руку, пригнулся, пропуская над собой сжатую пороховую обезьянку, а вот кошку сбоку вовремя не заметил. С чвакающим звуком металл вошел чуть сзади в бок, разодрал кожу, впился в мышцы, потянул назад, распарывая плоть, канат начал обвиваться вокруг лодыжек. Я зарычал, выдернул проклятый крюк и швырнул в воду. Нрифт, намотанный на руку, не давал возможности стихии полностью защитить меня от ударов.

На этот раз крик птички был испуганным.

А купол становился все тоньше и тоньше, все сильнее и сильнее прогибался от ударов капитана. Я сцепил зубы и, дождавшись перерыва между порывами ветра, прыгнул вперед. Волк внутри сопротивлялся. Он не понимал, что происходит, знал только, что своими действиями я причиняю боль паре, расстраиваю ее, а поэтому зверь был напуган и зол. Зол на меня.

Он не давал мне полностью воспользоваться возможностями тела, был медленнее, менее внимательным, чем обычно. Но рана в боку заставила его, наконец-то, очухаться, и инстинкты полностью прорвались наружу. Всего пара шагов.

Я поднялся на задние лапы, замер на несколько вдохов, привыкая к новому положению, стараясь удержать равновесие, вцепился в перила и задрал морду вверх. Калисто замерла над фок-мачтой, парила в воздухе и с беспокойством вглядывалась в купол, стараясь рассмотреть через все еще клубящуюся дымку хоть что-то. На несколько вдохов на корабле все замерло, остался только шквальный ветер. С глухим стуком упали канаты, с лязгом — кошки, разлетелись в щепки несколько бочек.

Пора.

Я рванулся вперед. И ощущая, как нрифт холодит кровавые ладони, все еще надеялся, что мне не придется его использовать. С берега размахивал руками и что-то орал Калеб. Но сколько бы он не драл глотку, перекричать бушующий ветер и ревущие волны у него не выходило. Эльф мог лишь наблюдать, носиться по песчаной косе и плеваться стихией из-за своей беспомощности.

Купол растаял, когда я был уже у штурвала.

Калисто вскрикнула в последний раз и, сложив крылья, арбалетным болтом устремилась ко мне. Я завел руку за спину, полностью убирая хаос.

Прости меня, птичка. И все замедляется.

Нас разделяет расстояние чуть больше вытянутой руки. Напряжение вмиг сковывает тело железными оковами, звенит в голове, пересохло во рту, меня бьют наотмашь ее эмоции. Заставляют с шумом вдыхать и выдыхать, заставляют нервничать, заставляют зверя сходить с ума. Я очень плохо себя контролирую. Зрение перестраивается с волчьего на обычное и обратно, я слышу все, а в следующий миг глохну, когти на руках появляются и исчезают, моя морда меняется без остановки, я ощущаю, как вытягивается нижняя челюсть, слышу треск костей носа, лба, чувствую, как под кожей шевелятся мышцы. С трудом переношу все то, на что раньше и не обратил бы внимания.

Слишком все медленно, слишком нестабильно, слишком сильно возбуждение, волнение в крови, беспокойство за Кали мешает сосредоточиться. Очень мешает.

Прости меня, птичка.

Вдох.

Я подпускаю ее еще ближе и выбрасываю вперед сеть.

Выдох.

Останавливается стихия, утихают волны, замирают скалы, так до конца и не открывшись, и застывает Ник. Я чувствую и его растерянность.

Я хватаю концы сети, сжимаю их в кулаке, а Калисто испуганно крутит головой, старается разодрать когтями и перекусить свои путы. Я осторожно поднимаю сапсана с пола, прижимаю ладонью крылья к телу, пачкая их кровью. Три пера опускаются мне под ноги. Медленно, словно танцуя в воздухе. Медленно и безнадежно. Я почему-то не могу смотреть на эти перья.

И не могу не смотреть. Воет внутри волк, скулит.

Я отворачиваюсь.

Скоро нрифт ослабит Калисто, вытянет силы, а пока она сражается, дергается и клокочет, старается укусить меня, бьет мощными лапами по рукам. Мне выворачивает кишки ее страх.

— Кали, я не могу. Я не могу! — ору на нее. Язык слушается отвратительно, крик получается слишком грубым. — Не проси меня, не кричи, пожалуйста, — уже шепчу, опускаясь на деревянные доски, прижимая ее к груди. — Ты рвешь меня, ты убиваешь меня. Не надо, птичка.

И она затихает. Тревожный, ужасно громкий, выворачивающий наизнанку крик, и она затихает. Только бешено, неровно, судорожно бьется в груди маленькое сердечко. Только вздрагивает хрупкое тело.

Калисто не смотрит на меня, ее глаза закрыты.

А я не знаю, что еще сказать. Не нахожу слов. Мне тяжело и больно, и едва стонут паруса «Пересмешника», тихо и жалобно звенит колокол.

Я не знаю, сколько прошло времени, сколько я просидел вот так, но за нами на лодках приплыли Калеб и Сайрус, на небе взошла Белая Луна — огромная и яркая. Холодная.

Я спустился вниз по лестнице, одной рукой прижимая к себе вздрагивающую Калисто, сел и уставился на темную воду.

— Я заберу… — нарушил тишину, сидящий в другой лодке, квартирмейстер.

Птичка дернулась, драно вскрикнула. — Плывите к берегу, — поморщившись, продолжил он. Я проводил эльфа взглядом и кивнул сжимающему зубы нагу.

На песчаной косе собралась вся команда. Они не отрывали своих взглядов от корабля, слишком четко различимому в слепящем свете луны. Они сжимали кулаки и смотрели. Тишина стояла такая, что было слышно, как падают с деревьев на землю переспелые фрукты.

А стоило мне ступить на берег, Калисто обернулась. Нрифт все-таки сделал свое дело, и теперь переливающейся паутиной лежал у девушки на плечах.

Она не шевелилась, не издала ни звука, не рвалась. Она беззвучно плакала. Смотрела на корабль и плакала. Ее слезы падали мне на остатки рубашки, попадали на грудь, клеймом выжигая кожу, оставляя язвы, червоточины. Навсегда.

Она меня не простит.

Калеб показался у борта через шесть с половиной лучей. В его руках горел невозможным белым осколок. Последний осколок. И его свет затмевал даже долбанную Белую луну.

Калисто упала на колени, сгорбилась, сжалась в комок, обхватив себя руками за плечи, почти впилась когтями. Ее боль согнула пополам и меня, вырвала из горла рык, хрип, скулеж. Жалкий и отчаянный.

Я опустился рядом с ней, с силой развернул к себе, обнял, гладя по голове. А она продолжала беззвучно плакать. Лучше бы ударила, лучше бы оттолкнула, лучше бы расцарапала рожу в кровь, лучше бы ругалась.

Беззвучные слезы — самые отвратительные. Они самые тяжелые, самые болезненные, безжалостные.

А в следующий вдох сдавило виски, выбило дыхание, чудовищная сила прокатилась по телу, пираты стонали и корчились, оглушающий треск раскаленным прутом впился в разум. «Пересмешник» раскололся на части, рассыпался, как игрушечный. Прекрасные мачты, верхние и нижние палубы, Пираты плевались кровью, терли грудь. Сайрус сжимал собственное горло.

Вагор, этот сильный, огромный мужчина, царапал руки, когтями. Тим корчился на мокром песке.

Захрипела, задергалась, заметалась в моих руках Кали. Дыхание судорожными толчками вырывалось из ее груди. Она выла. Низко, отрывисто.

Выла и мотала головой. Птичку трясло так, что я с трудом удерживал ее тело в руках. Она впилась в собственные плечи с такой яростью, что оставила на глубокие раны. Я с усилием разжал сведенные судорогой пальцы, подставил собственную руку.

Пусть лучше меня калечит.

Меня самого шатало, как пьяного, а «Пересмешник» шел ко дну, захлебывался в соленой воде, стонал. Я прижал голову Калисто к груди, вдавил ее в себя, свободной рукой закрывая правое ухо. Она не должна этого слышать, видеть.

Калеб ступил на берег через десять лучей, выполз из лодки еле живой, бледный, с искусанными губами, по его подбородку текла кровь. А связи все еще рвались, лопались с треском, хрустом, ломая кости, заставляя взрываться вены. У Зотара кровь текла из ушей.

Еще через четыре луча Ник умер.

Полностью скрылся под водой. Тихий, единый стон, как шепот, беззвучный вдох прокатился по рядам пиратов.

Из последних сил, я сбросил в воду плетение и закрыл глаза.

Калисто отвернула голову от воды, спрятала лицо у меня между плечом и шеей, обняла, снова беззвучно плача. А я стискивал сапсана в руках и ненавидел себя за эти слезы. Ватэр ненавидел и Белую Луну тоже.