Капкан Бешеного-2

Глава 16 ПОЧЕМУ

«Почему? Почему я должен умереть раньше отпущенного мне срока? Почему я, а не Немец? Ведь я был лишь рядовым исполнителем, наёмником, а не организатором! Я был руками, а он мозгом! Но ведь доказать мою вину куда проще, чем Миллера!»

Именно так размышлял Серебрянский, «Меч Трибунала-2»...

Третьи сутки Анатолий Ильич Серебрянский сидел в тес-ной камере следственного изолятора Лефортово...

Вот уже третьи сутки он задавал себе одни и те же вопросы и ответов на них так и не мог никак найти, а найти, почему-то, ему очень хотелось...

Почему? Да потому, что он, чисто интуитивно, понимал, что от ответа на эти вопросы, будет зависеть вся его дальнейшая жизнь... и даже не только его жизнь на воле: об этом он даже и не мечтать не мог, но и «за колючей проволокой»...

Раз за разом он вспоминал, в буквальном смысле, по секундам вспоминал тот злополучный день с того самого момента, как он оказался в ресторане, где он терпеливо ожидал появление того, кого ему предстояло отправить на тот свет: грузина Габуния... И всякий раз ему приходило в голову, что если бы он сделал так, а не этак, то всё могло закончиться не тем провалом, а успешным концом, когда его «кошелёк» «потяжелел» бы на сто тысяч «зелёных»!!! И, вполне возможно, он летел бы сейчас на Лазурный берег, а не парился бы в камере, рассчитанной на четверых, в совершенном одиночестве в Лефортовской тюрьме...

Опергруппа ФСБ прибыла на Кутузовский проспект спустя десять минут после того, как «Форд», перевернувшись набок, вылетел на тротуар. Придя в себя, Серебрянский обнаружил, что лежит на грязном асфальте в луже машинного масла...

Над головой, заслоняя огни уличных фонарей, мелькали пятнистые камуфляжи, появлялись и исчезали чьи-то лица, скрытые чёрными вязаными масками, и топот рифлёных ботинок гулко отдавался в висках...

Синий свет проблескового маячка на крыше одной из машин выхватывал из полутьмы силуэты людей, фонарных столбов и автомобилей, делая их тени причудливыми и расплывчатыми, и от этого зрелища Анатолию Ильичу сделалось не по себе...

Какие-то люди в масках грубо подхватили его под руки, потащили к машине. Втолкнули на заднее сиденье, ножом перерезали галстук, тугим узлом связывающий за спиной руки пленника. Но это не было освобождением: спустя несколько секунд в салон машины сели двое мужчин, одетых не в пятнистые камуфляжи, а в одинаковые серые костюмы: на запястьях Серебрянского защелкнулись воронёные наручники, и пленник ощутил, что вновь проваливается в бездонную чёрную яму беспамятства...

Очнулся он в небольшой белой комнатке, со стенами, заставленными медицинскими шкафчиками, и с окнами, забранными массивными стальными прутьями.

Знакомый запах йода, густой и немного терпкий, неприятно щекотал бывшему военврачу ноздри. Пленник сидел на табуретке, и пожилая врачиха перевязывала ему голову...

В дверях стояли двое амбалов в серых костюмах, с неуловимо похожим выражением глаз друг друга, они, вроде бы лениво, но пронзительно зорко наблюдали за пленником...

Несомненно, это были те самые люди из машины. Йод жёг рану на голове, и Серебрянский, инстинктивно дернувшись, боковым зрением заметил, что один страж демонстративно сунул руку под полу пиджака, а второй быстро шагнул от дверного проёма:

— Без резких движений! — Глядя исподлобья, угрожающе скомандовал он.

— Где я? — замирая от ужаса неизвестности, спросил Серебрянский.

— Известно где, в «Лефортовской тюрьме», — после непродолжительной паузы спокойно ответил один из сторожей и в его голосе Серебрянский услышал такую безысходность, что Анатолий Ильич, едва не завыл по-волчьи...

Необходимые формальности: заполнение бланков, медосмотр, дактилоскопия — заняли минут двадцать. И незадолго до полуночи вертухай отвёл нового постояльца в камеру на втором этаже.

Камера эта, рассчитанная, судя по количеству шконок, на четырёх человек, пустовала — то ли арестантов в этой знаменитой тюрьме теперь было немного, то ли серьёзный статус нового постояльца исключал любые контакты...

События минувшего дня и особенно резкая перемена в его положении полностью деморализовали Анатолия Ильича, однако навалившаяся усталость дала о себе знать — спустя несколько минут после того, как конвоир с грохотом закрыл металлическую дверь, арестант уже спал...

В первую тюремную ночь бывшему военврачу приснился жуткий сон — настоящий кошмар из американских фильма ужасов...

Ему снилось, что он лежит на кушетке в своей пыточной камере, лежит, прикованный наручниками, в ожидании своей смерти, почему своей? Именно так он ощущал...

«...Вокруг него толпятся шатающиеся обезображенные трупы всех пленных азербайджанцев, которых он прикончил, — настоящие зомби, с вспоротыми животами, вбитыми в глаза гвоздями, отрубленными руками и ногами, все в крови...

Они страшно стучат зубами и готовятся резать его заживо огромными тесаками, бликующими в лучах какой-то яркой лампы...

Но вот, к нему подошёл какой-то ужасный «зомби», всё лицо которого было покрыто гнойными язвами, в руке его был зажат какой-то странный медицинский скальпель: странный потому, что он был широкий и настолько острым, что едва «зомби» поднёс его к коже Серебрянникова, как кровь моментально брызнула фонтаном до самого потолка...

Второй надрез скальпелем распорол ему живот от горла до паха, из его тела два других «зомби» принялись вынимать кишки, сердце, печень, и другие его внутренности, но он не только не ощущал никакой боли, но почему-то даже и не думал умирать...

Эти «зомби» стали рубить на мелкие куски топорами его руки, потом ноги. После чего отрубили ему и голову.

И этой отрубленной головой «зомби» стали играть в футбол. Они распахнули дверь камеры и принялись гонять голову по острым камням в ночной тьме...

Во сне Серебрянский почему-то понимал, что «зомби» хотят сбросить его голову в пропасть...

И вскоре так оно и случилось — эти отвратительные «зомби» пинками пригнали его голову к пропасти, и военврач успел заметить среди них и свою мать, и опухшего от водки своего насильника Федора, и того бизнесмена, которого он убил в присутствии Немца...

«— Не хочу в пропасть, — кричала голова хирурга, катясь по камням . — Если я туда попаду, то никогда уже из неё не выберусь! Не хочу!»

Но «зомби» его не слушали. Наконец подкатили голову к самому краю горного ущелья. Один из «мертвецов-зомби» — это был высокий, стриженный бобриком грузин, в котором Серебрянский узнал застреленного им Габуния, — разбежался и одним метким ударом послал голову прямо в пропасть.

Но голова пролетела так далеко, что оказалась на другой стороне ущелья. И «зомби» глухо завыли от ярости.

«— Ура! — обрадовалась голова Анатолия Ильича . — Не в пропасть, не в пропасть! Значит, мои дела не так уж плохи! Жизнь продолжается!»

— Ты ошибаешься, приятель, — вдруг услышал хирург спокойный голос Немца, который подходил к нему всё ближе и ближе . — Твоя жизнь кончена!»

Немец схватил голову Анатолия Ильича и швырнул её на дно ущелья...»

— А-а-а!.. — закричал Серебрянский и... тут же проснулся весь мокрый от холодного пота...

Утром после скудного завтрака: кусок хлеба, перловая каша, стакан чая и три кусочка рафинадного сахара, привезённого на тележке прапором. Всё это он быстро закидал в себя, а минут через пять Анатолия Ильича выдернули на допрос в следственный корпус...

Следователь, высокий, угрюмый мужчина с непроницаемым серым лицом, был сух, корректен и официально вежлив. Уточнил анкетные данные, напомнил о праве подследственного на адвоката, но потом не выдержал:

— Только маловероятно, что он вам поможет, — как бы между делом сообщил он, — по факту убийства в ресторане «Саппоро» гражданина Габуния Амира Теймуразовича вам грозит статья сто пятая, часть вторая, пункт «3».

— Что это значит? — заплетающимся языком спросил арестант, не подумав о том, что подобным вопросом косвенно признает свою вину.

— «Убийство, совершённое из корыстных побуждений или по найму», — пояснил следователь, извлекая из сейфа главное вещественное доказательство — обрез помпового ружья с самодельным глушителем. — У следствия есть все основания подозревать в вас наёмного убийцу. А теперь побеседуем более детально. Только не надо сказок, будто бы в «Саппоро» вы оказались случайно и, зайдя в туалет, стали жертвой бандитского нападения. Оружие ваше? — Следак кивнул на обрез.

Арестант, совладавший с первым испугом, промолчал...

— Впрочем, ваше «да» или «нет» не более чем формальность, — деловито добавил следователь. — На цевье и стволе обнаружены отпечатки пальцев и экспертизой установлено, что они принадлежат вам... Первый вопрос: зачем вы пришли в ресторан с обрезом?

Опустив голову, Анатолий Ильич принялся изучать носки своих туфель, всем видом давая понять: мол, спрашивайте что угодно, ни на какие вопросы отвечать он не намерен...

— Ходить по ресторанам с незарегистрированным оружием — занятие довольно специфическое, — продолжал тот, нимало не смущаясь молчанием подследственного. — Так ведь? Ладно, двинемся дальше: приходилось ли вам раньше встречаться с убитым Амираном Теймуразовичем Габуния?

— Кто это? — усилием воли арестант поднял взгляд на следователя.

— Человек, которого вы вчера застрелили. — Достав из картонной папочки с верёвочными тесёмками несколько фотографий Габуния, следователь аккуратно разложил их перед Серебрянским.

— Я видел этого человека в ресторане, — деревянным голосом произнёс он, прикидывая, пойдёт ли дальше разговор о ледяных пулях, которыми было, заряжено ружье, или нет, и, почему-то подумав, что пойдёт, попытался прикинуть будущую линию защиты...

Но Анатолий Ильич ошибся: технология явно не интересовала следователя.

Спрятав фотографии убитого, он выложил перед собеседником новые, и, едва взглянув на них, Серебрянский вздрогнул.

С глянцевого снимка сурово смотрел коротко стриженный седеющий мужчина с грубоватыми, волевыми чертами лица и маленькими, глубоко посаженными глазками. Это был Александр Фридрихович Миллер...

— Следующий вопрос: вы знакомы с этим человеком?

— Я видел его в «Саппоро», — понимая, что отрицать очевидное, по крайней мере, глупо, машинально признал Серебрянский.

— Мы знаем, что вы его там видели. Но я спрашиваю вас совсем о другом...

Анатолий Ильич облизал пересохшие от волнения губы и промолчал...

— Повторяю ещё раз: вы встречались когда-нибудь с этим человеком? — напряжённо спросил собеседник, пододвигая фотографии ближе.

— Не помню,... не знаю,... может быть, и я встречался,... я в жизни много с кем встречался...

— Тогда я вам напомню: зовут его Александр Фридрихович Миллер. Неужели не знаете? А о «Центре социальной помощи офицерам «Защитник» тоже никогда не слышали? Так вот, мы имеем все основания считать, что убийство господина Габуния вам заказал господин Миллер. Вот что, Анатолий Ильич, — неожиданно следователь обратился к подследственному по имени-отчеству, — поймите, чистосердечное признание — единственный путь к спасению. Вы обвиняетесь в заказном убийстве, и перспективы ваши крайне незавидны. Вам грозит до двадцати лет лишения свободы, смертная казнь или пожизненное заключение, — любезно пояснил следователь. — Вижу, что сегодня вы не намерены со мной беседовать. Всего хорошего, Анатолий Ильич, до завтра...

Утром встретимся вновь: советую до этого времени хорошенько подумать...

Сложив бумаги, следователь с силой вдавил кнопку вызова. Появившийся контролёр повёл Серебрянского длинными пустынными коридорами в камеру.

Тяжёлая металлическая дверь с грохотом затворилась, и арестант остался в камере один. Усевшись на шконку, Анатолий Ильич с силой растёр ладонями свои виски...

Естественно, вспомнились: дом в Мытищах, в который из этой камеры ему уже никогда не вернуться, уютная тишина кабинета, стеллажи с любимыми книгами и аквариум с рыбками. Глупые, пучеглазые, наверное, и теперь бьются лбом о стекло, пытаясь найти выход из замкнутого пространства стеклянной тюрьмы.

Вспоминая своих гуппи, Серебрянский невольно ощущал себя такой же беспомощной аквариумной рыбкой...

И вновь со всей неизбежностью вставал проклятый вопрос: а почему он?

Сидя на шконке, арестант обхватил растопыренными пальцами голову, вспоминал Александра Фридриховича, его самодовольство, его уверенность в своих силах, его наглость, раздражаясь от этих воспоминаний всё больше и больше.

«Немец, сволочь, конечно же, на свободе — а то зачем следак так дотошно расспрашивал о нём? И уж наверняка Александр Фридрихович в ближайшие дни попытается покинуть Россию — за те годы, что они были близко знакомы, Анатолий Ильич научился предугадывать его действия. Руководить финансовыми спекуляциями не обязательно из Москвы.

Безукоризненно исполненные загранпаспорта на липовые имена, с мультивизами и его фотографиями у Немца есть...»

Как-то в пароксизме доверия Александр Фридрихович показал в Мытищах несколько штук, и предусмотрительный Серебрянский, понимая, что такая информация дорогого стоит, постарался запомнить фамилии...

И вскоре, сидя где-нибудь в Цюрихе или Берлине, Миллер и не вспомнит, что в его жизни был когда-то человек по фамилии Серебрянский. Что ж, всё правильно: Миллер всегда верил исключительно во взаимную выгоду. А когда наёмник стал ему не нужен...

«Нечего надеяться, что Немец протянет ему, Анатолию Ильичу, руку помощи: попробует договориться со следователями, наймёт хорошего адвоката, в конце концов, хотя бы передаст в «Лефортово» какой-нибудь еды! Дудки!.. Так почему же тогда он, Серебрянский, должен молчать о Немце?!»

Пружинисто поднявшись, Анатолий Ильич подбежал к металлической двери, забарабанил по ней кулаком.

Коридорный появился спустя минуты три, заглянул в глазок, затем опустил «кормушку»:

— В чём дело?

— Мой следователь ещё на месте?

— Не знаю... А что?

— Хочу сделать заявление...

Минут через двадцать арестант вновь переступил порог уже знакомого кабинета.

— Хочу сделать чистосердечное признание, — проговорил он.

Ни единый мускул не дрогнул на лице следователя.

— Я вас слушаю, присаживайтесь. — Он кивнул сопровождающему контролёру, и тот поспешил выйти.

Опустившись на привинченный к полу табурет, Серебрянский вцепился в край стола:

— Я могу писать сам, а не диктуя?

— Можете, — согласился собеседник, придвигая ему пустые бланки.

С нажимом, как на уроке в первом классе, Анатолий Ильич принялся писать. Первый листок вскоре закончился, и Серебрянский попросил второй, затем третий...

Спустя минут сорок «чистосердечное признание» было подписано.

Следователь читал показания долго и внимательно, то и дело, задавая вопросы:

— Стало быть, считаете, что Миллер попытается покинуть Россию?

— Я всё написал. Сам видел у него целых три загранпаспорта. Фамилии, на которые эти документы оформлены и я их запомнил, — поспешно проговорил Серебрянский.

— Вы уверены? — с явным интересом спросил следователь.

— У меня хорошо натренированная память. Я ведь врач, мне надо постоянно держать в голове сотни наименований лекарств, препаратов, специальных терминов. Неужели трудно запомнить какие-то три фамилии?

— Понятно. — Собеседник вновь погрузился в чтение, дочитал листок до конца и вернулся к предыдущему. — Вот тут вы пишете, что после того, как вы выстрелили, оружие из ваших рук выбил некий неизвестный.

— Я не смог рассмотреть его лица, потому что сразу потерял сознание, — с большей поспешностью, чем следовало, отозвался арестант. — Пришёл в себя лишь на Кутузовском проспекте. Если надо, можем съездить в «Саппоро», покажу, где стоял я, где Габуния, как я стрелял.

— В проведении следственного эксперимента пока нет необходимости, — отмахнулся следователь, шелестя листками. — Вы пишете, что должны были инсценировать покушение и на самого Миллера. Не проще ли было открыть стрельбу в ресторанном зале? Один выстрел в Габуния, второй — в Миллера, бросить оружие и на выход!

— Наверное, так и следовало поступить, — согласился Серебрянский и, шмыгнув носом, задумчиво проговорил: — Если бы я был умнее...

— Что бы тогда? — Следователь отложил бумаги.

— Я бы не стал инсценировать покушение на Немца: я бы его просто пристрелил...

Тем временем, Бешеный тоже пытался изо всех сил ответить себе на вопросы, которые роились, словно пчёлы в улье.

Они мешали ему разобраться в происшедшем в ресторане в «Саппоро»:

«Почему? Почему, имея возможность стрелять в «Саппоро» на поражение, Змей не стал этого делать?

Почему не стрелял и на Кутузовском проспекте, когда Андрей с пистолетом в руке рванулся к его «Форду»?

И где находится взрывной заряд, дистанционный пульт к которому обнаружен у Баринова?

Если «Меч Трибунала» вплотную занимался Немцем, то логичным было бы предположить, что взрывчатка заложена там, где случалось бывать Александру Фридриховичу, а стало быть, и его телохранителям.

Почему же тогда Змей не нажал на кнопку?

Почему действия этого человека выглядели столь нелогично?

Почему?..»

Сколько ни бились над этими вопросами Савелий Говорков и Андрей Воронов, сколько ни строили догадок, ответов они так и не нашли. И встреча с Константином Ивановичем, запланированная через пару дней после событий в японском ресторане, должна была прояснить если не всё, то многое...

...Сидя за рабочим столом, Савелий сосредоточенно размышлял, и по движениям его руки ручкой, выводящей замысловатые фигуры на листке бумаги, было заметно, что он внутренне напряжён, словно пружина...

Выглядел Бешеный жутковато: на левой скуле расплывался огромный чугунный кровоподтёк, нос распух, правая рука со сбитыми костяшками пальцев безжизненной плетью свисала вдоль туловища.

Но и Андрей, то и дело прикасался к пластырю на лбу, морщился от боли и озабоченно поглядывал на своё отражение в зеркальном шкафу.

Богомолов, желая приободрить гостей, произнёс как бы в шутку:

— Ничего, шрамы украшают мужчину!..

Хозяин кабинета смотрелся бодро, точнее, старался выглядеть таковым. В конце концов, дело сделано: исполнители обоих «Трибуналов» обезврежены, оперативная часть задания выполнена, и теперь осталось выяснить все детали, разобраться в скрытом механизме и мотивациях ликвидации.

Но главное: необходимо выяснить, кто всё это время стоял за многочисленными загадочными смертями высокопоставленных московских мафиози. Впрочем, имя человека, «заказавшего» Амирана Теймуразовича Габуния, было уже известно: на втором допросе Анатолий Ильич Серебрянский сознался в этом эпизоде.

Как и следовало ожидать, бывший военврач, понимая, что солнце ему не светит, но хотя бы появилась надежда смотреть на него в клеточку, сохранив свою драгоценную жизнь, подробно, со всеми деталями описал, где в момент выстрела стоял Амиран, где находился он сам, киллер, из какого положения стрелял, что произошло после этого. Анатолий Ильич даже предложил съездить в ресторан для проведения следственного эксперимента, однако в этом пока не было необходимости.

— Но главное не это, — комментировал Богомолов. — Серебрянский собственноручно написал «чистосердечное признание» и указал имя заказчика — Немца!.. Этого более чем достаточно, чтобы арестовать Миллера хоть сегодня, — удовлетворённо резюмировал он, демонстрируя друзьям протокол первого допроса.

— Кстати, а где он? — оживился Бешеный, зашелестев листками протокола.

— Исчез, как в воду канул: в офисе «Защитника» не появляется, дома его тоже нет!.. Жена Людмила второй день сидит дома пьяная, полностью потеряла чувство реальности, ни на один вопрос ответить не в состоянии. В квартире Миллера засада, днём и ночью дежурит усиленная группа захвата.

— Просидеть с пьяной женой Миллера сутки под одной крышей — это уже подвиг, — удовлетворённо хмыкнул Андрей, питавший к жене Александра Фридриховича особую ненависть. — Ну, очень сочувствую вашим ребятам.

— Бог с ней! — отмахнулся Богомолов, слегка улыбнувшись. — Главное теперь — задержать Немца... Но шансы взять его на квартире минимальны. Он-то человек неглупый и наверняка понимает, что дома его ждут точно так же, как и по известным нам адресам.

— Значит, в бега подался, как обычный уголовник? — уточнил Говорков новый статус Александра Фридриховича.

— Получается так...

— А что будем делать? — В голосе Воронова послышалось беспокойство.

— Конечно же, брать, — спокойно ответил Константин Иванович. — Миллеру теперь терять нечего. Несколько дней назад он перевёл почти все свои банковские активы в Россию на подставные фирмы. Решил рискнуть в огромной биржевой спекуляции. И обратного хода теперь у него нет. Кстати, Габуния он, потому и убрал, что тот мог его опередить в лакомой коммерции... Но это так, к слову — важно совсем другое: маховик этой аферы уже запущен и руководить процессом может только сам Миллер. Правда, что есть плохо: не обязательно из Москвы. Так вот, всё тот же господин Серебрянский сообщил, что ещё год назад Немцу удалось выправить несколько загранпаспортов на чужие фамилии, но со своими фотографиями и мультивизами. Фамилии он запомнил, и это самое главное!.. Известно и другое: вчера днём на одну из названных фамилий был приобретён авиабилет на рейс Москва — Вена. Самолет вылетает завтра в девять утра. Так что завтра, часам к семи, вам, друзья, придётся отправиться в Шереметьево-2...

— Не проще ли взять его во время прохождения паспортного контроля? — удивился Говорков, потирая распухшую скулу.

— Конечно проще, — согласился Богомолов. — Да и сотрудников наших в международном аэропорту достаточно...

Но знаешь, Савелий, мне кажется, что во всем должна быть своя внутренняя логика. Раз вы с Андрюшей занимались этим делом с самого начала, то должны и довести его до конца!.. Упустить Немца нельзя ни в коем разе... Миллер — хладнокровный, умный и циничный мерзавец!.. Большие деньги в его руках — самое сильное оружие. Если упустить его за границу, может случится непоправимое для нашей России...

— Значит, наша задача — задержать господина Миллера, — конкретизировал Воронов.

— И в наручниках доставить сюда, на Лубянку. Думаю, нам с ним найдётся, о чём побеседовать... Ладно, насчёт Немца мы ещё поговорим более детально, — заметил Константин Иванович.

И Савелий, исподлобья взглянув на Богомолова, немедленно отметил, что лицо генерала в одночасье сделалось серьёзным и озабоченным:

— А что Змей? — понимая, что дальнейшая беседа пойдёт именно о нём, спросил Говорков.

— С Кутузовского проспекта его повезли прямо в «Лефортово», но, к сожалению, не довезли: скончался по дороге....

Когда сделали вскрытие, доктора просто диву дались: с такими ранениями другой человек прямо там бы отошёл в мир иной, а он ещё прожил более получаса... — почему-то генерал взглянул на Савелия.

Не выдержав его взгляда, Бешеный отвернулся в некотором смущении...

— Понятно! Я так и думал... — задумчиво проговорил Богомолов, но далее развивать эту тему почему-то не стал: вероятно, инстинктивно понимая, что прямого и честного ответа от своего « крестника» он не получит...

Генерал правильно догадался, что Савелий, облегчив боли Змею, продлил ему жизнь... Знал об этом и Воронов: он видел, как Савелий после аварии «Форда» Баринова склонился над его телом и сделал несколько пассов. Его вмешательства оказалось достаточно для того, чтобы Змей как бы нехотя, медленно открыл глаза.

Увидев склонившееся над ним лицо Бешеного, он чуть заметно улыбнулся и тихо прошептал:

— Теперь и ты... попытался спасти мне жизнь, но... — после чего глазами попросил наклониться к нему и что-то тихо прошептал ему на ухо и снова впал в забытье, но теперь его лицо было спокойным и умиротворенным, словно он спал спокойным, здоровым сном...

Но Савелий тогда уже знал, что Змей уже на пути в загробный мир, о чём он и хотел рассказать сейчас, но его перебил Андрей.

— Он ещё что-нибудь говорил в дороге? — Вмешался в разговор Воронов.

Савелий вздохнул и спокойно ответил:

— Нет, больше он в себя не приходил... — помолчав несколько минут, он наморщил лоб и задумчиво проговорил: — Не могу избавиться от ощущения,... знаете, тогда на Кутузовском, когда я увидел его в перевёрнутой машине, почему-то в моих мозгах подумалось: погибни этот человек и в моей жизни чего-то будет не хватать... Я понимаю, с одной стороны, он — враг, но с другой... именно поэтому я и попытался спасти его...

— Понимаю тебя, Савелий, — кивнул Константин Иванович. — По натуре ты боец, и твоя жизнь наполняется гораздо большим смыслом только тогда, когда тебе противостоит серьёзный противник,... наверное, именно потому ты и попытался ему помочь... — В голосе генерала не было вопроса, он как бы констатировал итог.

— Да не о том я! — словно не слыша последней фразы, возразил Савелий. — Да, Змей был нашим врагом... но, если честно, такого врага нельзя не уважать!..

— Хочешь сказать, что тебе симпатичны и методы «Меча Трибунала»? — склонив голову и чуть нахмурившись, полюбопытствовал генерал Богомолов.

— А знаете, может быть, этот «Меч Трибунала» в чём-то был и прав, — сверкнув глазами, неожиданно вступился за Змея Андрей. — Если люди не находят защиты у государства, что им ещё остаётся? Вы ведь сами говорили о каких-то инициативных офицерах спецслужб, действующих или резервных...

— Может быть, и так, — задумчиво согласился Богомолов. — А может быть, и нет. Все эти устрашающие приговоры, где упоминаются «какие-то честные офицеры спецслужб, которым надоело терпеть бандитский беспредел», мистификация, чтобы запугать бандитов. «Меч Трибунала» далеко не частная инициатива «рыцарей плаща и кинжала». Уверен, за кулисами её создания стоял умный, опытный и хитрый руководитель, кукловод, дёргавший незримые ниточки. И человек этот предвидел абсолютно всё, по крайней мере, почти всё!..

— В том числе и то, что дурной пример может стать заразительным? — уточнил Бешеный, имея в виду «лжетрибунал».

— Скорее всего... Очень может статься, что Серебрянский возьмёт на себя и те убийства, к которым он непричастен, — предположил Константин Иванович. — Тут все не так просто... Змей — лишь видимая часть айсберга. Слишком много вопросов, ответы на которые мы до сих пор так и не получили. — Поднявшись из-за стола, он открыл сейф, извлёк из него плоскую коробочку из чёрного пластика с алым глазком индикатора и жёлтой кнопкой и, положив её на стол, произнёс после паузы: — Вы оказались правы: это действительно пульт дистанционного управления взрывателем. И тебе, Савелий, трудно отказать в логике: заряд может быть заложен лишь там, где Немцу случалось появляться постоянно. Например, в его офисе, в его квартире, в его автомобиле, в конце концов! Мало ли где ещё?!

— Как же Змею удалось заложить взрывчатку? Ведь по-стороннему попасть в офис «Защитника» труднее, чем на Гознак!

— Об этом мог бы сказать только сам Баринов.

— Почему же тогда Змей не нажал на кнопку? — продолжал недоумевать Савелий. — Ведь по большому счёту мы с Андрюшкой были для него такими же врагами, как и Миллер! Ведь о том, что мы пасём в лице Немца подсадную «утку», знали лишь четверо: вы, мы с Вороновым да покойный Шацкий. Если некий влиятельный, но пока неизвестный нам человек дал ему карт-бланш на уничтожение, что мешало Баринову избавиться и от нас заодно с Миллером?

Константин Иванович поджал губы:

— Этого я сказать не могу, — откровенно признался он.

— А что ему грозило, если бы он выжил? — заёрзал на стуле Бешеный.

— Всё зависело от того, что нам удалось бы доказать.

Подняв взгляд на Говоркова, Богомолов сразу заметил перемену, происшедшую в нём...

Генерал немного помолчал, сосредоточенно взглянул куда-то поверх головы собеседника, однако не смог удержаться:

— Савелий, не узнаю тебя... — укоризненно начал он. — Ты что, обеспокоен судьбой этого убийцы? Или ты считаешь, что методы чёрного террора оправданы? Посчитал человека опасным для кого-то — давайте, ликвидируем его, так, что ли?

Богомолов хотел было развить эту мысль, однако на столе его мелодично зазвонил телефон с двуглавым орлом на наборном диске...

Телефон правительственной связи, чаще именуемый « вер-тушкой», появился в кабинете начальника УПРО сравнительно недавно — с тех пор, как хозяин кабинета стал начальником Управления по разработке и пресечению деятельности преступных организаций... Но звонил этот аппарат крайне редко...

Друзья понимающе переглянулись...

Богомолов взял трубку:

— Слушаю вас! — вежливо сказал он.

— Добрый день, Константин Иванович, — поприветствовал голос, показавшийся Богомолову знакомым.

— Здравствуйте, — ответил тот немного растерянно.

— Кто это? — шёпотом спросил Савелий, подаваясь корпусом вперёд.

— Тс-с-с... — Генерал встал к гостям вполоборота, всем своим видом демонстрируя значительность звонка.

— Быстро же вы забыли мой голос, — послышался из трубки иронично-доброжелательный голос. — М-да... Вероятно, именно так и проходит слава людская.

— Простите, но я действительно... не могу вспомнить, — извинительным тоном произнёс Константин Иванович, лихорадочно перебирая в голове всех, кто мог бы звонить ему по вертушке. — Как ваше имя и отчество...

— Честно говоря, по фамилии, имени и отчеству меня называют столь редко, что я и сам их иногда забываю... Но вы, Константин Иванович, наверняка должны помнить меня как Прокуратора.

— Но ведь вы, кажется, в отставке? — осторожно напомнил Богомолов.

— Правильно, был... до вчерашнего дня: сегодня утром подписан приказ о моём возвращении на прежнюю должность. — Факт доступа абонента к правительственной связи не оставлял сомнения в правдивости его слов. — Не хотели бы вы со мной встретиться?

— Некоторые функции моего главка возвращаются к вашей структуре? — осторожно предположил Богомолов, уже понимая, что его собеседника наверняка интересует не только это.

— Это само собой... Однако трудности организационно-переходного периода сегодня не самое важное. Есть ещё несколько вопросов, которые мне хотелось бы обсудить с вами наедине. Так, когда и где мы сможем встретиться на несколько минут?

— Это как вам будет удобно. — Константин Иванович переложил трубку в другую руку, и Бешеный, едва взглянув на Богомолова, заметил, как сжались, побелели костяшки его пальцев, что свидетельствовало о волнении генерала.

— Если у меня, в четырнадцатом корпусе Кремля, не возражаете?

— Нет...

— Вот и отлично. Не смогли бы вы через несколько минут спуститься вниз? Я пришлю за вами нашу машину. Так мы не прощаемся...

Едва положив трубку, хозяин кабинета произнёс:

— Кажется, сегодня многое должно проясниться.

— Вы о Змее, Константин Иванович?

— Не только о нём, — ответил генерал.

— А кто это звонил? — машинально спросил Савелий, хотя и отлично понимал, что ответа на свой вопрос ему не дождаться — по крайней мере, сегодня.

Богомолов как-то странно взглянул на него, потом немного помолчал и словно нехотя сказал:

— Ладно, на сегодня всё!..

— А как насчёт завтрашней поездки в Шереметьево? — поинтересовался Говорков, поднимаясь из-за стола.

— Оперативную информацию получите у подполковника Рокотова, он в курсе.

— Вам позвонить сегодня? — уже в дверях спросил Воронов. — Или обождать? Мы так поняли, что вы скоро освободитесь.

— Боюсь, что нет: уж если мне предлагают разговаривать... — Всё-таки генерал решил, что не совсем честно скрывать от самых близких ему людей, откуда был звонок, а потому и добавил со значением: — ...в Кремле — это надолго.

Но, может быть, именно сегодня мы узнаем ответы на многие вопросы. В том числе и на главный вопрос — почему?..