Казачонок 1861. Том 6

Глава 7 Из дыма и пламени

В лицо сразу ударил поток горячего воздуха, вырывавшегося из лаза наружу. Хорошо еще, что здесь сено не было навалено. Похоже, у этой стены оставался пустой карман, иначе я бы в дыру и не протиснулся.

За спиной, перекрывая треск огня и бабий вой во дворе, донесся отчаянный крик:

— Митька! Полюшка!

Внутри стоял нарастающий гул, особенно в дальнем от меня углу. Пламя быстро расходилось в стороны, пожирая остатки сена. Спасало только одно: скотина Клочковых за зиму почти все подъела. Будь сеновал набит по маковку, лезть бы сюда было чистое самоубийство.

Главную опасность сейчас представляла крыша. По моим прикидкам, ей оставалось недолго. Перегорят балки и все, пишите письма мелким почерком.

Видимость была отвратительная, чуть дальше вытянутой руки. Дым щипал глаза, мокрый платок на лице уже нагрелся и скоро должен был высохнуть к чертям.

— Митька! Поля! — крикнул я. — Эй! Голос подайте!

Я опустился на брюхо и пополз вдоль стены. Наверху продохнуть было вовсе нечем, внизу еще хоть как-то удавалось хватануть воздуха. Что-то горячее шлепнулось сверху на спину и обожгло, но я только дернул плечом и пополз дальше.

— Митька! Полюшка! — крикнул я снова.

На этот раз отозвались слева. Сперва донесся тонкий всхлип. Потом сиплый детский кашель.

Я сразу рванул туда, почти не разбирая, куда ползу. Дети забились в низкую щель между стеной и каким-то деревянным ящиком, который по счастливой случайности еще не объяло огнем. У самой земли сохранился карман воздуха.

Митька лежал на боку и обеими руками прижимал к себе сестренку. Полюшка уже не плакала, только сипела.

— Ну все, малые, тихо, — проговорил я, сам едва узнавая свой голос. — Сейчас выбираться будем.

Митька таращился на меня мутными глазами и, похоже, соображал уже туго. Я встряхнул его за плечо.

— Слышь меня, Митька? Поля? Не спать. Сейчас ползем назад, к лазу. По низу ползем, нос к земле жмем. Понял?

Мальчишка закашлялся и вроде кивнул.

Полюшка почти не шевелилась, только крепко вцепилась в его рубаху. Дело худо, времени почти не осталось. Я вытащил из хранилища моток веревки, быстро сделал две петли, обвязал детей под мышками, а середину прихватил к своему поясу. На случай, если в дыму потеряемся.

— Пора, — прохрипел я. — Ежели выбьешься из сил, Митька, я тебя потяну. Но ты все равно сам ползи, сколько сможешь.

Я подхватил Полюшку на руки.

— Поля, терпи, девонька. Скоро выберемся, — сказал ей на ухо.

Она ничего не ответила, только сипло втянула воздух.

Дыму стало еще больше, так что назад я двигался почти на ощупь. Правой рукой шарил впереди, левой прижимал к себе девочку. Митька полз следом, веревка то и дело натягивалась, и я подтаскивал его за собой.

Сверху опять посыпалось что-то горячее. На шею, за шиворот, на спину. Гул огня над головой все нарастал. Я прекрасно понимал, что в любой миг вся эта хибара может сесть, как карточный домик. Потому и не останавливался.

Лаз уже должен был быть близко. По моим прикидкам, шага три, ну, может, четыре. Но в дыму я его не видел, только бы не промахнуться.

Позади заскулил Митька. Я подтянул его ближе за веревку. Похоже, пацан уже выдыхался.

— Тихо! — рявкнул я, сам заходясь в кашле. — Надо, Митя! Надо ползти!

Он закашлялся еще сильнее.

Черт побери. Прямо у самого лаза горело что-то деревянное, то ли отвалившаяся доска, то ли балка. Ясно было одно: нам выход она перегородила.

Не до конспирации уже было. Я подполз вплотную, дотянулся до горящей деревяхи и, на миг прикоснувшись, убрал ее в хранилище. Ладонь обожгло огнем, в глазах потемнело, но зато проход сразу освободился.

— Все, малые, еще чуть-чуть! — прохрипел я.

И в этот момент что-то зашипело, а вокруг лаза все заволокло паром и дымом. Стало ясно: снаружи уже льют воду на стену.

— Здесь! Тут они!

— Воды!

— Давай, давай!

Я пополз дальше. Лаз будто стал уже прежнего, а может, мне это с перепугу показалось. Протолкнул Полюшку вперед головой, вытолкал наружу. Ее тут же подхватили и выдернули.

— Девка! Живая! Осторожно! — заорал кто-то снаружи.

Потом я подтянул к себе Митьку. Он, похоже, еще за что-то зацепился, но я все-таки выволок его к себе. Глаза у пацана были уже стеклянные, сам он почти не соображал.

Подтащил его к лазу, стал проталкивать. И его тоже тут же выдернули. Послышались возбужденные голоса, бабий плач.

Я сунулся следом и уже вытащил голову. Почувствовал, как кто-то тянет за веревку, которой я был связан с Митькой. Успел сделать два жадных вдоха условно свежего воздуха, и в этот миг сверху что-то глухо зашумело.

— Крыша! Крыша валится! — донесся мужской крик. — Тащи Гришку быстрее!

Я уже почти выбрался, но откуда-то сверху пришел тяжелый удар. По голове или по спине, того не понял. Ясно было только одно: после него я сразу провалился в темноту.

— Ну что? Как Григорий? — донесся откуда-то сбоку голос Гаврилы Трофимовича.

— Жить будет, — проворчал дед. — Только вот отчего ему, атаман, вечно неймется? Казалось бы, все уже вроде налаживается. Живи да радуйся. Вон, Аленку скоро замуж отдавать, яблоки растить, к службе готовиться потихоньку. Так нет. Этому все мало. Будто сам себе на задницу приключения ищет. И откуда в нем такое?

— Ну что сказать, Игнат Ерофеевич, — отозвался Строев. — Тут я с тобой согласен. Внучек твой и вправду будто притягивает это все к себе. Но и скажу по совести: не полезь он тогда в тот лаз, Митька с Полюшкой так бы и сгорели на сеновале. Там отверстие было такое, что и Гришка-то еле протиснулся. Взрослый бы вовсе не влез. Да и когда он во двор влетел, рядом одни бабы да старики крутились. Некому было в огонь сигать, окромя него. Вот он и решился.

Я попытался открыть глаза. Передо мной тут же поплыл знакомый потолок.

«Ага, — подумал я, — уже бывало».

Летом, после стычки, когда меня вырубило, картина была примерно та же. Тогда Лещинский меня все-таки подранил, а потом я еще и башкой приложился, когда падал. Сейчас вышло почти так же, только причина другая, и по мне в этот раз никто не стрелял.

Я проморгался. Голова закружилась, но уже терпимо.

— О.… — только и выдавил я хрипло.

Дед с атаманом сразу повернулись ко мне.

— Очнулся, сорвиголова, — буркнул старик. — Ну и напужал же ты нас.

Гаврила Трофимович усмехнулся в усы.

— Слава Богу, а то мы уж заскучать успели, Гриша.

Я хотел было улыбнуться, но в висках сразу прострелило.

— Дети? — спросил я шепотом.

— Живы, — без паузы ответил атаман. — И Митька, и Полюшка. Откашлялись, отплевались, страху на всю жизнь набрались, но живы. Благодаря тебе.

Я выдохнул и на миг прикрыл глаза. Значит, не зря полез, значит, успел.

— А со мной что? — спросил я.

— С тобой? — буркнул дед. — А чего дураку сделается?

Я попробовал приподняться на локтях.

— Лежи! — сразу рявкнул дед, прижимая меня обратно к подушке. — Не дергайся. Тебя балкой приложило, мало тебе? Доктор велел: как очнешься, то три дня чтобы даже не думал вставать.

— Сильно? — спросил я, морщась.

— По голове вскользь досталось, по спине тоже, — ответил уже Гаврила Трофимович. — Ты почти весь вылез уже, тебя Сидор за руки тянул, тут крыша и села.

— А Сидор как?

— Да живой, не причитай, — отмахнулся атаман. — И ему, конечно, досталось, но он бугай здоровый. Башкой помотал, пошатался малость, да до дома на своих двоих дошел. А тебе прилетело крепче.

— Не пугай мальца, — буркнул дед.

— А чего его пугать, коли и так все понятно, — вздохнул Строев. — Ты хоть и дурень, Гриша, как есть говорю. Но не полезь ты туда, то сгорели бы детки Клочковых.

Я провел языком по губам, во рту было сухо.

— Пить…

— Вот старый пень! — хлопнул дед себя по ноге и поднес к моим губам кружку с водой.

Я выпил почти залпом. И только тогда заметил, что правая ладонь у меня вся перемотана, а сквозь повязку проступают желтоватые пятна мази.

— Это я что, балку ту все-таки потрогал? — спросил я.

— А то, — фыркнул дед. — Ладонь подпалило, пальцы тоже. На шее справа прихватило, на лопатке, да бок чутка зацепило. Ну и волосья на затылке. Еще и шишку тебе на память эта балка оставила такую, что любо-дорого.

— Красавец, как уж есть, — вставил атаман.

— Вожжами бы тебя еще отходить, — проворчал дед.

Я только перевел взгляд с одного на другого.

— А чего вы, собственно, ругаетесь? — спросил я. — Некому там было лезть. Я это еще во дворе понял. Промедли минуту-другую и все. Как бы я потом их матери в глаза смотрел, зная, что мог спасти, да слабину дал? Медлить там никак нельзя было.

Оба на миг замолчали. Первым кивнул Строев.

— Это верно. Когда ты туда полез, во дворе, кроме баб, старика да мальца, никого толком и не было. Казаки подбежали чутка позже, уже с водой. Так что тут ты прав.

Дед недовольно дернул щекой, но спорить не стал.

Потом они коротко обрисовали, что было дальше. Вытаскивал меня из лаза Сидор, он первым вцепился мне в руки и тоже схлопотал, но отделался сильными ушибами. Меня прямо там, во дворе, окатили водой, потом на руках отнесли домой. Доктор прощупал голову, ожоги смазал какой-то мазью на барсучьем жиру и велел лежать пластом.

Клочкова Агния заходила уже несколько раз, справлялась. Муж ее, Иван, сейчас на полевой службе, а дома в его отсутствие такое приключилось. Полюшка сперва сознание потеряла, но уже дома очнулась и теперь приходила в себя. Митька дыму нахватался, но уже вроде по двору начинал ходить. О пожаре и о том, кто вытащил детей, судачила вся Волынская.

Потом появилась Аленка с Машкой и обе закрутились вокруг меня. Алена поправляла постель, подавала воду, проверяла, нет ли жара. Машка же прижималась ко мне и тараторила без умолку, будто боялась, что, если замолчит, я опять провалюсь куда-то в беспамятство.

Следом заглянул Аслан. По лицу его было видно: успел и он за меня попереживать. Пожурил, конечно, но быстро перешел к делу.

Сказал, что писарь протокол казачьего круга выправил как положено и выписку с решением уже поутру в полк отправили. Так что послезавтра Александр Сомов должен явиться в учебную сотню. Гонять его там станут вместе с парнями от семнадцати до двадцати лет. Он хоть и постарше некоторых будет, но науку эту все равно осваивать надо.

Еще писарь передал, что Аслана несколько раз отправят в разъезды с опытными казаками и на пикеты поставят, чтобы до выхода на полевую службу он хотя бы основы успел ухватить.

Я выслушал это все и понял: тянуть больше нельзя. Времени и без того в обрез.

— Аслан, — окликнул я его, когда он уже собрался уходить. — Вечером позови Дежневых и сам с ними зайди ко мне. Всех троих жду. Дело у меня к вам есть.

— Добре! Придем, — коротко ответил он.

Заходили и другие, справлялись о моем здоровье, так что к вечеру я даже устал от такой заботы. Но наконец в доме стихло.

Я еще раз осмотрел себя и понял, что дед ничего не преувеличил. Правая ладонь была перебинтована. Через плечо и дальше на спину тянулась широкая повязка. Шею справа тоже обмотали тряпицей, бок неприятно тянуло. Под повязкой на затылке я нащупал здоровенную шишку. Волосы там и вправду подпалило, и запах от меня шел тот еще. Даже мазь, притирки и постоянное проветривание не особенно спасали. В баню надо будет, как только это все хоть немного подживет.

Оставалось надеяться только на мою регенерацию, что досталась мне при появлении в этом мире. Впрочем, по аппетиту я довольно быстро понял: работает, родимая. Есть хотелось зверски.

Сначала мне принесли хлеба с молоком. Я смел все в один присест и попросил каши. Потом еще хлеба. Аленка только и успевала бегать туда-сюда, но не бурчала. Видать, хорошо помнила, как я в себя приходил после огнестрельного ранения.

Одно я уяснил точно: на кашах моя регенерация, если и работала, то слишком уж медленно. Организм требовал мяса и животных жиров.

Хоть пост и шел, мне, как болезному, мясного съесть было не зазорно. Потому я и попросил Аленку сварить мне холодца, да побольше. И еще просто мяса потушить с овощами.

К вечеру в комнату заглянули Семен с Данилой.

— Здорово вечерял, Григорий! — первым подал голос Сема.

— Гляжу, не то, чтобы и обгорел шибко, — тут же усмехнулся Даня.

— Слава Богу, шутите все, братцы-кролики, — хмыкнул я. — А я потом вас голой задницей костер тушить попрошу — вот тогда и погляжу, как шутить станете. Саша, чего в дверях встал, как не родной? Заходи давай.

Он усмехнулся краем рта и шагнул внутрь. Было видно, что и ему любопытно, зачем я их всех вот так собрал на ночь глядя. Данила тем временем вертел головой по сторонам и едва сдерживался, чтобы не отпустить еще какую-нибудь шуточку.

— Садитесь, братцы-кролики, — сказал я. — Сразу к делу перейдем, пока мне опять есть не приспичило.

Они расселись и уставились на меня.

— Хотел я вас, братцы, сам с одним человеком свести, — начал я. — Да вот как оно все обернулось. Собирался отвезти вас к Семену Феофановичу Турову, чтобы вместе со мной учиться шашку в руках держать. А вместо этого сам лежу пластом и встать толком не могу.

Семен с Данилой сразу подались вперед.

— Я с Семеном Феофановичем уже договорился, — продолжил я. — Будет он вас учить. Сначала, конечно, поглядит, что вы из себя представляете, а дальше — если талант к делу есть — станет гонять, как меня. Всех троих, думаю, сперва вместе посмотрит, а там уже сам решит, кого и как дальше вести. Он мастер, ему и карты в руки.

Я перевел взгляд на Аслана.

— Тебе, Саша, это особенно важно. Послезавтра тебя забирают в учебную сотню. Не знаю, как там тебя гонять станут и сколько свободного времени останется, но на это дело его все равно придется находить.

Он коротко кивнул.

— Понял.

— А вы, братцы Дежневы, — перевел я взгляд на них, — к этой науке тоже серьезно отнеситесь. А я как в себя приду, так и проверю, слушали ли вы Феофановича али нет.

Семка выпрямился.

— Не подведем, Гриша.

— Ну гляди, — хмыкнул я. — Учебы в ближайшие годы вам еще много предстоит, коли решили воинами быть, а не только ремеслом жить. Я уже говорил и еще раз повторю: мирная жизнь, может, вам когда-нибудь и выйдет, да не скоро. Так что подумайте хорошенько, пока не поздно, может, вам и обычной службы за глаза, а все, что я вам предлагаю, лишнее. Решать будете только вы. Но с решением тем долго не тяните. Назад дороги уже не будет.

Оба брата посерьезнели. Даня даже шутить перестал.

— И еще, — сказал я. — По жилью вашему. Аслан скоро Алену в жены возьмет и, скорее всего, в свой курень переберется, — я глянул на Аслана и дождался его короткого кивка. — Правда, ненадолго. Через пару месяцев его на полевую службу отправят, и дома его долго не будет. Выходит, Аленка с Машкой почти одни останутся.

Я помолчал и продолжил уже более деловым тоном:

— Первый вариант — жить пока у них, если и Аслан, и Аленка не против. Так и веселее всем будет, и с хозяйством легче.

— Второй — поселить вас в том курене, где мы станем потихоньку сирот для нашего отряда собирать. Там же и Даше место найдется, ежели захочет. По хозяйству помогать станет, да и копеечку заработает. Все равно при десяти, а то и пятнадцати хлопцах понадобится кому стряпать да стирать.

— Ну а третий — просить атамана выделить вашей семье отдельный пустой дом. Думаю, не откажет. Тем более раз вы теперь официально к делу нашему приставлены и науке воинской учиться станете.

Семен почесал затылок.

— Гриша, мы уже решили и назад слова забирать не собираемся. С тобой мы в этом отряде хотим быть, даже и не думай. А по жилью, да… тут подумать надо.

— Ну вот и подумайте, — сказал я. — Только шибко не тяните. С Аленой поговорите, с Дашей. Все надо по уму решить.

— Добре! — почти хором отозвались братья.

— Значит так, — подвел я итог. — Мне дед несколько дней точно вставать не даст. Да и сам чувствую, что бегать сейчас не стоит. Потому поедете к Турову без меня. Он вас и так ждет. Доберетесь, познакомитесь, расскажете про пожар этот чертов.

— А он нас примет? — осторожно спросил Семка.

— Примет, — уверенно ответил я. — Я с ним обо всем уже условился.

Аслан задумчиво потер подбородок, потом просто кивнул.

— Добре. Значит, завтра поутру и поедем.

— Вот и поезжайте, — сказал я.

И в этот самый миг я понял, что снова зверски хочу есть. Так скрутило, что живот у меня выдал руладу, что услышали все трое.

Дверь тут же приоткрылась, и в комнату сунулась Аленка.

— Ну что, наговорились? — спросила она. — Гриша, тебе бы передохнуть уже.

— А лучше бы поснедать чего, — честно ответил я.

Она закатила глаза и не удержалась от улыбки.

— Жди, скоро будет.

Принесла она мне большую тарелку каши с мясом, которую специально для меня и готовила. Остальным в пост такое было никак невместно.

Семка поднялся первым.

— Мы тогда пойдем, Гриша, съездим, а потом все тебе обскажем.

— Ступайте, хлопцы. Бог в помощь, — кивнул я.

— Спаси Христос, Гриша, — перекрестил меня Даня. — Поправляйся давай.

— Идите уже, — улыбнулся я.

Три дня я отлежал от звонка до звонка. По правде говоря, подняться мог уже и вчера, но такой мне со всех сторон устроили надзор, что решил судьбу за хвост не дергать. Да и в кои-то веки можно было просто спокойно поваляться.

Сегодня была суббота, 4 мая 1861 года. Завтра — светлый праздник Пасхи.

За последние дни весна еще сильнее расправила плечи. Солнце уже грело почти по-летнему. Яблони белели цветом, пчелы сновали туда-сюда, а чистое небо радовало глаз.

Я вышел во двор после завтрака и сперва просто постоял, подышал, огляделся. После трех дней лежки в постели это было первым желанием. Спина еще тянула, бок слегка ныл, а правая ладонь под повязкой то и дело напоминала о себе, если что не так ухватишь. Но в целом жить можно.

Для начала сделал легкую разминку. Когда понял, что голова не кружится, взялся за шашки. Кисти еще полностью не отошли от ожогов, но руки уже соскучились по движению. Несколько простых связок я все-таки отработал. Медленно, с остановками, больше следя за шагом и корпусом, чем за руками.

За эти три дня Аслан с Дежневыми, как и было уговорено, уже начали ездить к Семену Феофановичу. Сема с Даней вернулись после первой же поездки вымотанные донельзя, зато глаза у обоих горели. Семка взахлеб рассказывал, как Феофанович гонял их по двору. Даня, ухмыляясь, говорил, что у него после занятий ноги отнимались и руки ходуном ходили. Но по довольной морде было видно: ему это все по душе. Аслан держался сдержаннее и только улыбался, глядя на мальчишек.

Я уже собирался заканчивать, когда калитка скрипнула.

Во двор вошла старушка Павла Клочкова. В руках она несла корзинку, прикрытую рушником. Рядом с ней Митька и Полюшка. Оба умытые, нарядные, будто на праздник собрались. Митька вышагивал победителем, а Полюшка семенила рядом, цепляясь за бабкин подол.

Я опустил шашки и положил их на лавку.

— Здорово дневали, Павла Евдокимовна!

— Слава Богу, Гришенька, — сказала старушка и, к моему полному смущению, вдруг так низко мне поклонилась, что я едва не кинулся ее поднимать. — Спаси тебя Христос, родной. За деток наших.

Митька тоже неловко согнулся следом. Полюшка, глядя на него, попыталась повторить и чуть не запнулась.

— Да будет вам, Павла Евдокимовна, — пробормотал я, чувствуя себя крайне неловко. — Чего вы, право слово.

— Есть чего, — ответила старушка и вытерла глаза краем платка. — Ежели б ты тогда не прыгнул в огонь, как есть сгорели бы… Мы теперь за тебя до смерти Бога молить станем.

Она протянула мне корзинку.

— Вот, пирогов напекла с капустой. Отведай.

Запах от выпечки шел такой, что живот предательски заурчал.

— Спаси Христос, — сказал я. — Только вы и вправду зря…

— Не зря, — вдруг подал голос Митька. — Я ж говорил, баб, что Григорий живее всех живых будет.

Я покосился на него.

— А ты, герой, я гляжу, совсем оклемался.

— А то, — шмыгнул он носом. — Теперь в сеновал больше не полезу.

— Вот и добре, — улыбнулся я.

Полюшка все это время молчала, глядя на меня своими большими глазами. Потом собралась с духом, сделала шажок вперед и сказала так серьезно, будто клятву давала:

— А я все равно за тебя, Гриша, замуж пойду. Как вырасту. Ты токмо дождись меня!

Я аж поперхнулся.

Павла Евдокимовна всплеснула руками.

— Поля! Да ты чего несешь-то, бесстыжая!

Полюшка тут же спряталась за бабкины юбки, но поздно. Машка, стоявшая на крыльце, все услышала и теперь хохотала так, что за живот держалась. Митька сморщился и пробурчал:

— Ну вот. Опять началось.

Я только рукой махнул и невольно улыбнулся.

С этим они и ушли. Павла Евдокимовна еще раз перекрестила меня на прощание, Митька важно кивнул, а Полюшка, прячась за бабкой, все выглядывала из-за подола и улыбалась.

После их ухода настроение у меня стало на диво легкое. Даже спина, казалось, ныла уже не так сильно. Я отнес пироги в дом, выслушал от Аленки целую лекцию о том, что рано мне еще шашками махать, и сел снедать с дедом и остальными.

После обеда я устроился отдыхать с чашкой узвара в кресле-качалке возле бани.

— Здорово дневал, Гриша.

У ворот стоял Яков Березин. И не один — с ним были еще трое.

— Слава Богу, Яков Михалыч, — ответил я, поднимаясь. — Проходите, гости дорогие.

Глядя на делегацию, я только глубоко вздохнул. Похоже, мой вынужденный больничный на этом окончательно закончился.