Казачонок 1861. Том 6

Глава 17 Свадебный переполох

После того как Петрович поведал мне про нездоровый интерес к «особенному» оружию, мы вернулись в лавку и перешли к делам. Я выложил на прилавок несколько ружей на продажу, да еще пару дульнозарядных пистолей. Трофеи, взятые ночью у Лианозова, лежали в хранилище: сейчас шум поднимется, рыть будут крепко, не стоит гусей дразнить. Оружейник по сходной цене забрал у меня эти железки, а потом я спросил о том, что меня по-настоящему интересовало.

— Игнатий Петрович, а тульские револьверы из мастерской Готлякова у тебя случаем не водятся? Как-то было дело, ты мне продал один такой.

Я достал на прилавок свой старый револьвер, который уже немало мне послужил. Скоро уж год, как в паре с Ремингтоном он выручает меня накоротке.

Он прищурился, улыбнулся и молча полез куда-то под прилавок. Вскоре положил на сукно ровно такой же, прям один в один, как те три, что мы взяли ночью у Лианозова.

Я взял его в руку, покрутил, щелкнул барабаном и только кивнул.

— Оно.

Петрович ухмыльнулся.

— Ты, Григорий, как всегда, за редкостями гоняешься?

— Ну… просто и впрямь удобный ствол. Ежели с собой еще пара снаряженных барабанов, то, почитай, имеешь восемнадцать выстрелов против шести. А тот же Кольт приходится перезаряжать по одному, как отстреляешь барабан, — пожал я плечами. — Мне бы еще шесть штук таких надобно.

— Шесть? — по-настоящему удивился он.

— Угу. Понимаю, что сейчас не имеется, но, может, есть возможность из Тулы привезти?

Он почесал подбородок.

— Попробую. Не обещаю, что быстро будет, но как оказия случится…

— Добре, не горит.

Потом я вспомнил свою мысль и спросил про короткие капсюльные двустволки. На Диком Западе такие зовутся коуч-ганами. На короткой дистанции вещь серьезная: два ствола картечью, считай, жахнут по неприятелю так, что мало не покажется. Да и с перезарядкой проще, все-таки два ствола сразу.

Петрович на это даже усмехнулся.

— Одна такая у меня и правда есть. Потертая, конечно, но крепкая. Остальное, если только заказывать. Штука редкая, сам понимать должен.

Он протянул мне ружье. Легло оно в руку вполне ухватисто. Останется только в деле проверить да решить, кому такие выдавать.

— Вот и закажи еще четыре, ежели подвернется случай.

На том и ударили по рукам. Игнатий Петрович заказу был очень рад. Взяли свинца, пороха, капсюлей и всего, что нужно для учебы на стрельбище. Парни мои только глазами хлопали, осознав, что скоро придется жечь порох до морковного заговенья. Ну а как мне по-другому из них делать профессионалов? Сегодняшняя ночь показала: учеба нужна, и, кажись, ведем мы ее правильно.

Уже ближе к вечеру я отправил парней на постоялый двор, а сам заехал к атаману Горячеводской. Степан Игнатьевич был по уши в делах, так что я не рассиживался, как раньше, бывало. Перекинулись парой слов, он передал мне записку для Строева, пожелал доброй дороги, на том я и откланялся.

На рассвете, когда пришла пора выезжать, постоялый двор Михалыча больше походил на цыганский табор. Закупки Тетеревой, на которые ушло аж сто восемьдесят шесть рублей ассигнациями, на одну телегу Дежневых не влезли. Но Лоскутов выделил еще одну свою и даже об оплате не заикнулся.

Михалыч, глядя на наши сборы, только ухмылялся.

— Ну что, Гриша, — хохотнул он, — снова ты как татарин по Пятигорску прошелся!

— Не, — улыбнулся я, — разве что чутка.

Со Степаном Михайловичем прощались тепло. Пронька помог вывести груженый обоз на дорогу. И когда наш маленький караван выбрался на тракт, я уже думал только о том, как бы поскорее добраться до дома. Но не тут-то было.

На выезде из города, прямо у тракта, нас ждала целая процессия.

Сперва я увидел пролетку Лоскутова, а рядом с ним улыбающуюся Дуняшу. За ними, переступая копытами, стояли десять красавиц: крепконогих, с широкими лбами и живыми глазами. Переминались, фыркали, водили ушами.

Я сразу узнал в них карачаевских кобыл. Молодые, здоровые, видно, уже обученные. О такой породе в наших предгорьях мечтал каждый казак. И тут из-за одной, видно, своей матери, показался жеребенок, совсем еще молодой, годовалый, а может, чуть постарше. Сначала неуверенно потерся о ее бок, потом игриво поскакал, неуклюже переставляя длинные ноги, сделал кружок и вернулся на место.

Я повернул голову и увидел горящие глаза моих мальчишек. Васятка с Гришатой вообще рты разинули при виде этого табуна. Да что там! У меня и самого от такой картины невольно расползлась улыбка на лице.

— Владей, Григорий, — сказал Лоскутов, подойдя ближе. — Деньгами ты бы благодарность с меня никак не взял, а эти лошадки тебе и, — обвел он взглядом мой отряд, — казачатам твоим службу добрую сослужат, помяни мое слово.

На этом наша поездка за покупками закончилась, вышла она, как ни крути, на славу, хоть и с приключениями. Показались первые курени Волынской, и на душе сразу потеплело. Мы вернулись домой.

И въезжали мы туда не абы как, а целым табуном да с двумя гружеными телегами. Мои пацаны ехали с видом победителей, словно из долгого похода вернулись. На дворе уже было двадцать второе мая. Солнце припекало, дорога давно высохла и пылила под колесами и копытами.

Дом есть дом, как ни крути. Хоть долго на месте мне не сидится, а все равно после расставания при виде родной станицы на душе всегда теплеет.

Первыми нас заметили станичные пацаны. Крутились они у крайнего плетня, во что-то играли и спорили, а потом один из них вскинул руку в нашу сторону и как завопит на всю улицу:

— Гляди, едут!

Я сразу разглядел среди этой мелюзги Ваньку Тетерева. Он сперва замер, тараща глаза на наш караван, а потом узнал и рванул к нам со всех ног, размахивая руками.

— Матушка! Мама приехала!

Татьяна Дмитриевна, увидев его, даже подалась вперед на телеге. На усталом лице сразу проступила улыбка. А Ванька уже летел рядом с колесом, подпрыгивал, пытался то за край ухватиться, то до матери дотянуться.

И тут жеребенок, единственный при нашем десятке карачаевских кобыл, вдруг отстал от матери, насторожил уши и, смешно переставляя длинные ноги, двинулся прямо к Ванюшке. Остановился перед ним, шумно потянул воздух, ткнулся мягкими губами сперва в грудь, потом в плечо и принялся обнюхивать мальца.

Ванька от такого внимания мигом перестал скакать и расправил плечи. Да так важно, что мы все чуть не расхохотались. Стоит мелюзга, нос задрал, глаза выпятил, а перед ним тонконогий жеребенок сопит и ушами крутит.

— А это что ж, мой будет? — спросил он меня. — Мой жеребец?

— А губа у тебя не дура, — хмыкнул я, придерживая Звездочку. — С чего это вдруг твой?

Ванька, не моргнув, выпалил:

— А потому что он сам меня выбрал! Я его Кузькой звать стану!

Тут уж заржали все.

И я, и мои парни, и даже Татьяна Дмитриевна на телеге рукой рот прикрыла, чтобы не так заметно было. Семен с Данилой вообще согнулись в седлах. Ленька только головой покачал, но тоже лыбился.

Жеребенок, видать, не понял, с чего такой шум поднялся, шагнул еще ближе и потянулся губами к Ванькиной шапке. Цапнул за край и начал тянуть.

Ванька обалдел, заморгал, руками замахал, но шапку не отдал. Так и стоял, вцепившись в нее обеими руками, а его новый друг продолжал тянуть и фыркать ему прямо в лицо.

На лавке у ближайшего двора захохотали старики. Они там, как всегда, сидели, грелись на солнышке и замечали все лучше других, мышь у них не проскочит.

— Во-во! — крикнул один, хлопнув себя по колену. — Признал за своего!

От этого Ванька еще сильнее вытаращился, но шапку не выпустил. Наконец жеребенок сам отпустил ее, мотнул головой и отскочил в сторону.

Я, сдерживая смех, сказал:

— Смотри, Ванюшка, не позволяй коню так делать.

Он сразу повернулся ко мне.

— Это почему?

— А потому, что один раз попустишь, то другой тоже попробует. А потом весь табун решит, что с тобой можно баловать. И уважать не станут.

Ванька замер, переваривая услышанное. По лицу было видно: сказанное он принял всерьез. Натянул шапку на голову, расправил плечи и глянул на жеребенка уже строгим взглядом.

— Ничего, — пробормотал он. — Я его воспитаю, пущай знает, кто тут главный.

— Вот и добре, — кивнул я. — Сразу видно: хозяин растет.

Жеребенок тем временем снова ткнулся ему в локоть, но уже осторожнее. Ванька не отпрянул. Только гордо задрал подбородок.

Эта картина вышла такой умилительной, что даже дед Игнат, вышедший к воротам нам навстречу, усмехнулся в усы.

Во двор мы въехали уже под общий гам, смех и обычную дорожную суету. С табуном нашим еще предстояло разбираться, но это опосля. Пока привязали весь десяток к плетню. Лишь жеребенок Кузька никак не отлипал от Ванюшки, а тот, похоже, уже решил показать ему всю станицу. Я только и успел заметить, как они двинулись к леднику: Ванька что-то серьезно рассказывал, размахивая руками.

Во дворе снимали поклажу с телег: мешки, тюки, ящики, узлы, свертки. Что-то в дом, что-то в амбар или под навес, чтобы потом без суеты разобрать. Татьяна Дмитриевна распоряжалась и часть закупленного для наших садов оставила на телеге Дежневых, дабы отвезти к себе.

Проня Бурсак, заглянувший на шум, тоже был тут же запряжен в работу и, отдуваясь, таскал поклажу вместе с Семеном и Данилой. Аслан в это время был на службе и в разгрузке не участвовал.

Возничий Лоскутова, которого к нам выделили в дорогу вместе с транспортом, как только мы сгрузили с его телеги последнее, сказал, что Ефим Савельич велел ему завернуть к нашему лавочнику, там чем-то загрузиться, а потом уже обратно.

— Дальше уж сам управлюсь, Григорий, — сказал он.

— Ну, коли так, езжай. Спасибо тебе, Андрей Петрович.

— Бог с тобой, Григорий! Я с Ефимом Савельевичем уже почитай десять годков, Дуняшу еще малой помню. Это тебе спасибо… — почтительно склонил он голову, потом развернул лошадей и укатил со двора, не теряя времени попусту.

Я же, пока остальные возились с поклажей, сбегал к Гавриле Трофимовичу. Передал ему записку от Клюева. Атаман как раз стоял у правления, о чем-то говорил со стариками.

Прочитал письмо быстро, только бровями повел.

— Доехали, стало быть? — спросил он.

— Слава Богу.

Он выслушал меня и велел станичных лошадей вернуть в табун, а новых карачаевок, о которых ему уже успели доложить, пока не держать кучей в одном месте, а развести по дворам, где найдется подходящее место. А там, мол, как разгребусь с делами, надо зайди ко мне, насчет лошадей разговор будет.

Я пожал плечами, обещал вскоре зайти и ушел. Вернувшись, сразу отправил Сему и Данилу отвести переданных нам во временное пользование станичных лошадок.

С новыми кобылами вышло посложнее. Места в одном дворе для них просто не было. Потому и пришлось разводить по разным. Две с жеребенком остались у нас, четыре поместились на отрядной базе, две у Аслана и еще две у Тетеревых.

Тут думать надо и прикидывать. Негоже держать их врозь. Они должны быть в одном месте и желательно под рукой. Идея, как все обустроить, у меня имеется, но этим, думаю, займемся уже после свадьбы Аслана и Алены.

Ванька до самого вечера крутился возле жеребенка Кузьки, прозванного так, с его же легкой руки. Он не просто рядом с ним стоял, а что-то ему втолковывал. И Машка, конечно, тут как тут, не отлипала. Когда Ванька важно объявил, что это теперь его жеребенок, она посмотрела так завистливо, что я сразу понял: скоро явится клянчить и себе такую же «игрушку».

Я расхохотался, когда услышал, как Ванюша грозно выговаривает Кузьке:

— Ты мне гляди, шапки боле не жри. Ты как-никак боевой конь, и тебе это невместно!

Кузька на эти речи только фыркал и тянулся к его рукаву.

Под вечер мы наконец разгреблись с делами и вечеряли всей гурьбой.

«Целый совхоз Прохорова», — усмехнулся я про себя.

А утром началось. Да еще как началось, какой там отдых! Черта с два. Началась авральная подготовка к свадьбе.

Вообще по уму свадьбу чаще играют осенью либо зимой, когда с полем развязались и руки освободились. Сейчас же май, самая живая пора. Но у нас случай особый. И тянуть никак нельзя: Аслану скоро на службу, значит, успеть надо до того, как…

И тут Пелагея Ильинична показала себя во всей красе. Я и раньше знал, что баба она хваткая. Но чтобы настолько, даже не ожидал.

С самого утра она появлялась во дворе как настоящий вихрь. Суеты в ней не было, попусту не голосила. Зато задания раздавала направо и налево, причем каждому выбирала по силам.

— Гриша, сиди и пиши, — скомандовала она мне, едва я успел чай допить. — Раз грамотный, будешь записывать, чего еще надобно.

— Так закупили ж, поди, все, Пелагея Ильинична?

— Все да не все. Пиши давай, не отвлекайся: мука пшеничная — мешок мелкого помолу, яйца… так, это не надо, масло — пять фунтов, пшено сарацинское — тоже, пожалуй, мешок, мед — бочонок малый, сахарная голова — две штуки. Птицы надо бы побольше да поупитаннее прикупить. Еще барашка, коли сыщется. Луку побольше. Свечей восковых. Лент. И…

Казалось, конца этому не будет.

Запрягала она всех, кто подворачивался под руку. Я даже Аслану завидовать начал: мне уже всерьез захотелось сбежать в какой-нибудь разъезд. А то наш бабий отряд под командой Колотовой, а потом и присоединившейся к ней Тетеревой, будто с цепи сорвался.

Но в конце концов мне все же удавалось с боем вырываться из этого безумия на тренировки. Я даже тихонько переговорил с Березиным. И Яков Михалыч стал являться к нам с самым серьезным видом, прикрываясь атаманом, и уводил меня с казачатами на двух, а то и трехчасовую выучку.

Смогли мы и к Турову съездить. Теперь он гонял нас уже вшестером. Аслан, когда выдавалась оказия, приходил к нему и сам, и, по словам обоих, они в основном работали на родовых шашках, раскрывая их силу. Скорости у них, как сказал Туров, уже выходили просто невероятные. Мне, к сожалению, поглядеть на это так и не удалось.

Зато, когда мы сошлись с Семеном Феофановичем в тренировочном бою, я сразу почувствовал, что тот стал быстрее. Может, такой эффект давали занятия с соперником, у которого оружие обладало похожими свойствами. А может, тут было что-то еще. Пока остается только гадать.

Турову я рассказал, что, похоже, Рубанский, сволочь, снова начал рассылать своих эмиссаров, и чего от них ждать, пока непонятно. Главное, что вычислить их до поры довольно трудно. Кто знает, может, соглядатаи его уже и в нашей станице есть. Пока никаких сведений о том, разгадали ли они фальшивую древность, что мы им подкинули, не было. Но думаю, это лишь вопрос времени.

Как-то раз я вернулся и увидел, что Даша с Настей присели на лавочку у сарая передохнуть. Вид у них был такой, будто на них несколько десятин вспахали. Пелагея взялась за всех, чтобы никто, так сказать, не скучал. Тут как раз прибежала Машка и позвала девчат. Эта егоза тоже рвалась помогать и теперь бегала у Колотовой на посылках, разнося распоряжения нашего свадебного генерала.

Ночной налет на чужой дом, стрельба и допросы таких, как Лианозов, то дело, безусловно, опасное. Но все это, пожалуй, куда проще, чем попасть перед свадьбой в поле зрения Пелагеи Ильиничны.

— Григорий, ты никак освободился? — донесся до меня голос, от которого я аж вздрогнул.

«Тьфу ты. Сейчас еще шары надувать заставят», — хохотнул я про себя и пошел к нашей начальнице.

Это я так бурчу, конечно. На деле она все делала грамотно и рассудительно. И вообще на этом примере я разглядел в ней настоящий организаторский талант. Тут мне и пошив справы для моих мальчишек вспомнился. Значит, что-то эдакое в ней и правда есть. И я был ей за это премного благодарен, потому как сам бы наверняка не знал, за что хвататься.

Настроение поднял приезд родни Аслана из станицы Наурской. Приехал его дядька Иван Матвеевич Каратаев, его сын Егор, почитай ровесник Аслана и бабушка Поллинария Георгиевна. Особенно я был рад видеть бабу Полю. Честь и хвала, все-таки путь преодолеть им пришлось не малый, а в таком возрасте не каждый на это решиться.

Она меня отдельно в сторону отвела, и все-таки поинтересовалась судьбой сомовской шашки, когда же я ей сказал, что та останется в роду Сомовых. И теперь ее владельцем будет Александр, то в тот миг мне показалось, что она даже помолодела. Еще поведал, что Саша теперь мне приходиться крестовым братом.

— Спаси Христос, Гриша, — сказала она, вытирая слезы, выступившие от радости.

После этого она обняла меня и поцеловала трижды.

Но, как выяснилось, одними списками, лавками и котлами мои свадебные мучения не ограничивались. В тот же день дед подманил меня к себе. Сидел он в любимом кресле за столом на веранде возле бани, неторопливо набивал трубку и щурился, поглядывая на меня.

— Сядь-ка, Гриша, — сказал он. — Раз уж у Сашки дружкой пойдешь, надо тебя маленько вразумить.

Я сел рядом и только хмыкнул.

— А чего тут вразумлять? Встану возле жениха, в церкви венец подержу, на пиру рядом посижу. Кажись, невелика наука.

Дед так на меня глянул, что я невольно подобрался, он хлопнул себя ладонью по ноге.

— Етишкин корень! Вот потому и надо вразумить. Ты, дурень, думаешь, дружко для красы нужен. А дружко на свадьбе почти как писарь в сотне. Без него вроде и жизнь идет, а порядка нет.

Я невольно усмехнулся.

— Это ты меня сейчас утешил, дедушка.

— А то ж, — фыркнул он. — Слушай и не говори, что прохлопал ушами. Жених на свадьбе, почитай, что подневольный. Его все дергают, всяк на него смотрит, всяк слово вставить хочет. А дружко за него говорит, где надо, выкручивает, коли надобность имеется. С родней невесты ладит, подарки передает. Ну да со мной-то и так все просто, а сам с собой, глядишь, и слад найдешь. Но при выкупе тебе торговаться положено, деньгу держать наготове, чтоб позору не вышло.

Я покосился на него.

— Выходит, я не дружко, а кошелек в сапогах.

— Если б только это, — дед даже усмехнулся в усы. — Еще ты и язык жениха, и глаза его, и руки, коли потребуется.

Он раскурил трубку, выпустил дым и продолжил уже обстоятельнее:

— Когда за невестой поедете, ты впереди смотри, чтобы поезд не растянулся, чтобы кто сдуру не упился раньше времени, чтобы лошадей гости не перепутали, чтобы у чужих ворот не сцепились. Коли уж кулаками махать, то на нашем базу. Подружки невестины тебе дорогу загородят, начнут кочевряжиться, цену ломить. Тут уж ты говори, шути, торгуйся. Где, словом, возьмешь, где и серебром придется.

Я почесал затылок.

— Весело.

— А ты как хотел? — хмыкнул дед. — Дальше больше. В церкви венец над Сашкиной головой держать, конечно, тебе. Руки затекут… а они затекут, мое слово помяни, по себе знаю. Бывал по молодости дружкой, так к концу службы семь потов сошло. На пиру рядом сядешь, за порядком смотри. Кому чарку подать, кого унять, когда молодых поддевать начнут, и это тоже твоя забота. И не просто брехать надобно, а с умом, чтобы развеселить, да никого не обидеть.

— То есть еще и балагуром быть придется?

— Дружкой, дурень, — поправил дед. — Такого балагуром никто не назовет. А чтобы весело было, люди смеялись да радовались за молодых, а не до драки доходило, — это уже твоя забота.

«Тамада, твою дивизию», — подумал я.

— Уснул, чай, Гриня! — ткнул меня дед. И как всегда своим стариковским прохоровским тычком, от которого потом вдохнуть непросто.

— Ну, деда, опять? — прохрипел я.

Выходило, определили меня не в почетные свидетели, а на целую отдельную повинность. И ведь не отвертишься. Сам бы на месте Аслана другого дружки не взял: кто у него ближе и роднее меня здесь?

Дед будто мои мысли прочитал.

— Плохой дружко, Гриша, и примета дурная. На это у нас люди глядят. Коли он, мямля, дурак или пьяница, то потом годами помнят. Мол, с самой свадьбы все криво пошло. А потому дружко бери такого, чтоб за своего стоял крепко, обычаи знал и не робел.

Он помолчал, потом ткнул в меня чубуком.

— А ты у Сашки тут первый человек. И язык у тебя живой. Когда надо насмешишь, и осадишь. Так что не кривись, справишься.

Я глянул на него и невольно улыбнулся шире.

— Слушаю тебя и понимаю, дедушка: свадьба — это не гулянка, а целая военная операция.

— А ты думал, — довольно хмыкнул он. — Только тут вместо пальбы песни, вместо крови ленты красные, а вместо злых абреков — жених да невеста.

На этом месте я все же расхохотался. Дед тоже заулыбался, хоть и пытался держать серьезный вид.

— Смейся, смейся, — проворчал он. — Завтра с утра не до смеха будет. Но главное ты понял: за Сашкой гляди, на людей смотри. Молодых от дурного слова и косого глаза прикрывай. И помни: когда жениха дразнят, дружко молчать не должен.

— Да понял я, — кивнул ему. — Не подведу.

— Вот и добре.

Он затянулся еще раз и уже спокойнее добавил:

— А Сашке с тобой повезло. И тебе с ним тоже. Держитесь друг друга, Гришка.

Слова деда задели во мне что-то важное. Я вздохнул и отвел взгляд на дом, где шум и гам подготовительного процесса не стихал, а, казалось, только набирал силу.

К вечеру наш двор напоминал небольшой военный лагерь.

Под навесом тянули столы и широкие лавки. У стены громоздились кадушки, корзины и мешки неведомо с чем. Возле летней печи хлопотали бабы, вытаскивая противни. Оттуда тянуло хлебом, печеным мясом, луком, тестом и чем-то сладким, медовым.

Отдельно Пелагея Ильинична следила за караваем. Его, по старому обычаю, сажали в печь не абы кто, а муж с женой, живущие ладно. Подносили к устью трижды, и каждый раз те, переглянувшись, целовались под смешки баб. А в сам каравай затем втыкали две ровные восковые свечки, на жениха и невесту.

У ворот то и дело кто-то появлялся. Один принес еще посуду. Другой приволок связку хвороста. Третий сунулся с советом и был немедленно послан Пелагеей Ильиничной в очень правильное место, находящееся чуть пониже спины.

Она и Татьяна Дмитриевна в тот вечер правили всем этим бедламом так уверенно, будто не свадьбу собирали, а целый полк в поход снабжали.

Дашка с Настей крутились без продыху: то воду несли, то полотенца, то к Аленке в дом, то обратно. Машка мелькала везде сразу, как маленький ураган в юбке, но всегда при деле. То к стряпне сунется, то к лошадям, то в горницу, где невесту готовили.

К вечеру девки у нашего дома не просто суетились, а справляли свое бабье дело: дошивали платки, перевязывали подарки для жениха и его родни. Потом Дашка с Настей и еще две соседки понесли это добро к Аслану не прямо, а кружным путем, как водится. Вернулись довольные: женихова сторона в лице Каратаевых видать отдарилась честь по чести.

Дед сидел в стороне, на своем любимом месте, курил мягкий табачок, что я ему в достатке привез из закромов Лианозова, и смотрел на эту круговерть словно немного свысока.

Человек жизнь повидал, навоевался, наработался, детей поднял. Прошлым летом страшную потерю пережил. А теперь, кажись, сама жизнь дала ему новый виток.

Мы же увели жениха на нашу базу, где нынче женского полу не наблюдалось. Пьянки никакой не было. Разве что Сидор приволок небольшой бочонок холодного легкого пива. Но и своим хлопцам, и себе я отмерил по полкружки, чтобы исключительно попробовать. Потом перешли на отличный узвар. Еще пришли Проша Бурсак, Березин Яков, Мирон-плотник да новые сослуживцы Аслана, ну и конечно же родственники из Наурской, дядька Каратаевы Иван Матвеевич и брать двоюродный Егор.

Аслан сидел среди нас вроде бы спокойно, но все равно видно было, что переживает.

Семен это тоже заметил и тут же начал:

— Ну что, Саша, не поздно еще одуматься. С утра скажем, мол, жених за кордон срочно выбыл.

Аслан только усмехнулся, но уши у него слегка покраснели.

— Поздно, Сема, поздно. Да и родня невесты такого не поймет. — улыбнулся я.

Все дружно захохотали.

Яков тут же подхватил:

— Гляди, Гриша, завтра подружки невестины тебе язык-то укоротят.

— Не дождутся, — сказал я. — Я с самого утра настроюсь почище, чем к боевому выходу. Так что все будет путем.

— Во-во, — хмыкнул Даня. — Так и надо, Гриша.

Аслан покосился на меня и тихо сказал:

— Ты уж меня завтра не бросай, брат.

— Не переживай, братишка, — ответил я. — Все будет хорошо.

Посидели еще немного, а потом Сидор, чем меня немало удивил, затянул песню. Ее подхватили Михалыч, Проня, отец и сын Каратаевы, а за ними и мои казачата:

Шел милый по бережку,

Шел милый по крутому —

Тереком-рекою:

Ой, переход милый искал —

Переход милый искал.

Шапочка пуховая,

Черкесочка новая

На нем — белевая

(Ой) перволучшаго сукна.

Нашел милый жердочку,

Нашел милый тонкую

Ее над водою

И вдоль по жердочке пошел.

Жердочка сломалася,

Шапочка свалилася

С его русых волос,

С его буйной головы.

Увидала девица,

Увидала красная

Его из окошка,

Из высокого терема.

Брала ведра девица,

Брала коромыслица,

Ко реке сбежала,

Парню помощь подала.

Ах ты, мой казаченька,

Ах ты, мой молоденький,

Я в тебя влюбилась,

Выйду замуж за тебя.

Выходила девица,

Выходила красная

За доброго молодца,

Вышла замуж за него.