Капкан Бешеного-2

Глава 12 ХИРУРГ

Унылыми декабрьскими вечерами окраинные районы подмосковных Мытищ рано и быстро отходят ко сну. Постепенно затихает движение на улицах, одно за другим гаснут окна домов, тихо кружит снег вокруг тускло светящихся уличных фонарей, создавая полупризрачный желтоватый ореол. И лишь в окнах одного частного дома, стоящего на самом отшибе городка, как правило, лампы продолжают гореть до полуночи.

Дом этот ничем не выделяется среди десятков таких же: силикатный кирпич стен, крыша из оцинкованного железа, высокий забор, металлические гаражные ворота...

Но соседям, живущим рядом, очень редко доводится видеть его хозяина, хотя поселился он в этом доме в девяносто четвёртом году. Известно о нём было немногое...

Как будто Анатолий Ильич Серебрянский — а именно так звали владельца дома — раньше служил армейским офицером, вроде бы последним местом его службы была Германия, откуда он и привёз скромную по тамошним меркам иномар-ку, белый «Опель»...

Жены и детей у Анатолия Ильича не наблюдалось, однако, ни в пьянках, ни в дебошах, ни в знакомствах с подозрительными типами этот отставник никогда замечен не был. Не водил он к себе и женщин, хотя одинокие соседки находили его внешность довольно привлекательной: Серебрянский был высоким, кареглазым, горбоносым мужчиной лет за сорок, с подчёркнуто военной выправкой...

Иногда, как правило, вечером, белый «Опель» выезжал из гаражных ворот. И обычно он возвращался через несколько часов...

Любознательный наблюдатель обратил бы внимание, что нередко водитель приезжает не один, а с пассажиром.

Однако ни цели вечерних поездок, ни личности гостей никого из соседей нисколько не занимали...

Первого декабря тысяча девятьсот девяносто восьмого года в половине девятого вечера белый «Опель», заливая сугробы мёртвенным светом фар, медленно катил по пустынной Мытищинской улице. Водитель был не один, а с пассажиром — высоким седеющим мужчиной с грубоватыми, но в то же время привлекательными чертами лица и маленькими, глубоко посаженными глазками, от которого остро пахло одеколоном « Драккар нуар».

И пассажир, и водитель чем-то неуловимо напоминали друг друга — то ли манерой держаться, то ли выправкой, свидетельствовавшей о том, что они оба немало лет отдали военной службе...

— Сколько раз здесь бывал, никак не могу дорогу к твоему дому запомнить, — посетовал гость, силясь различить впереди машины наезженную в снегу колею.

— А тебе и не надо запоминать. Тебе главное к кольцевой дороге добраться, — не глядя на собеседника, ответил водитель, вырулил в неосвещённый проулок между темнеющими заборами и чуть притопил педаль газа. — Кстати, эти твои чудо-богатыри... Ничего не подозревают?

— А что они могут подозревать? — последовал пренебрежительный ответ пассажира. — У нас нормальные товарно-денежные отношения. Они продают мне свои услуги, я плачу им за это деньги.

— Не пойму, ты что, среди своих бойцов нормальных людей не мог подобрать? — сосредоточенно следя за дорогой, спросил сидевший за рулем «Опеля».

— Не мог...

— Почему? Неужели не из кого?

— Почему нет, конечно же, есть из кого, Анатолий Ильич: хоть роту охраны формируй. Но не в этом дело. Просто такую серьёзную вещь, как собственная безопасность, никогда нельзя доверять близким людям!..

— Правда? — ничего не выражающим голосом поинтересовался Серебрянский. — Почему же нельзя?

— Ты никогда не задумывался, что предают, как правило, свои, то есть те, кому доверяешь?

— На меня намекаешь? — всё так же безо всякой интонации спросил собеседник, выворачивая руль. «Опель», заскользив протекторами по накатанному снегу, выехал на асфальтовую дорогу.

— Ну, зачем так сразу... Я не верю в человеческую порядочность...

— Угу, — непонятно с какой интонацией поддакнул водитель.

— Верить следует лишь во взаимную выгоду. Мы-то с тобой круговой порукой связаны. Так что предавать, друг друга нам смысла нет!..

Тем временем «Опель», проехав минут пятнадцать по узкой асфальтовой дороге, выкатил на неширокую окраинную улицу, обставленную типовыми одноэтажными домами. Снег сверкал холодными синими искрами, которые высекались мёртвенным лунным светом. Тени столбов и заборов ложились на сугробы причудливыми ломкими узорами...

— Не надоело ещё в глуши жить? — поинтересовался пассажир.

— А мне всё равно, где жить... Я ведь, как и ты, светиться не хочу... А потом, согласись, ближнее Подмосковье — не самое глухое место.

— Но и не Москва!..

— Если надо, всегда можно в город съездить: не дальний свет!.. Хотя в последнее время ты в моё Подмосковье ездишь куда чаще, чем я в твою Москву...

— А неплохо звучит: Немец под Москвой, — скаламбурил гость. — Ну что, далеко ещё?..

В тот ненастный декабрьский вечер гостем Анатолия Ильича Серебрянского действительно был Александр Фридрихович Миллер, более известный в мире криминальной Москвы как Немец... Людям непосвящённым этот поздний визит мог показаться, по крайней мере, странным: слишком уж разный социальный статус был у водителя «Опеля» и его пассажира. На самом же деле всё было довольно логично: всесильного «нового русского мафиози» и скромного с виду отставника вот уже много лет связывали далеко не простые отношения...

...Правильно говорят: в жизни преуспевает тот, у кого больше честолюбия. К Анатолию Ильичу Серебрянскому это утверждение относилось в полной мере...

Биография Серебрянского во многом напоминала биографию Миллера: нищее детство в российской глубинке, военное училище как единственная возможность освоить иные жизненные перспективы, частые переезды, служба в элитных армейских частях...

Правда, в отличие от Немца, Анатолий Ильич окончил иное училище, не общевойсковое, а военно-медицинское.

Однако, обладая отменными физическими кондициями, сразу по его окончании получил распределение в медсанчасть полка ВДВ...

В медсанчасти он прославился своей невероятной пунктуальностью — не было случая, чтобы он опоздал на дежурство. По нему даже можно было сверять часы: ага, сейчас медик в таком-то месте, делает то-то — значит, десять утра...

Его сослуживцы, злоупотреблявшие ворованным медицинским спиртом, все, как один, пьющие и курящие, несколько недолюбливали Серебрянского, поскольку он всегда отказывался гульнуть с ними...

Зато работал больше других, иной раз, выручая какого-нибудь приятеля, больного с похмелья... шёл безотказно, и, казалось, с охотой и работал вместо него...

Больше всего сослуживцев удивляло, что Толик отказывается от всех отпусков: всё время проводит в санчасти, даже койка его стояла там...

Глядя на уверенные, чёткие профессиональные действия лейтенанта, никто из окружающих не мог и предположить, какую тяжёлую психическую травму испытал этот кареглазый стройный мужчина в детстве...

Никогда и никому Серебрянский не рассказывал, как его, совсем ещё маленького мальчика, изнасиловал любовник его матери — страшный, опухший от водки громадный мужик, служитель морга в городе Владимире...

Мать маленького Толика была совсем опустившейся, неряшливой и некрасивой женщиной, готовой за бутылку водки переспать с кем угодно... Толик рос нервным, испуганным пацанёнком, ему к десяти годам пришлось насмотреться таких диких картин разврата, что его рассудок немного помутился. Особенно после того, как его мать прямо на глазах у сына хором изнасиловали пятеро алкашей, с которыми она познакомилась на вокзале и привела к себе домой распить бутылку халявной водки...

Толик плохо спал, всё время вздрагивал, если к нему кто-нибудь обращался. Потом у матери появился любовник Фёдор, работник морга...

Однажды вечером, когда они на пару выжрали пузырь само-гона, мать отключилась, и Фёдор, как ни старался, никак не мог её растолкать, чтобы согнать свою дурную кровь. Он грязно матерился и пинал её неподвижное тело ногами, но тщетно...

Тут-то ему на глаза и попался маленький Толик: Фёдор, качаясь на месте, что-то соображал, мыча и тупо разглядывая сына своей подружки, потом вдруг сграбастал его своими могучими ручищами, поставил перед собой на колени и сдёрнул с него штаны... Мальчик, было, заорал, но Фёдор зажал ему ладонью рот.

Через минуту Толя с ужасом почувствовал, как в его дет-скую попку ворвалась огромная раскалённая палка...

Федор замычал от удовольствия — слюна из его разинутой пасти капала мальчику на шею. Раскалённая палка стала мерно двигаться взад-вперед, причиняя Толику невыносимую боль. Спустя несколько минут страшных мучений, паренёк почувствовал, как в него выплёскивается что-то горячее, и потерял сознание.

Когда ребёнок пришёл, наконец, в себя, пьяный насильник прохрипел:

— Пожалуешься матери — убью, понял, сучонок?

Запуганный вечно пьяной сволочью, мальчик теперь постоянно трясся от ужаса, когда работник морга приходил к ним в дом. Потом Фёдор, угрожая побоями, стал брать Толика с собой в морг. И постоянно трахал его там, среди ужасных мертвецов под серыми простынями, часто заставляя наблюдать за тем, как он вскрывает трупы. И нещадно бил, если мальчика рвало от этого, совсем не детского зрелища...

Так продолжалось с полгода, пока вечно пьяного Фёдора не сбил на улице грузовик с пьяным водителем. Сбил, к счастью для Толика, насмерть...

Пару лет спустя умерла от белой горячки и мать Толика.

Мальчика взяла к себе на воспитание семья строительных рабочих, простых и добрых людей. Потихонечку он приходил в себя, его измученный мозг постепенно забывал про своё кошмарное детство.

Однако по-прежнему он смотрел на людей затравленным волчонком, никому не доверяя: очень уж часто ему снились кошмары, главными персонажами которых всегда были пьяный Фёдор и многочисленные трупы в морге. Причём эти трупы гонялись за ним почти в каждом сне, и в каждом таком сне они все хотели его изнасиловать...

Итак, никто ничего не знал про страшное детство Серебрянского. А в подсознании Анатолия Ильича причудливым образом сплелись морги и половое желание...

Работая и в санчасти, и потом в Германии, он вёл некое подобие дневника, куда аккуратными буковками вписывал подробности того или иного вскрытия, свои мысли по этому поводу и даже свои тайные желания. Он, естественно, оберегал этот жуткий дневник от посторонних глаз, устраивая на каждом новом месте службы свой тайник...

По ночам Анатолий Ильич доставал эту маленькую книжечку в кожаном переплёте и неистово онанировал...

Звания у десантников всегда шли медленнее, нежели общевойсковых, впрочем, Серебрянский и не стремился к продвижению по служебной лестнице.

Честолюбие Анатолия Ильича удовлетворялось другим: уже к двадцати восьми годам старший лейтенант Серебрянский снискал репутацию одного из лучших хирургов-практиков Закарпатского военного округа.

В отличие от сослуживцев, мечтавших об академии, службе в больших городах и новых звёздах на погонах, Анатолий Ильич, по общему мнению, довольствовался малым: он лишь совершенствовался в своём ремесле. Человеческий организм, его способности, возможности и пределы составляли главный интерес Серебрянского. Большая часть зарплаты молодого офицера уходила на специальные книги и журналы.

Не обременённый семьей, он дневал и ночевал в госпитале. Утром делал операции, днём обходил больных, а ночью шёл в морг: вскрывать умерших — в последнем он находил наивысшее удовлетворение. Даже какое-то своё дьявольское счастье. И страшно не любил, когда ему кто-нибудь предлагал при этом ассистировать, ссылаясь на то, что лучше сосредоточивается в одиночестве...

Так оно и было: вскрывая какой-нибудь труп, особенно если этот труп оказывался не первой свежести, Серебрянский испытывал такое возбуждение, что легко доходил до оргазма. Чем безобразнее был труп, чем более он подвергся тлению, тем большее удовольствие получал выросший Толик.

Ещё со времен училища Анатолий Ильич поражался, как всё-таки хрупок человеческий организм и как мало надо, чтобы незаметно лишить жизни любого!

Солдаты-сверхсрочники, бывшие его пациентами, подмечали в молодом офицере скрытую склонность к садизму: если стоял вопрос, давать наркоз или нет, Серебрянский редко выбирал обезболивание — мучения и крики больных доставляли ему удовольствие, близкое к половому...

Однако этот военврач почти всегда успешно оперировал и пациентов, считавшихся безнадёжными, и потому репутация его в глазах начальства оставалась блестящей и неколебимой.

Однако ВДВ есть ВДВ: будь ты хоть врачом, хоть связистом, хоть особистом, но, коли посчастливилось служить в крылатом десанте, будь добр выполнять все требования.

А требования в элитном ВДВ по тем временам в частях были куда жёстче, чем в общевойсковых частях. Ежедневные занятия по рукопашному бою, усиленная физподготовка, стрельба из многих видов оружия, обязательные прыжки с парашютом, нередко в ночное время, с последующим марш-броском с полной боевой выкладкой.

Анатолий Ильич, выполнявший все нормативы на «отлично», полностью соответствовал статусу образцового воздушно-десантного офицера и потому вскоре получил новое назначение — в Группу советских войск в Германии, о службе в которой мечтали многие.

Часть, куда попал военврач капитан Серебрянский, готовилась для диверсионной работы в тылу предполагаемого противника. Помимо стрелковой, рукопашной, десантной и подрывной подготовки, солдат-сверхсрочников подвергали психологическому тренингу, заставляя бодрствовать сутками, поедать лягушек, змей, ящериц, собак и прочую не традиционную для кулинарии живность, притупляли болевые реакции, выхолащивали чувство страха и подавляли инстинкт самосохранения.

Высококлассных убийц и диверсантов обучали премудростям активной разведки и контрразведки, скрытого аудио и видеонаблюдения, способам психического воздействия на человека, а также умению приспосабливаться в любой среде.

В спецназе таланты Анатолия Ильича, помноженные на честолюбие человека, желающего быть в своём деле всегда первым, расцвели в полной мере. Во время многочисленных учений он по собственной инициативе ставил свои обширные опыты: каковы скрытые ресурсы бойца, как можно быстро, а главное, незаметно для него самого отключить его сознание? Но главным для Серебрянского стало искусство умерщвления, явного или тайного...

Военврач мог часами говорить о преимуществе одного яда над другим, рассказывать, какие кости черепа наиболее хрупки, какую артерию надо незаметно пережать, чтобы умертвить человека, как грамотно замаскировать следы смерти, чтобы ни один эксперт не заподозрил её насильственный характер. При этих рассказах слушатели невольно подмечали: в глазах Анатолия Ильича появлялся нездоровый блеск.

Не имея под рукой человеческого материала, офицер занимался этим вопросами исключительно теоретически.

И, вскрывая в морге очередной труп, Анатолий Ильич втайне завидовал Менгелю, эсэсовскому врачу-садисту, ставившему в концлагерях опыты на живых военнопленных.

Серебрянский не хотел ни новых звёзд на погонах, ни званий, ни чинов, ни даже славы учёного. Его вариант честолюбия требовал лишь одного — быть первым в своём деле.

Он давно перешагнул грань профессионального цинизма, вопросы сохранения жизни пациентов всё меньше интересовали его, а проблемы явного или тайного умерщвления захватывали всё больше и больше.

Вскоре у Серебрянского появилась возможность проверить свои теоретические выкладки на практике: распался Союз, и войска, теперь уже не советские, а российские, спешно покидали объединённую Германию. Уходить на пенсию и искать работу в районной больнице или на «скорой помощи» ему не хотелось, а потому Анатолий Ильич принял предложение армянских «федаинов», то есть защитников из Степанакерта, и отправился по контракту в Нагорный Карабах...

Та война, полная несправедливостей и жестокостей с обеих сторон, стала едва ли не самой яркой страницей в биографии армейского медика. И вовсе не потому, что ему много платили: наёмники из артиллеристов или сапёров получали куда больше. Да и работы было невпроворот: бесчисленные операции в военно-полевых условиях, ампутации, обморожения, невыносимая вонь гнойных ран...

Зато не было недостатка в пленных из азербайджанского ОМОН, и с ними военный врач-контрактник вытворял всё что хотел. Он, наконец, дорвался до осуществления своих заветных желаний...

За короткое время Серебрянский претворил в жизнь все свои опыты. Он мог быстро, а главное, почти бескровно убить человека чем угодно: спичкой, иголкой, стаканом, даже пальцем...

Однако Анатолий Ильич, находя удовольствие в мучительстве, предпочитал сначала хорошенько помучить жертву. Дикие крики азербайджанцев, истязаемых русским военврачом, заставляли затыкать уши даже армянских «федаинов», потерявших на войне всех своих близких.

Армяне видели только, с каким хорошим настроением выходит Серебрянский из своей пыточной камеры, которую он собственноручно оборудовал и никого туда не впускал.

На двери этой камеры всегда висел тяжёлый замок с цифровым кодом.

Стены в камере были заляпаны кровью и частицами человеческого мозга, которые военврач, ценивший чистоту и стерильность, поначалу смывал из шланга, а потом увидел в этом своеобразное эстетическое значение. Пусть пленные сразу по-чувствуют атмосферу и поймут, зачем их сюда привели.

Посреди этой мрачной комнаты стояли устрашающего вида «Г-образная» дыба, виселица, вместительные корыта для стока крови. Кушетка, с четырёх углов которой свисали стальные наручники. Рядом с ней возвышалась стоматологическая бормашина...

Длинная, покрытая белой тканью доска с аккуратно разложенными на ней хирургическими инструментами. На одной из стен висели пилы, топоры, клинки различной формы.

На покрытом клеенкой столике аккуратными стопками лежали медицинские книги и дневник Анатолия Ильича. Единственное окно было наглухо заколочено досками — никто не должен был видеть, чем занимается тут хирург.

Обычно он сам доставлял связанного пленника в камеру, включал свет и приковывал очередную жертву к кушетке наручниками. Потом садился за стол и что-то писал в дневнике.

Жертва тем временем мучилась от страха и неопределенности. Наконец Серебрянский, облачаясь в клеенчатый фартук и маску, кипятил шприцы, протирал спиртом инструменты.

Потом только приступал к делу.

Он любил вскрыть живого человека. Мог одним ударом острого мясницкого топора снести человеку полчерепа и с улыбкой наблюдать за мучительной агонией умирающего. Мог четвертовать, записывая в дневник реакцию пленно-го на отсечение то одной руки, то другой, то левой ноги, то правой. Он вбивал гвозди в глаза азербайджанцам, или протыкал живот раскалённым прутом. Впрыскивал разные вещества в вены несчастных и, наблюдая за реакцией, записывал в дневник свои наблюдения:

«В 15.00 впрыснул раствор извести... Смерть наступила через столько-то минут...»

Некие свои деяния не рисковал заносить даже в личный дневник. Вдруг его обнаружат? От трупов он избавлялся по ночам, сбрасывая их в глубокую пропасть...

Возвращаясь в камеру, он становился под самодельный душ и под тёплой струей воды бодро напевал какие-нибудь шлягеры.

Кавказская эпопея в жизни « доброго» доктора закончилась раньше, чем ему бы хотелось: война приобрела затяжной позиционный характер, и услуги военврача армянам больше не требовались...

Серебрянский вернулся в Россию...

Бывшие сокурсники и сослуживцы давно поустраивались кто на «гражданке», кто в военных госпиталях. Все они считали Анатолия Ильича честным офицером, талантливым хирургом, но очень уж недалёким человеком. Что и говорить, к тридцати пяти годам ни денег, ни стабильной работы, ни крыши над головой!

Однако сам отставник вовсе не считал себя неудачником.

Он знал: его таланты профессионального умертвителя во все времена дорогого стоят. Рано или поздно они будут востребованы, рано или поздно удача придёт к нему: он верил в это!..

И удача пришла к Серебрянскому дождливым октябрём тысяча девятьсот девяносто третьего года, когда на московской улице он случайно повстречал бывшего сослуживца по ГСВГ Александра Фридриховича Миллера, ныне удачливого коммерсанта.

Так уж получилось, что части, где служили блестящий штабной подполковник и скромный воздушно-десантный медик, разделялись лишь забором.

Естественно, многие офицеры знали друг друга в лицо.

И не только знали, но и, тоскуя в Европе по Родине, нередко впадали в классический коллективный русский запой...

Анатолий Ильич никогда не пил и не курил, так же как и Александр Фридрихович, в этом они были похожи: оба блюли своё здоровье. Видимо, поначалу именно отсутствие традиционных для русских мужчин пороков, нетерпимых для обоих, и сблизило офицеров, а чем больше они общались, тем больше нравились друг другу: они стали часто встречаться, беседовали, обсуждали наболевшее...

По-настоящему они никогда не дружили: у Миллера, разделявшего мир на «себя» и «всех остальных», не могло быть близких людей.

Но тогда, в девяносто третьем году, на дождливой московской улице, встретив случайно бывшего сослуживца, Серебрянский вновь почувствовал в нём нечто, похожее на симпатию к себе. Может, Миллеру ещё с армейских времен импонировали цинизм военврача, его несокрушимая логика, его прагматизм и особенно полное отсутствие сострадания к кому бы то ни было? А может, уже в те времена расчетливый Немец сообразил, что хирург-фанатик может стать ему чем-то полезным?..

Обменявшись ни к чему не обязывающими вопросами типа «Где ты теперь?» и номерами телефонов, отставные офицеры расстались, как казалось Анатолию Ильичу, уже навсегда.

Но он ошибся...

Бывший штабной подполковник отыскал его спустя год в подмосковном Калининграде, однако теперь Александр Фридрихович предстал в совершенно ином облике. Миллер возглавлял «Центр социальной помощи офицерам «Защитник», одну из самых серьёзных охранных структур столично-го региона.

А разыскав своего бывшего сослуживца, не мешкая, предложил:

— Не хочешь у меня работать? Нашему центру очень нужны такие люди, как ты.

— А что я, военврач, буду у тебя делать? — последовал вполне резонный вопрос.

— Придумаем, — уклончиво ответил Немец. — Ты ведь, кажется, в Карабахе воевал?..

В тот час Серебрянский не ответил ни «да», ни «нет», мол, пока работа есть, в морге работаю, нравится...

Зашли в кафе, ради приличия они заказали по кружке пива, да так и просидели с одной кружкой, беседуя целый вечер и сделав всего по несколько глотков.

Анатолия Ильича, нашедшего, наконец, кому излить душу, понесло...

Он взахлеб рассказывал о работе: как интересно потрошить трупы и готовить препараты, какие удивительные секреты таит в себе человеческий организм, какие замечательные опыты ставил он на военнопленных в Степанакерте, а главное, какое увлекательное занятие сочинять сценарии убийств, которые никогда не будут раскрыты.

— Представь себе, убить человека бесследно очень легко, — распалялся он, — большинство знаменитых убийц глупы, потому что оставляют следы. Самая дорогая вещь на земле — это глупость. Потому как за неё всего дороже приходится платить. А я знаю, по крайней мере, сто и один способ ликвидации любого так, что эта смерть никогда не будет раскрыта... Вот, послушай...

Фанатизм Серебрянского. И его подробные, натуралистические рассказы о ста способах умерщвления явно заинтересовали Немца. Он слушал внимательно и не перебивал.

И лишь в конце беседы как бы невзначай спросил:

— А тебе много приходилось... убивать?

— Не знаю, не считал, — с подкупающей искренностью ответил Анатолий Ильич.

— А скажи, заставить человека сделать то, чего он не хочет... разговорить его, к примеру,... очень сложно?

— Гарантирую, что расколю любого за пятнадцать минут максимум: даже тебя...

Миллер с улыбкой взглянул в его глаза и неожиданно по всему телу пробежал какой-то холодок, словно мороз ворвался в приоткрытую дверь в парную...

Ему вдруг, на минуту, стало страшно: сидящий рядом с ним бывший сослуживец, действительно мог, ни сколько не задумываясь, расправиться с ним любым из ста способов, и, отправив на тот свет, он тут же и забыл бы о совершённом им злодеянии...

И тут, впервые в своей жизни, Миллеру пришла в голову мысль, от которой у него даже голова закружилась, словно после стакана водки закинутого на пустой желудок. Несмотря на то, что мысль ещё не оформилась в какую-то стройную систему, он вцепился в неё с таким остервенением, словно от неё зависела вся его дальнейшая жизнь...

Конечно, многие говорят, что это интуиция, а Миллер, в такие моменты, был уверен в том, что им руководит некая сверхестественная сила: нет, не Божья воля, а скорее нечто такое, что исходит от Сатаны!.. Во всяком случае, в такие моменты он не только физически возбуждался, но иногда даже и выплескивал из себя то, что называют «плотским освобождением», после которого его мгновенно тянуло поспать, как после отличного секса с хорошенькой девушкой, не раз приходившей ему во сне!..

Визиты Миллера в Калининград участились...

Он присматривался к бывшему военврачу, как тренер фут-больной команды к дублёру, готовя его на первые роли в клубе. Было ясно: Александр Фридрихович намерен предложить Серебрянскому что-то серьёзное...

Вскоре такое предложение последовало: по словам Александра Фридриховича, владелец одной фирмы, суровый негодяй, должен был ему немалые деньги, но гад стойкий оказался — не хочет подписывать дарственные на недвижимость. Так нельзя ли его, каким-то образом образумить, что ли?..

— Отчего же нельзя? Давай сюда своего фирмача! — Мгновенно предложил Серебрянский, и глаза его зажглись фанатичным блеском: он уже предчувствовал наслаждение, но, тем не менее, спросил: — А что мне перепадёт за это?

— Любой труд должен быть оплачен, — ответил Немец. — Половина моя, половина твоя...

— Справедливо...

— А присутствовать можно?

— Если сфинктер у тебя неслабый, присутствуй, — согласно кивнул отставной медик.

— А что такое «сфинктер»? — скривил губы Немец.

— Это то, что в прямой кишке... — начал было объяснять хирург, но махнул рукой и коротко бросил: — Короче, если слабый сфинктер, то обкакаться можно!..

Правильно говорят: самая сильная порука — круговая.

Решив сообща разобраться с несговорчивым бизнесменом, Анатолий Ильич и Александр Фридрихович связали себя круговой порукой на всю жизнь. Оба без труда осознали очевидное: обратного пути для них уже не было, и уже никогда не будет. Осознав это, и тот и другой спокойно восприняли этот постулат в их парнёрстве, более того, сделали вид, что это аксиома, и по-другому уже НИКАК НЕЛЬЗЯ!..

Немец, сам довольно жестокий человек, был просто ошарашен способом расправы Серебрянского с должником...

В заброшенном гараже на окраине Калининграда, куда боевиками Немца был доставлен пленник, бывший военврач продемонстрировал всё, на что был способен. Он подвесил провинившегося владельца фирмы на крюк, связав ему руки и ноги, заткнул кляпом рот. Бедолага висел над большим ко-рытом, куда вскоре полилась его кровь. Анатолий Ильич, посмеиваясь, заживо вскрыл этого человека, вынимая из его тела то кишки, то печень, то сердце и объясняя Немцу при этом, что вскрытие ведётся самым обычным способом, как всегда: только вживую и без каких-либо обезболивающих лекарств...

Немца хоть и мутило от увиденного, но он досмотрел это страшное шоу до конца. В конце концов, его подручные тоже делали людям больно — ему вспомнились казни Мухи, Равиля и братьев Щедриных...

А вообще Миллер был доволен: с Серебрянским можно иметь дело. Такой за деньги и мать бы выпотрошил, если бы она у него была...

Понимая, что бывший военврач едва ли не самый ценный кадр «охранной структуры», незаметно для окружающих превратившейся в организованную преступную группировку нового типа, Миллер не стремился рекламировать таланты Серебрянского. Он даже настоял, чтобы отставник переехал из Калининграда в Мытищи, расположенные по соседству, — так, на всякий случай.

Немец купил Анатолию Ильичу дом, открыл счёт в собственном банке и категорически запретил звонить в офис «Защитника».

Отношение Миллера к отставному военврачу приобрело оттенок подчёркнутого уважения. Хотя они по-прежнему оставались на « ты», хозяин «Защитника» обращался к нему не иначе как по имени-отчеству: то, ли желая подчеркнуть особое положение Серебрянского, то ли ещё по каким-то причинам...

К весьма специфическим услугам бывшего сослуживца Немец прибегал лишь в самых крайних случаях. И такой случай опять настал...

С середины девяностых годов среди московских бандитов начали циркулировать упорные слухи о какой-то глубоко законспирированной структуре, то ли ментовской, то ли «конторской», якобы созданной для физического уничтожения лидеров криминалитета. Структуру эту нарекали по-разному: «Белая стрела», «Возмездие», «13-й отдел», «Меченосцы»...

С этой таинственной организацией связывали едва ли не все загадочные громкие убийства: Отари Квантаришвили, «законника» Юрия Никифорова, известного как Калина, даже Владислава Листьева...

Идея неотвратимости наказания овладевала криминальными массами, и, когда появился жуткий и загадочный «Меч Трибунала», Миллер решил сыграть по-крупному.

Действительно, если государство перешло к практике расправы без Суда и следствия, почему бы под маркой государственного террора не ликвидировать своих конкурентов? Ликвидировать и списать на «Меч Трибунала»: наверняка все поверят...

Миллер колебался долго, тщательно взвешивая « за» и «против»...

Он понимал: заподозри кто его, он рискует нарваться на серьёзные неприятности. Но соблазн оказался слишком велик. Да и кризис, разразившийся семнадцатого августа, подхлестывал к ещё более решительным действиям.

О кандидатуре исполнителя можно было и не думать: Анатолий Ильич Серебрянский, с его несомненным талантом профессионального убийцы, должен был, по замыслу Александра Фридриховича, стать его тайным оружием. Зачем разветвлённая организация? Чтобы поставить Москву на уши, достаточно одного, единственного человека.

После памятного пожара в «Космосе», где в дыму задохнулись два человека Немца, в офис «Защитника» пришел факс от « Меча Трибунала» — «...именем закона... к высшей мере социальной защиты...»

Таким образом, Миллер получил два неожиданных козыря: во-первых, готовый текст, этого приговора: как выяснилось потом, он был типовой, а во-вторых, репутацию человека, пострадавшего от государственного террора.

Мгновенно оценив благоприятность положения, Немец решил: железо надо ковать, пока оно горячо.

Правда, было одно отличие от деяний государственных террористов, позже подмеченное «лаврушником» Габуния: если «Меч Трибунала» действовал по двойному стандарту, приговоры предназначались не широким слоям граждан, а исключительно оставшимся в живых мафиози — чтобы неповадно было, Александр Фридрихович сознательно решил пренебречь этим принципом.

К чему конспирация?

Террор лишь тогда эффективен, когда о нём знают все...

Так в лице бывшего военврача Серебрянского появился «лжетрибунал». Пока что на счету его была одна-единственная жертва — «законник» новой формации Виктор Лебедевский, наречённый в криминальных кругах кличкой «Лебедь»...

И сейчас, поздним декабрьским вечером, Миллер встретился с Анатолием Ильичом, чтобы наметить очередную кандидатуру:

— А ты по-прежнему скромно живёшь, Анатолий Ильич.

Мог бы и шикарнее обстановку завести, — произнёс Миллер, критически осмотрев кабинет, куда хозяин пригласил его для мирной беседы...

Небольшая комната была на редкость запущенной. Старая, рассохшаяся мебель, пыль на подоконнике, сор на полу, неприбранные вещи. Надо всем этим незримо витал кислый запах одиночества. Обстановку скрашивал лишь аквариум — огромный стеклянный параллелепипед, ведер на десять, подкрашивался изнутри мутным электрическим светом. Там, среди плавно колыхающихся водорослей, обречённо шевеля усиками, плавали разноцветные пучеглазые рыбки...

Аквариумные рыбки были такой же страстью Серебрянского, как каллиграфия у Миллера: Анатолию Ильичу нравилось смотреть, как роскошные тропические рыбки, вместо того чтобы плавать в диких реках сказочной Амазонии, вяло парят в подсвеченной тусклой электролампой воде, беспомощно тычутся своими пучеглазыми мордами в толстенное стекло, раскрывают щели ртов, словно о чём-то неслышно его умоляют.

Может быть, именно в минуты такого вот тихого созерцания своего окружения, Анатолий Ильич чувствовал себя полноправным хозяином жизни: захочет — корма не даст, захочет — не сменит воду, и сдохнут все пресноводные, захочет — и вовсе выловит всех их, таких красивых, сачком, изжарит в подсолнечном масле. И будет с довольной улыбкой наблюдать, как они корчатся на сковороде...

Брезгливо взглянув на разноцветных рыбок, Александр Фридрихович опустился в продавленное кресло:

— Не надоело так жить? — поинтересовался он.

— Каждый живёт, как ему нравится, я, например, устал от медицинской чистоты и стерильности.

Серебрянский уселся напротив, скользнул взглядом по пучеглазой аквариумной рыбке гуппи и перевёл взгляд на собеседника: мол, что на этот раз?

Но Немец не спешил переходить к главному: положил ногу на ногу, ещё раз осмотрел кабинет:

— Тебя кризис очень затронул?

— Всех затронул, — отмахнулся хозяин дома. — Ты, что ли, разбогател?

— Есть такой закон физики: если в одном месте что-то убыло, в другом обязательно должно прибавиться.

— Это теория: на практике обычно случается иначе.

— Главное, проверять теорию практикой. — Наклонившись к собеседнику, Александр Фридрихович продолжил деловито: — Послушай... Что теперь самый большой дефицит в России?

— Всё дефицит, — ответил Анатолий Ильич, даже не задумываясь.

— Нет, не о том я... Чего людям больше всего не хватает?

— И чего?

— Денег, — хмыкнул Миллер.

— Денег не хватает всегда, — философски заметил собеседник.

— Но теперь особенно!.. И не хватает всем... Так вот я о чём, о теории и практике... Я свои банковские активы в России не держу. Есть другие места: Австрия, Германия, Кипр... Швейцария, в конце концов.

— И что? — вяло, поинтересовался Анатолий Ильич, силясь понять, к чему это Немец завёл беседу о своих капиталах.

— Но теперь, мне кажется, наступило время переводить деньги сюда... то, что в дефиците, самый ходовой товар... истина общеизвестная!

— Через биржи и банки собрался прокрутить? Ещё один кризис устроить? — догадался Серебрянский.

— Ну, устроить подобие семнадцатого августа не в моих силах. А вот повторить « чёрный вторник» двухгодичной давности вполне.

— Чем я могу тебе помочь?

— Человек один мешает...

— Кто, если не секрет?

— Будь это секретом, я бы с тобой не беседовал, Анатолий Ильич. Есть такой кавказский господин, Амиран Габуния.

То ли Вор в законе, то ли не Вор, я в этих тонкостях не разбираюсь и разбираться не желаю: вроде сидел несколько раз...

У него тоже много денег, правда, не своих. Но, кроме того, связи в Минфине, Центробанке и так далее. И голова работает, как компьютер!.. Идеи у нас одни и те же, знаю точно...

— Выходит, конкурент твой? — Серебрянский поднял взгляд на Немца.

— Считай, что да... Понимаешь, афера гениальная, так подняться один раз в десять лет случается. Тут важно, кто первый успеет!.. А шашлычник этот — хитрожопый до ужаса. Месяц назад собрались мы как-то в сауне, расслабиться, о делах наших поговорить. И что ты думаешь? Выдаёт мне: мол, Лебедевского не тот «Меч Трибунала» завалил... А какой-то другой, кто под него работает. Представляешь, умник, какой?

Коротко пересказав собеседнику монолог Габуния и его вывод о «двойном стандарте», Миллер резюмировал:

— Хитрая сволочь!.. Если такого человека в живых оставить, многое натворить может.

— Срок? Место? Способ? — спокойно поинтересовался Серебрянский, будто бы речь шла не об убийстве человека, а о загородной прогулке.

— Послезавтра у меня с ним деловое свидание в ресторане «Саппоро», это на Пресне. Будем вдвоём, к семи вечера, думаю, подойдёт...

— Знаю такой ресторан, — кивнул Анатолий Ильич.

— Что касается способа... Хозяин — барин: оставляю на твоё мудрое усмотрение.

— Обозначим опять как «Меч Трибунала»? — Нехорошая усмешка скривила губы хозяина.

— Естественно!..

— Можно сработать, как они, под несчастный случай... Ничуть не хуже...

— А вот этого не надо, — серьёзно возразил Немец.

— Почему?

— Во-первых, любой террор эффективен лишь тогда, когда он публичен!..

— Так что, стрелять, машину взрывать?

— Да...

— Менты понаедут, уголовное дело возбудят...

— Пусть возбуждают, — разрешил Миллер.

— А во-вторых?

— Во-вторых, дорогой Анатолий Ильич, неплохо было бы изобразить покушение и на меня. Нескольких выстрелов поверх головы будет достаточно. Чем проще методы инсценировки, тем доходчивей эффект. — Последние слова про-звучали уверенно и веско, как будто Немец заговорил афоризмами.

Серебрянский согласно кивнул:

— Для правдоподобия, что ли?

— Вот-вот... А то подозрительно получится: сидели вдвоём, а застрелили лишь одного. Ну, что скажешь?

— Минуточку...

Поднявшись с кресла, Анатолий Ильич подошёл к аквариуму и, нагнувшись, извлёк из-за него помповое ружьё и пригоршню патронов:

— Смотри, Александр Фридрихович. Вот гильза. Пуля или картечь, что там есть, извлекаются...

Миллер следил за манипуляциями с боеприпасами внимательно, силясь понять их смысл:

— И что?

— В растворе гипса продавливаем гильзой несколько форм. Когда гипс застынет, лунки заливаем водой и замора-живаем её. Что получаем? — взглянул Серебрянский на собеседника с победоносным видом и, не дождавшись ответа, продолжил: — Получаем те же самые пули, только изо льда...

Дальше: этот кусочек льда в форме пули вставляем в гильзу.

— Порох отсыреет, — быстро напомнил Немец.

— Гильзу заливаем изнутри специальным водоотталкивающим раствором, который мгновенно твердеет, — так же быстро вставил Серебрянский. — Таким образом, получаем обычный боеприпас, только вместо пули — кусок льда.

— Но при выстреле лед нагреется о стенки ствола, и...

— Это в нарезном стволе нагреется. А этот гладкоствольный. Я проверял, будь спокоен. С двадцати метров ледяная пуля разбивает бутылку из-под шампанского, делает в жестяном листе приличное отверстие. Стало быть, голову пробьёт любую.

— Какой смысл? — Александр Фридрихович скептически покачал головой.

— Невозможно определить калибр и марку оружия, из которого стреляли. В течение нескольких минут лед растопится в ещё теплой органике.

— А одноразовый «ТТ» не проще купить? Пятьсот долларов всего... хочешь, завтра сюда десяток привезу?

— Не хочу. Пусть из твоих «ТТ» подмосковные пэтэушники друг в друга палят. Дело не в том, что проще, а что тяжелее. Дело в том, что я работаю под этот самый «Меч Трибунала». И «двойной стандарт», о котором ты мне говорил, создает зловещую загадочность. Тот же пожар в «Космосе», где сгорели твои бойцы, вроде бы несчастный случай, а на самом-то деле,... почему бы и мне не придумать свой почерк?

— Но ведь насильственную смерть в результате проникающего огнестрельного ранения определит даже первокурсник юрфака! — не сдавался Немец. — Не говоря уже о МУР и РУОП...

— Ну и пусть. А определив, пусть погадают: почему киллер не воспользовался твоим советом и не стрелял из одно-разового «ТТ»?

— Дело твоё... — Миллер поднялся, давая понять, что ему не только пора, но и всё равно, что придумает его партнёр. — Домой отвезёшь?

— Как обычно. — Следом за гостем поднялся и хозяин.

Уже в машине, находясь на Ярославском трассе, Немец поинтересовался:

— Ты меня о самом главном так и не спросил.

— О деньгах, что ли?

— Ну да.

— Жду, пока сам скажешь.

— Сто тысяч, — спокойно обронил хозяин «Защитника».

Как ни хладнокровен был Серебрянский, но, услышав о небывалой сумме, едва не выпустил руль:

— Сколько?

— Сто тысяч долларов! Но это только аванс... Завтра встретимся, оговорим детали, получишь наличными... И ещё столько же — после совершения этого дела. Только смотри не перепутай: грузина того застрелить, а в меня — промазать. А то не с кого будет остальное получать... — Миллер шутливо подмигнул...

За всю свою жизнь Анатолий Ильич не то что не получал таких денег, даже и в глаза не видел. Предложенный гонорар мог означать только одно: слишком большие надежды связывал его работодатель с грядущим покушением в ресторане «Саппоро»...