Казачонок 1861. Том 6

Глава 12 Добрая справа

Вернулся с тренировки выжатый, как тряпка. Мало-помалу жизнь входила в размеренную колею. Кажется, совсем недавно мы взяли в сиротскую команду Леньку, а теперь он уже на глазах подтягивался к уровню остальных. До хорошей формы ему, конечно, было еще далеко, но по сравнению с тем, что было, — небо и земля.

Яков Михайлович за пластунскую науку взялся всерьез. Еще зимой обещал, что как только распогодится, начнет гонять меня по-взрослому. Обещание свое матерый пластун не забыл, только теперь доставалось не мне одному, а всей нашей ватаге: Семке, Дане, Леньке, Васятке, Гришате, ну и мне, само собой. Гонял он нас без всякой скидки на возраст.

Учил бесшумно передвигаться и ползком, и шагом. То велел одним прятаться, а другим искать. То заставлял часами сидеть без движения. Отрабатывали взятие языка, бесшумное снятие караула и еще много такого, что со стороны сразу и не поймешь, пока сам не попробуешь.

Много времени уделяли метанию ножей. Я, кстати, каждому по три штуки заказал у Соколова, и тот управился на удивление быстро. Во дворе на базе поставили мишень, и для парней это стало не только тренировкой, но и развлечением на редкие свободные минуты. Повадились играть в ножички на щелбаны. Ну да дети еще, пущай развлекаются, коли это на пользу делу.

До сих пор помню, как мы всей ватагой ржали, когда длинный Ленька полз по-пластунски, а Михалыч вицей охаживал его по заднице всякий раз, как тот слишком высоко ее от земли отрывал. В итоге Леонид так увлекся, что не заметил впереди яму с болотной водой и юркнул в нее чуть не с головой. Вытащили, конечно. Потом в бане отмыли. Пацан сперва надулся, но быстро понял, что в общем веселье проще участвовать, чем корчить обиженного.

Мне, надо сказать, тоже от Михалыча прилетало регулярно. Подготовка у меня, конечно, была на голову выше ребят, но я и сам прекрасно понимал: учиться мне еще и учиться. И конца этому процессу пока не видать. Зато парни видели, что я пашу наравне с ними, не отлыниваю и поблажек себе не ищу. А это команду сплачивает лучше любых лозунгов.

Они меня, безусловно, считали старшим и слушали внимательно, но без подобострастия. И это мне нравилось.

— Ты, Гриша, не гляди, что шустрее прочих, — буркнул мне как-то Яков Михайлович. — В бою всякое бывает. А в нашем деле и подавно. Расслабляться тебе совсем не след. Вижу, стараешься, да еще и казачат своих тянешь, вот так и продолжай.

А потом, помолчав, добавил:

— Нам иной раз на брюхе за день по нескольку верст ползти приходится. А начальство любит посылать туда, откуда и вернуться-то не каждому дано. Потому среди нас отпетых и хватает.

Он, по сути, давал нам науку выживания. Учил вещам, которые поначалу казались странными, а потом вдруг становились нужными навыками. Как лечь так, чтобы издали тебя за кочку приняли. Как головы не поднимать, но видеть все, что вокруг творится. Как смотреть на человека, чтобы он сам внимания на себе не почуял.

Вот это последнее Яков Михайлович вбивал особенно упорно. Даже показывал на практике, что прямой взгляд многие чувствуют шкурой. Значит, и смотреть надо не в упор, а будто сквозь человека, или на что-то рядом, все равно держа его в поле зрения.

Моим казачатам тяжелее всего давались усидчивость, долгое ожидание и тишина. Словно у них внутри кто-то пружину завел. Им бы все бежать, рубить, стрелять, хватать. А пластунская наука про другое. Она про то, как пролезть там, где никто не пройдет. Ударить тогда, когда никто не ждет. И не пошевелиться, даже если у тебя на носу пчела села.

Вот тут-то и стало видно, кто чего стоит.

Семка, к примеру, оказался спокойным и уравновешенным. Несмотря на свои четырнадцать лет, лишней суеты в нем не было. Лежать в секрете мог долго, не шелохнувшись, и обстановку при этом контролировал хорошо.

Младший брат его, Данила, наоборот, вышел погорячее. Ему больше нравилось быстро входить в дело и решать вопрос с наскока. Но из винтовки он показывал результаты отличные. И, что важно, тоже умел лежать часами, не дергаясь, если понимал, зачем это нужно.

Ленька сперва на фоне остальных смотрелся нескладно. Длинные руки, длинные ноги, будто жердь в черкеску одели. Но с каждым днем втягивался в дело. То, что поначалу мешало, стало помогать. Где другому приходилось в канаву сползать, там он ее перескакивал. Где кто-то в подъем уже выдыхался, Ленька пер, как резвый ишак на своих ходулях.

Гришата был тяжел, но упрям. Если уж вцепится, то не отпустит. Хватка у него такая, что и впрямь с бульдожьей сравнить можно. Бегал он пока грузновато, ползал тоже так, что иной раз весь бурьян ходуном ходил. Но в скрытности заметно прибавлял, и Михалыч это видел. А вот по силе он, пожалуй, был первым из всех. В прошлой жизни такого я бы без разговоров в пулеметный расчет поставил, чтобы боезапас таскать побольше мог. Здесь же пока просто примечал и делал выводы.

А Васятка оказался совсем другим. С виду — щуплый, несерьезный, ветер дунет и унесет. А как дошло до дела, так он многих удивил, особенно в скрытности. Лежит в бурьяне, и будто нет его. Дышит тихо, не дергается. Я как-то даже с помощью Хана вычислил его лежку и решил подкрасться, так он меня каким-то звериным чутьем учуял еще на подходе.

После занятий с Березиным я добавлял ребятам турник, отжимания, бег на разные дистанции. В дни, когда не ездили к Турову, устраивали разминку деревянными палками, имитируя бой. И как-то само собой все это быстро превратилось в состязание. А что? Дух соревнования с подростками работает отлично.

Я продолжал внимательно приглядываться к каждому, стараясь понять, у кого к чему душа лежит сильнее. Думаю, через месяц-другой, максимум к концу лета, картина станет совсем ясной.

Мне не строй одинаковых солдат нужен. Мне нужна группа, где один дополняет другого. Такой отряд живет дольше и делает больше.

Пороху, к слову, мы уже пожгли немало. И, по всему видать, скоро снова придется ехать в Пятигорск за припасом. Атаман на ученье и свинца, и пороху выделил щедро. Только если бы он хоть раз увидел, сколько сжигают мои башибузуки, сперва, наверное, за сердце схватился бы, а уже потом, за голову.

Но иначе тут никак.

С Шарпсами вопрос я тоже недавно закрыл. Сам об этом думал давно, а Аслан только подтолкнул. Он не раз замечал в разъездах, как казаки косятся на его винтовку. Еще бы. Вещь редкая, дорогая, завидная. У командиров такой не было, а тут, свежеиспеченный казак Сомов щеголяет.

Свои, конечно, гадостей бы не устроили. Но на полевой службе всякое бывает. Какому-нибудь офицеру такая игрушка сильно приглянется, и начнутся лишние разговоры, просьбы, а то и начальством продавят. Зависть вообще до добра не доводит.

Мы с Асланом сели, спокойно все обсудили и решили гусей не дразнить.

Он без лишнего шума взял себе капсюльный Энфилд, винтовку тоже добрую, по нынешним временам и вовсе отличную. А его Шарпс перешел в нашу сиротскую команду.

Так что теперь, вместе с моей, у нас выходило уже четыре таких дальнобойных винтовки.

Стрелять из них я давал всем. Но лучше прочих с ними управлялись братья Дежневы. Эти двое с первых дней вызнали про свои Шарпсы все, что могли, и содержали винтовки как положено.

А ту, что перешла нам от Аслана, я пока отдал Васятке. Он у нас самый субтильный, зато лишний раз не дергается и на дальнюю стрельбу уже навострился ненамного хуже братьев.

На сегодня выходило так: Дежневы из положения лежа били по мишени размером с ладонь с трехсот, а иной раз и с трехсот пятидесяти шагов уверенно. Не всякий взрослый казак таким похвастается, точнее это уже большая редкость.

Остальные пока застопорились примерно на двухстах пятидесяти. Но и это, если, по правде, уже очень серьезный результат. Я-то знал, к чему стремиться. А вот казаки, которым доводилось видеть наши занятия, были, мягко говоря, ошарашены.

Один даже перекрестился, когда Семка три раза подряд уложил мишень.

На базу после тренировки мы все вернулись мокрые, как мыши, и голодные, как волки. Умылись во дворе. Возле стряпки крутилась Дашка, готовясь кормить нашу ораву. Здесь же, за столом, с чашкой в руках сидел дед Игнат. Видать, зашел проведать, как у внука дела, и не чудит ли младший Прохоров больше обычного.

Из дверей вышла Аленка и улыбнулась.

— Гриша! — позвала она. — Давай-ка, пока за стол не сели, примерку устроим. Первая справа готова. Заодно и поглядишь.

— На кого мерить станем?

— На Даню уже пошили.

Данила, услышав про обновку, сразу расплылся в улыбке и картинно выпятил грудь. Но пыл его тут же сбил Сема, отвесив младшему шутливый подзатыльник.

Пелагея Ильинична с Аленой вынесли прямо во двор готовую справу. Даня, не слишком стесняясь, принялся стаскивать с себя пропотевшую одежду, оставаясь в одном исподнем.

— Ну чего замер, казак? — усмехнулся я. — Бери да натягивай.

— Это мы с радостью, — буркнул он.

Я устроился и стал смотреть.

Сперва на Данилу натянули штаны. Сели недурно, только в поясе были чуть свободны.

Аленка присела, прихватила ткань у щиколотки и прищурилась:

— Тут убрать надо. Иначе ветром Даню унесет.

— Убери, — кивнула Пелагея. — А в поясе я потом подберу. Там дело плевое.

Потом он надел серый бешмет.

Вот тут Данила окончательно заерзал, пытаясь себя разглядеть. А при отсутствии зеркала задача была непростая.

— Да стой же ты, шельма, — не выдержала Пелагея, поправляя ему плечо. — Не на ярмарку тебя рядим.

— Я стою, — пробурчал Данила.

— Угу, стоит он, — фыркнула Аленка. — Ты так стоишь, будто тебя гусь сзади щиплет.

Я не выдержал и хохотнул. Остальные тоже еле сдержались. Даня засопел, но дергаться перестал. Понял, что с тремя бабами ему не совладать.

Бешмет сел ладно. Пелагея отступила на шаг, оглядела Даню и коротко кивнула:

— Добре.

Потом надели черкеску.

И вот тут мальчишка, у которого совсем недавно на глазах рухнул мир, вдруг переменился. Перед нами стоял уже не встрепанный сирота, а молодой казачонок Данила Дежнев.

Даша это тоже почувствовала. Я заметил, как она глянула на брата, тихо вздохнула и отвела глаза. Только губы у нее дрогнули.

Семен даже присвистнул.

— Гляди-ка, Даня. А хорош! Любо!

— Отстань, Сема, — улыбнулся тот, довольный, но пытавшийся это скрыть.

Я принес две разгрузки, которые недавно привез Аслан от пятигорского шорника.

— Ну-ка, — сказал я. — Поверх черкески примеряй.

Сема помог брату снарядиться.

Я подошел, поправил ремень под плечом, чуть ослабил пояс.

— Вот так. Чтобы не болталось, но и не жало. В ней тебе бегать, ползать, стрелять. Натирать не должна. Сейчас она пустая, а в походе будет набита всяким добром, и вес тоже иметь станет. Главное, что все будет под рукой.

Даня кивнул.

— Руку подними.

Он поднял.

— Теперь вторую.

Поднял и вторую.

— Присядь.

Он присел, потом прошелся туда-сюда. Разгрузка сидела хорошо, как и вся справа, сшитая нашими девчатами с Пелагеей.

— Любо, — сказал Аслан, глянув на меня.

— Угу, — кивнул я. — Мне тоже нравится.

Пелагея еще раз обошла Данилу кругом, пригладила плечо ладонью, поправила, где нужно, и только после этого отступила.

— Вот теперь и вправду на казака походить стал, — улыбнулась она.

— Смотри, Даня, девки на тебя теперь бросаться станут, — хохотнул Васятка.

— Да ну тебя, — отмахнулся тот, но видно было, что ему приятно.

Со стороны лавки под навесом негромко кашлянул дед. Он, видать, тоже увлекся зрелищем не меньше нашего.

Вечеряли за общим столом под навесом, который не так давно подновил Мирон. Да и сам стол, и широкие лавки, тоже его работа.

Парни после еды начали зевать, видно, вымотались за день знатно. Да и я, признаться, после сегодняшней тренировки слегка осоловел. Но ребята в такой режим вошли недавно, потому и уставали заметно быстрее. Ничего, скоро воскресенье, тогда и отдохнут по-человечески.

Я глянул на деда и сразу понял: у него разговор ко мне, да еще и к Аслану. Старик едва заметно кивнул на меня, потом на джигита.

Понял и отправил башибузуков отдыхать. Они словно только этого и ждали. На лицах даже облегчение проступило.

— Добрая справа вышла, Гриша, — сказал дед, когда ребята ушли. — Как всем сошьете, любо-дорого на вас смотреть будет. И не скажешь уже, что сироты да голодранцы. Я уж про винтовки ваши и вовсе молчу.

— Мне тоже понравилось, дедушка, — кивнул я. — Пелагея мастерица, да и наши девчата от нее быстро учатся. Глядишь, и сами руку набьют, а там уже и мужей своих обшивать станут.

Я мотнул головой в сторону Аслана.

— Ну, мужу справу шить, то сам Бог велел, коли хозяйка рукастая, — усмехнулся дед. — Я вот чего сказать хотел. Да и тебе, Саша, тоже.

Аслан сразу подобрался.

— Слушаю, Игнат Ерофеевич.

— А ты, Саша, гляди. Через две седмицы, как и уговорились, свадьбу вашу с Аленой справлять станем. Пора бы уже и подготовку начинать.

— Понял, — ответил он, чуть растерянно.

— Понял он, — хмыкнул дед. — Тут не только понимать надо. Хорошо бы кумушек каких станичных привлечь, чтобы все по уму сладить. Я, конечно, подскажу, как по нашему укладу положено, да староват уже стал. Чего доброго, сам что запамятую.

Пелагея Ильинична, возившаяся в это время у стряпки, невольно стала свидетельницей разговора.

— Эка беда, — сказала она. — Бабы на то и бабы, чтобы без мужа дела в доме не становились. Да и Алена замужем уже была, кое-что знает. Мы и сами справимся. А коли что, так и совета спросим. Так что, Игнат Ерофеевич, от тебя, коли дочь выдаешь, кроме денег на праздник, больше ничего и не требуется.

— Ну ты, Пелагея, и.… — крякнул дед.

— Чего «и», чего «и», — улыбнулась она. — Я ж как лучше хочу. Со всей душой к вашей семье.

Я поспешил вмешаться.

— Пелагея Ильинична, спасибо. Помощь ваша нам и правда очень кстати придется. Вон у нас девчат сколько. Надо решить, какие наряды, какие угощения, где столы ставить будем, что в Пятигорске докупить придется. Вам это и впрямь виднее. А за деньгами вопрос не станет. Золотых чарок на стол не нужно, но накормить гостей от пуза сможем. Подумайте пока, с девчатами обсудите, список составьте. Мы как раз с Татьяной Дмитриевной в Пятигорск собирались на днях, может, и для свадьбы что привезем.

Я достал деньги и положил на стол тридцать серебряных рублей.

— А пока вот. На первые расходы.

— Вот это разговор, Гриша, — улыбнулась Пелагея и убрала монеты в передник. — Не переживай, Аслан. Будет тебе свадьба, и невеста в наряде тоже будет.

Я глянул на Аслана. Вид у него был такой, будто его только что в бой отправили без шашки и без коня. Видно, не до конца он еще осознавал, как быстро у баб такие дела решаются.

— Ну, шустер, — фыркнул дед. — И Пелагея тоже хороша. Где сядешь, там и слезешь.

— Не ворчи, дедушка, — сказал я. — Она ведь и правда помочь хочет. А ты, Аслан, не переживай. Все честь по чести устроим. Ты лучше о службе думай. Скоро на полевую уходить.

— А… — только и выдавил тот.

— Вот и именно, — хмыкнул я. — Голова у тебя пусть о другом болит. А здесь без тебя придумаем.

Пелагея еще немного покрутилась, попрощалась и ушла. И вот когда затихли ее шаги, дед снова посмотрел на нас с Асланом. Сперва на меня, потом на него. Потом снова на меня. И голос у него вдруг стал совсем иным, вовсе не ворчливым, а серьезным.

— Дело еще вот какое, — сказал он. — Вы, гляжу, за этот год уже не разлей вода. И связывает вас многое. Вот и Аленка скоро Сомовой станет. А потому…

Я его еще не дослушал, а уже понял, куда он клонит. Да и как тут было не понять, дедушка прав, очень много нас теперь связывает. Есть даже то, о чем и он не ведает, это я о старой связи рода Сомовых и Прохоровых.

Мы с Асланом и в бой ходили, и спиной к спине стояли, и просто как-то прикипел я к этому джигиту, да и так между собой друг друга братьями кличем.

Одно дело это вот так, можно сказать неформально. Но ведь есть же и традиции, которые неспроста нашими отцами и дедами веками хранились. И это совсем не шутки.

— Понял, дедушка, о чем ты, я и сам о том не раз думал. Нам бы с Асланом хорошо крестовыми братьями стать. Побратимами, как полагается по укладу нашему.

Дед коротко кивнул: — Вот именно, Гриша.

Аслан молчал, потом медленно перевел взгляд на деда.

— Это ведь не просто так, верно? — спросил он негромко.

— А то ж, — ответил дед. — Побратим иной раз ближе родни бывает. Коли одному лихо приключится, второй сам, без зова, рядом встать должен. И про родителей его помнить, и про жену, и про детей, если нужда прижмет. Это не для красного словца делается.

Дед толковал не о красивом бесполезном обычае ради обычая, которых в моей прошлой жизни было навалом. Он рассказывал о традиции, что людей связывала не только на словах, но и выжить близким друг друга помогала в случае беды. С нынешней нашей жизнью это было вовсе не пустое слово.

Аслан еще немного помолчал, потом посмотрел прямо на меня.

— Для меня ты и так брат, Гриша, — сказал он просто. — А если по кресту братом стать хочешь, я от такого не отвернусь. За честь сочту.

Я протянул ему руку. Он сжал ее крепко в ответ.

Дед крякнул одобрительно.

— Ну, тогда внимайте, и потом не жалуйтесь, что забыли. Значит нужно вам для начала выбрать казака, который будет считаться вам «крестовым отцом». Вы уж сами решайте кто вам люб, да кто согласиться.

— Дедушка, а что, если я Семену Феофановичу Турову предложу, не будешь ли против.

— Только за буду, Гриша, и сам знаешь почему, — подмигнул он мне и продолжил;

— На зорьке вы вдвоем и ваш «крестовый отец» идете на гору, чтобы далеко видать было. Становитесь на колени и ждете, когда начнет солнце всходить. И вот как только оно краешком покажется, то вы меняетесь нательными крестами, целуете землю и читаете «Отче наш». Руки при этом дружке на плечи положите и поцеловаться нужно трижды. — дед отпил из кружки остывший узвар и продолжил.

— Опосля этого в церковь идете на Исповедь и Причастие. Клятв давать никаких не надобно, и то, что вы побратимами стали, может быть тайной вашей, никому о том говорить не обязательно. Но то уж вам решать.

— Сделаем, дедушка, благодарим тебя за науку, — склонил голову Аслан, — может еще чего?

— В Царствии Небесном побратимы соединяются и на Страшном суде будете вместе стоять и давать ответ тоже вместе, причём за грехи ваши равное наказание нести придется, потому что с этого момента, вы как бы станете частью друг другу, любя побратима боле себя, вот так.

Мы шли по свежей весенней траве, покрытой росой. Воздух был свеж, еще ночная прохлада, спускающаяся с гор, никуда не исчезла. Первым шел Туров, справа от него я, а слева Александр Сомов. Место куда нас вел Феофанович мы не знали, он предупредил, что идти придется пешком версты три и просто двигался вперед молча, не оборачиваясь.

И вот мы уже стоим на коленях, обратив взор на восток. Сумерки постепенно уходят, ночь уступает свои права новому дню. Мы с Асланом переглянулись и уставились на линию горизонта, из-за которой медленно стало появляться солнце.