Казачонок 1861. Том 6

Глава 18 Свадьба Аслана

С самого утра двор у Аслана, то бишь у Александра Сомова, гудел так, будто не свадьбу собирались играть, а сотню в бой поднимали.

Коней уже вычистили до блеска. На уздечках повязали красные и синие ленты, к дугам приладили бубенцы, а на одну из телег Сидор, Прошка и Егор Каратаев даже пристроили пучки полевых цветов, которые девчата успели где-то надрать еще с вечера. Смотрелось это, конечно, не по-барски, зато по-нашему, с душой.

Я с раннего утра был взволнован, хоть и хорохорился, мол, все мне по плечу, а все же какой-то мандраж присутствовал. Дед вечером верно говорил: дружко на свадьбе не для красоты нужен. Потому кошель с серебром я приготовил, еще раз в уме прокрутил, кто где едет, кого с кем сажать, кого к чарке до времени не подпускать, и только после этого позволил себе выдохнуть.

Аслан выглядел так, будто ему сейчас не за невестой ехать, а в одиночку с вилкой на медведя идти. С виду-то держался, даже лишний раз не суетился. Но я его уже знал и замечал волнение по мелочам: то пальцы на поводе сжимает, то без конца подбородок чешет.

— Ну что, братец, — сказал я, поправляя ему ворот черкески. — В камыши и к калмыкам?

Он покосился на меня и даже не улыбнулся.

— Смешно тебе.

— Мне очень смешно. Особенно от того, что сегодня, вроде как, женим тебя, а говорить и торговаться мне. А ты, почитай, как баран на ярмарке: только стой красиво да важно башкой ворочай.

Тут он все же хмыкнул.

— Не бросай меня, Гриша.

— Не дождешься, — ответил я. — Я тебя и в церкву проведу, и за стол утащу. Только вот на ночь, прости, подменить не смогу. Аленка мне вроде как теткой приходится, а по существу, как сестра.

— Иди ты, дурень, — хлопнул меня Аслан по плечу и, кажись, малость встряхнулся.

— И еще гляди: шутить будут. И коли в тех шутихах не ту невесту выберешь, тогда уж самому выкручиваться придется.

Семен с Данилой, стоявшие рядом в идеально чистой новой справе, при этих словах заржали в голос. Егор Каратаев, старавшийся далеко от брата, не отходил тоже хохотнул.

Ленька держался чуть в стороне — чистый, подтянутый, и на такую шумную сходку, похоже, до сих пор смотрел с удивлением. Гришата же, наоборот, сиял во все лицо и уже дважды был пойман Васяткой возле корзины с пирогами.

— Ты, Гришата, погодь, — протянул Васятка, подняв палец к небу. — Коли налопаешься пирожков с утра, потом все забавы пропустишь.

— Чего это? — слегка огрызнулся Гришата.

— А того. Либо в нужнике засядешь, либо до тебя его займут, и просидишь полдня в кустах, на трубе играючи! — закончил Васятка и тут же получил от друга подзатыльник.

Вся наша дружная компания заржала, как кони, и, кажись, напряжение слегка спало.

Ванюшка крутился возле коней и страшно важничал. Нога у него зажила уже почти до конца, хромота считай ушла, и теперь этот сорванец снова лез всюду, куда не просят.

— Ты, Ваня, — сказал я ему, — возле конских ног не вертись. Махнут копытом и снесут башку, тогда на свадьбу не попадешь.

— Не снесут, — важно заявил он. — Я с ними по-хорошему.

— Кузьку-то кормил с утра? — спросил его Даня.

— А то! Я ему у Алены сухарей выпросил да морковку прошлогоднюю.

И тут же присел Дане на уши, начав любимую свою тему.

— Началось, — махнул рукой Семка и попятился, оставляя братца на растерзание Ванюшке.

Я оглядел поезд еще раз и скомандовал:

— Ну, братцы, с Богом. Поехали за невестой.

Двинулись не спеша, но зато с шумом, улюлюканьем и песнями.

Впереди ехал я. За мной — Аслан, рядом с ним Каратаевы отец с сыном, дальше Проша и Сидор, который ухитрялся и повод держать, и в гармонь потихоньку наигрывать. Я, признаться, и не знал раньше, что он с таким инструментом ладит. Дальше шли соседи, несколько стариков вместе с дедом и бабой Полей на телеге, бабы, мальчишки. Кто-то уже тянул знакомую песню про милого у Терека, кто-то сбивался, кто-то подхватывал, от этого было только веселее.

Бубенцы звенели. Кони фыркали. Пыль, поднятая копытами, висела над дорогой золотистой дымкой и сегодня почему-то не раздражала.

Я то и дело оборачивался. То Прошке махну, чтобы не налегал на пиво, которое кто-то уже успел ему сунуть в большом глиняном кувшине. То Даниле покажу, чтобы держался ближе и не давал поезду растягиваться. То Ванюшку взглядом поймаю, когда он опять лезет куда не просят. За Каратаевыми вот следить не приходились держались чинно, хоть и ехали с улыбками. Приходилось блюсти порядок — похоже, мне на этом празднике погулять толком не удастся.

У ворот нашего дома, то бишь теперь невесты нас уже ждали. Я это понял сразу по тишине. Только что по улице стоял шум, песни, смешки, бубенцы, даже кто-то несколько раз пальнул в воздух, а тут, едва подъехали, будто все разом притаились. Ворота были закрыты. За плетнем кто-то хихикнул, потом раздалось многоголосье девичьих смешков.

Я покосился на Аслана. Тот сглотнул, и я от этого вида едва не расхохотался.

— Спокойно, жених, — сказал я негромко. — Это еще только передовой пост. Дальше оборона будет только крепчать.

— Наурские казаки любую крепость возьмут, — хлопнул племянника по плечу Иван Каратаев.

Я слез с коня, подошел к воротам и громко постучал.

— Хозяева! Пустите странников погреться!

Из-за ворот сразу донеслось:

— А с чем это вы к нам пожаловали? С пустыми руками, что ли?

Это был голос Пелагеи Ильиничны. И такой наигранный, что я сразу понял: сжалится она над нами только в исключительном случае.

— Как можно с пустыми руками, хозяюшка! — ответил я. — И вино есть, и гостинцы, и жених справный тоже имеется.

— Жениха нам нынче мало, — тут же вставила Татьяна Дмитриевна. — У нас товар дорогой. Тут серебром звенеть надобно, а не языком трещать без умолку.

За воротами засмеялись. Я оглянулся на своих, протянул руку назад, не оборачиваясь. Семен тут же вложил мне в ладонь кувшин с вином и узелок с пирогами. Молодец, на лету схватывает.

— Вот, — сказал я. — Для добрых людей ничего не жалко. Отворяйте ворота.

Калитка скрипнула ровно настолько, чтобы я смог просунуть руку. Сперва исчез кувшин, потом пироги. Только после этого ворота приоткрылись.

Во дворе нас встретили так, будто мы не за невестой пришли, а крепость штурмовать.

У крыльца стояли Настя, Даша и еще две соседские дивчины. У каждой в руке было что попало: у одной поварешка, у другой скалка, у третьей длинная палка, словно те и правда бой принимать собрались. Даже Машка тут же крутилась с лицом серьезным донельзя, в своем красивом очелье, что я подарил ей еще на Рождество, и держала большую деревянную ложку, словно страшное оружие.

— Стой! — заявила Настя, уставившись на Аслана. — Куда прешь?

— За невестой вестимо, — ответил я вместо него.

— А тебя кто спрашивал? — тут же поддела она. — Может, нам этот ваш жених и вовсе не по нраву.

— Поздно спохватились, красавицы, — сказал я. — Вчера нравился, а сегодня вдруг не по нраву.

— Вчера вы его нам не показывали, — отрезала Даша. — Может, он кривой али глухой. Или вовсе молчит, потому что ума не имеет.

— Ума у него побольше, чем у половины здешних женихов, — буркнул я. — А молчит потому, что вас жалеет. Боится, как бы вы от речей его заливистых не оглохли, а от красоты усов его шикарных не ослепли.

За спиной у меня хохотнули. Егор даже ладонью рот прикрыл. Аслан стоял красный как рак и, кажется, уже готов был сам провалиться под землю.

— Серебро где? — спросила Настя.

— Вот же деловые люди, — вздохнул я. — Ни тебе доброго слова, ни ласки. Сразу за кошель.

— А как же, — отозвалась с крыльца Пелагея Ильинична. — У нас невеста кровь с молоком, а не коза дворовая. За такую дешево не торгуются.

Я полез за кошелем, отсчитал несколько монет, отдал одну Насте, одну Даше, еще пару сунул соседским девкам, а Машке вручил медный грош и сказал:

— Ты, егоза, смотри, не загуляй.

Та сразу просияла, но тут же напустила на себя важность и отошла в сторону, будто с большим делом справилась.

— Этого мало, — объявила Даша.

— А не треснет? — спросил я.

— Дружко, — вмешалась Настя, — ты с нами по-хорошему говори. А то мы жениха вашего враз возвернем.

— Это вы сейчас жениха повернете, а потом всю станицу будете слушать, какие вы злыдни в юбках, — ответил я. — Ладно, довольно, ведите уже к невесте. А то мой джигит сейчас вовсе окаменеет от своей любви.

С таким они спорить не стали.

В горнице было светло. Пахло воском, тестом, медом и какими-то благовониями или духами, не разберешь.

У стены в ряд стояли пять девушек в одинаковых платках и с лицами, покрытыми у всех на один манер. По фигурам еще кое-как различить можно, а вот с первого взгляда не поймешь, где Алена.

Я даже присвистнул.

— Ну, хозяюшки, это уже подлость.

— А ты как хотел? — усмехнулась Пелагея. — Коли жених за невестой приехал, пущай узнает ее.

Я оглянулся на Аслана.

Вот тут его и пробрало по-настоящему.

Он побледнел, что я даже пожалел его на миг. Стоял, смотрел на этот ряд платков и, видно, понимал: ошибешься сейчас, и потом до старости вспоминать будут.

Я подошел к нему ближе.

— Ну что, братец, — сказал тихо. — Гляди в оба.

— А если…

— Никаких если.

Он медленно двинулся вдоль ряда.

Одна девушка едва заметно подрагивала от смеха. У другой руки были сцеплены слишком крепко. Третья, наоборот, стояла вызывающе прямо. А четвертая только чуть склонила голову, я сам понял: вот она.

Но промолчал. Это был не мой выбор.

Аслан остановился перед ней, постоял еще мгновение, потом вдруг протянул руку и осторожно коснулся пальцев. После этого уже увереннее взял ее за ладонь.

— Эта моя, — сказал он глухо.

Девки вокруг взвизгнули. Кто-то захлопал в ладоши. Пелагея Ильинична довольно кивнула, а баба Поля даже вытерла слезу.

Девушка подняла платок, и из-под него показалось лицо Алены.

Щеки розовые, глаза ясные. Ни суеты, ни хихиканья. Только смущенно глянула на Аслана так, что тому, кажется, вовсе не по себе сделалось.

— Ну вот, — сказал я. — Одной бедой меньше.

Потом, улучив миг, тихо спросил:

— Ты как узнал-то?

— По рукам, — так же тихо ответил он.

Тут уж я только хмыкнул. Авось и мне когда-нибудь пригодится.

После благословения все закрутилось еще быстрее.

Подали невесту, перекрестились на образа. Женщины заголосили свое. Снаружи раздались выстрелы в воздух из револьверов да пистолей, и мы двинулись к церкви.

На этот раз я шел возле жениха уже без шуток. Приближалось самое важное таинство.

У церковных дверей было людно. Наши, станичники, просто любопытные, народу набралось изрядно. Внутри царил полумрак, пахло ладаном и свечной копотью. После яркого солнца глаза привыкли не сразу.

Аслан переступил порог и будто кол проглотил. Вот уж не думал, что увижу его таким.

В горах под пулю лез, в ночной налет со мной ходил, с бешеным зверьем встречался, а тут стоял перед аналоем и глядел так, словно его в пропасть толкнуть хотят. Даже кадык ходил ходуном, и руки заметно подрагивали. Серьезно относился мой побратим к этому таинству, что уж тут говорить.

Я взял поданный мне венец.

Первые минуты держался бодро, а потом дедовы слова вспомнились. Руки и правда начали затекать. Еще бы. Постой-ка так, не шелохнувшись, когда в церкви душно, голова кругом идет, а на тебя еще со всех сторон смотрят.

И вдруг поймал себя на одной мысли. Сколько всего может уместиться в одном-единственном году. Ведь в прошлом мае это был магометанин Аслан Муратов, живший в горном ауле, а теперь Александр Сомов, продолжатель старого казачьего рода. И семья у него уже другая. Мы теперь его семья…

Когда все кончилось и молодые обернулись к людям уже венчанными, снаружи опять грянули выстрелы.

А я наконец опустил руку и понял, что кисти почти не чувствую. Повернул голову и увидел нарядного деда.

— Ну что, внучек, — улыбнулся он. — Все как говорил?

— Угу, деда. Дело не из легких.

— Держись, Гришенька, и спасибо тебе, — подошла и погладила меня по плечу баба Поля.

Обратно шли шумною гурьбою. Женщины несли узлы, подушки, перину. Кто-то тряс над головой полотенцем, кто-то пел. У ворот наши казаки, сопровождавшие процессию верхом, устроили скачку до крайних верб и обратно. Любо было глядеть на эту удаль.

После скачки кто-то из молодых затеял шуточную борьбу.

Все бы ничего, да два подвыпивших станичника чуть не сцепились уже всерьез: один другого локтем боднул сильнее, чем следовало. Пришлось вмешаться. Мне помогли Михалыч и Трофим Бурсак. Березин одного за плечо оттянул, второго Трофим, словом, осадил, а потом еще и чарки у обоих отобрали.

— Вам, орлы, — сказал я, — не на свадьбе драться надобно. После сенокоса на баз приходите, там потолкаетесь вдоволь.

Народ вокруг захохотал, и замятня сама собой рассосалась.

У самого крыльца молодых встретили Иван Матвеевич и баба Поля хлебом-солью. Они сперва поцеловали каравай, а потом прошли под ним, и тут на них сверху посыпалось все разом: хмель, медяки, орехи, конфеты. Мелкотня с визгом кинулась собирать добро прямо из-под ног, и Машка, кажется, первой ухватила сразу и монету, а Ванюша и вовсе карманы полные набил всем подряд.

Гости начали занимать места за столами. Во дворе народу было набито столько, что яблоку упасть негде. Пахло жареной птицей, бараниной, свежим хлебом, медом, луком, хреном, вином и потом, короче всем и сразу. Все это смешалось в тот самый свадебный дух, который ни с чем не спутаешь.

Молодых посадили во главе. Я рядом, как и полагалось. Тут же дедушка, Машенька, баба Поля и Иван Матвеевич с Егором.

Алена сидела, выпрямив спину. Сегодня она была особенно хороша, хоть усталость уже и проступала. Аслан, наоборот, после венчания немного отошел, но говорил все равно мало. Да ему и не надо было. Здесь я за него языком работал, как дед и предсказывал. Чую, после такого дня неделю молчать буду.

Семен сел степенно, будто ему не четырнадцать, а все двадцать. Рядом с ним уселись и остальные мои казачата. Я поглядывал на них, но вели они себя достойно. За свою сиротскую команду сегодня, к счастью, краснеть не пришлось.

Разве что Гришата ел так, будто его с утра не кормили и с завтрашнего дня кормить тоже не собирались. Сперва хотел одернуть, потом махнул рукой. Пусть его. Малой еще, а свадьба на то и свадьба, чтобы пузо набить до отказа.

Ванюшка продержался за столом недолго.

Сначала честно сидел. Потом пропал вместе с Машкой, и через некоторое время со двора донесся дикий крик, хлопанье крыльев и злобное кукареканье.

Я выглянул и чуть не сложился пополам от смеха.

Наш Ванюшка с полотенцем в руке кружил по двору вокруг соседского петуха. Тот, красный, злой, как сам шайтан, наскакивал на него, взлетал, бил крыльями и норовил вцепиться в ногу. А Ванька отбивался от него так, будто на него абрек с кинжалом вышел. Машка же, правильно оценив обстановку, забралась на лестницу, прислоненную к сараю, и оттуда давала другу советы, еще и подхихикивала.

— Ты чего с птицей не поделил? — заорал я.

— Он, паразит, на Кузьку пошел! — крикнул Ванюшка. — Вот я ему сейчас покажу!

Петух, будто услышав это, опять кинулся вперед. Пришлось помогать мальцу.

Гулянка тем временем продолжалась. Как гости утолили первый голод, пошли застольные песни, многие выходили танцевать. Мне приходилось отбивать нападки на Сашку с Аленкой и краем глаза еще за порядком следить, особенно когда начиналась оглушительная стрельба в воздух.

И тут углядел, как за столом поднялся урядник Михайлов. Был он из тех людей, которым и трезвому-то слово сложить не всегда легко, а уж после чарки и подавно. Щеки раскраснелись, глаза добрые, слегка мутноватые. Встал, качнулся, оперся ладонью о стол и поднял чарку так, будто собирался говорить длинную речь.

— Ну… это… братцы… — начал он. — За… стало быть… чтоб, значит, как у добрых людей… и чтобы… энто… царю во славу, молодым в радость, а ежели кто противу… так мы… того… не позволим…

Он замолчал, нахмурился и, кажется, сам потерял мысль, которую хотел донести.

Все за столом почтительно ждали.

Михайлов собрался с силами и закончил:

— Ну, за них… и за это… которое… в общем… любо!

Первым заржал Иван Матвеевич, за ним и остальные. А потом все, как по команде, вскинули чарки и заорали:

— Любо, братцы!

Даже урядник просиял, будто именно этого и ждал.

Дальше пошло уже по накатанной.

Старики травили байки. Девки поддевали молодых неженатых парней. Кто-то просил песню. Сидор с гармонью разошелся так, что его едва удалось усадить обратно, когда он уже собрался плясать вместе с инструментом.

Пелагея Ильинична с девчатами расстарались и приготовили риски, кажись больше пяти десятков. Это довольно длинные веточки, обвитые тестом и запечённая затем в печи. Каждая украшена цветами, ленточками и калиной, а большинство было подписано для кого ее приготовили. Все гулянье они стояли на столе, и вот теперь мы с девчатами стали их раздавать гостям. Перед женихом с невестой тоже поставили двойную, особую.

Я продолжал отбивать шутки и нападки, то одного подзывал, то другого унимал. Молодым дарили подарки.

Потом мне вручили каравай и нож, и отвертеться было нельзя. Я резал его сперва родне жениха Каратаевым, потом невестиной стороне, то бишь дедушке, Маше и себе кусочек. Дальше остальным, а кто тянулся за кусочком побольше, того поддевал словом, как и положено. Тут же пошли и шишки, такие маленькие сдобные булочки; бабы уверяли, что это на счастье молодым и на прибыток в доме.

Несколько раз выкрикивали «горько», и Аслан краснел сильнее прежнего, а Алена только смотрела на него чуть насмешливо и терпеливо, будто заранее знала, как все будет.

Под конец я поймал себя на том, что свадьба вошла в ту пору, когда вмешиваться в естественный ее ход уже не надо, только испортишь. Хорошо было, душевно, что уж тут говорить. Сижу среди этого гама, уставший, продымленный, с одеревеневшей после венца рукой, а на душе все равно тепло и радостно за своих близких.

Когда пришла пора молодых провожать, шум только усилился.

Казачки загомонили, девчата захихикали, кто-то еще раз пальнул в воздух, а я повел Аслана с Аленой к его дому, где уже была приготовлена горница. У порога он на миг задержался, глянул на меня и только кивнул.

Слов, чтобы сказать друг другу все нужное, нам в этот раз не понадобилось.

— Иди уж, муж, — сказал я ему. — Дальше без меня управишься.

Он улыбнулся и, кажись, в первый раз за весь день по-настоящему расслабился. Я дождался, пока за молодыми закроется дверь.

Шум понемногу начал расползаться по дворам. Кто-то еще пел, кто-то спорил у калитки, парочка наиболее перебравших гостей уже искали, где бы прилечь. А я вдруг почувствовал, что вымотался сегодня донельзя.

Потому и сел на лавку под навесом рядом с Гаврилой Трофимовичем, который весь вечер был задумчив.

Перед нами стояла бутыль с остатками вина, но мы с атаманом пили горячий чай. Ночь была диво какая теплая. Где-то в темноте фыркали кони, а со двора доносился чей-то пьяный смех.

Дед, присевший рядом, раскурил трубку, выпустил дым и сказал:

— Ну что, дружко, сдюжил.

— Сдюжил, кажись, деда, — вздохнул я. — Сдюжил. Только в следующий раз я чур просто гулять буду.

Строев тихо хмыкнул.

— А ты думал, — сказал он. — Это тебе отдельная наука, не абреков резать, то другое.

Мы немного посидели молча.

Потом дед, глядя в темноту, проговорил:

— Мир, однако, тоже не стоит на месте. Пока мы тут молодых женим, по всей России старый порядок скрипит.

Я покосился на него.

— Это ты про манифест?

— Про него, — кивнул дед. — Мы уже давно со стариками на совете про то толкуем да думаем, куда завернет. Мужикам-то волю дали. Только еще поглядеть надобно, чем та воля обернется.

Гаврила Трофимович отхлебнул чаю, вытер усы и спокойно сказал:

— Теперь мужик свободный, может идти куда хочет. Только сам он нищий в основном и в одиночку ни на что не годен. А если с барином своим поссорился, то, что ему остается? Правильно, пойдет к зажиточному батрачить, коли такой найдется.

— Это если еще дойдет, — буркнул дед. — А то иной сперва бунт подымет. Ему ж, поди, думалось: волю дали, так и землю сейчас в карман положат. А когда скажут, что не все так просто, тут и начнется.

— Уже начинается, — негромко ответил атаман. — До нас пока только слухи доходят, а по губерниям шумит. Там мужик тоже не дурак, быстро смекнул, что на одной бумаге далеко не уедешь, без земли-то. А еще какие-то отрезки, говорят, помещики выдумали.

Я молчал и слушал.

Такие разговоры были мне понятны. Всех сейчас волновало, как эти перемены скажутся на нашей станице и на казаках в целом. Кто придет на поденщину. Кто начнет смотреть на казаков, как на богатых соседей, у которых, по его разумению, лишнее имеется.

— Рабочих рук, может, и прибавится, — сказал дед. — А вот чужого люда возле станиц точно больше станет. И тут уж гляди в оба. Земля у нас общая, станичная. За нее и прежде зубами держались, а теперь и подавно придется.

— Будем держаться и дальше, — коротко бросил атаман.

Еще немного помолчали.

— Вы, коли хотите, посидите еще, а я, пожалуй, спать пойду, — сказал дед и откланялся.

Гаврила Трофимович, задумавшись, еще какое-то время молчал, потом поставил кружку, потер подбородок и будто между делом сказал:

— Кстати, Гриша, любопытную весть мне вчера один знакомый урядник из соседней станицы привез. И она, возможно, тебе интересной будет. Помню просто как со Ставрополя прикатили те чиновники, да все шашку твою с соколом заполучить пытались.

Я сразу подобрался.

— И что за весть?

— Говорит, в Прохладной один горец шашку на торгу сбывал. Да не простую, а с клеймом. Сам урядник в железе понимает не ахти, только божился, что на пяте ворон выбит.

Я покосился на него:

— Ворон, говорите, Гаврила Трофимович?

— Угу. И еще тот горец, со слов урядника, какие-то небылицы про эту шашку сказывал, с чего все торжище над ним потешалось.

Атаман вскоре откланялся, да и я, тоже глянув на темное небо, усеянное яркими звездами, отправился ко сну. Но сна уже не было.

В станице на улицах еще какое-то время слышался смех. Потом, кажись, все затихло. В приоткрытое окно тянуло ночной прохладой и запахом пыли.

Я лежал и смотрел в темноту, думая о шашке с вороном.

Сокол. Медведь. Волк.

Теперь, выходит, еще и ворон.

Если урядник тот не напутал, а горец не брехал с перепугу, то где-то рядом опять всплыло «особенное» оружие. Еще один клинок, который мне не помешало бы заполучить.

Только я прекрасно понимал: за такими новостями слежу не один я. У графа Рубанского, похоже, развернута куда более серьезная и широкая поисковая сеть.

Праздник у Аслана и Алены удался на славу, а у меня, кажись, закончился последний тихий вечер, если его так можно назвать.