Казачонок 1861. Том 6

Глава 5 Вербное воскресение

— Ну что, Аслан… тьфу ты, Александр, все ли понял? — спросил Гаврила Трофимович.

Мы в очередной раз сидели у Строева в кабинете. Порой ловлю себя на мысли, что не худо бы уже и коморку себе тут у него просить, чтобы лишний раз ноги не бить. А то, ей-Богу, зачастил я сюда.

Но сегодня дело и правда важное, оттого и волнительное. Больше всего, конечно, для моего друга джигита, но и мне за него переживать приходилось.

На завтра, 28 апреля 1861 года, было назначен сбор казачьего круга. Атаман приурочил это дело к Вербному воскресенью: после обедни все станичники потянутся на площадь. Понятно, собираются казаки не ради одного вопроса, принимать ли Александра Сомова в станичное общество, ну и в Войско соответственно? Дел для круга всегда хватает. Это, как ни крути, главный совещательный орган. Но событие это как ни крути очень важное и редкое.

Вот сегодня Гаврила Трофимович и позвал нас, чтобы дать свои, по его мнению, ценные указания. Он Аслана за последнее время уже успел понять, сам поддерживает принятие джигита в Терское казачье войско. Да и из округа пришло подтверждение: согласие записать его в реестр строевых казаков на руках.

Но последнее слово все равно за станичниками. Что общество скажет, так тому и быть. Не примут нового казака, то в Пятигорске, ничего не смогут сделать. Разве что предложат переехать в другую станицу и там зарабатывать уважение сначала, а уж потом выносить вопрос на круг.

Со старейшинами, по словам атамана, он уже поговорил. Обычно их в районе десяти, в зависимости от величины станицы. Выборных стариков, из самых уважаемых казаков тоже кругом избирают. У нас в Волынской их было раньше было пятеро.

Теперь же осталось трое: этой зимой Пантелей Антипович и Ефим Сидорович ушли в небесные станицы… годы свое берут, невзирая на почет и уважение. Дай им Господи по молитвам нашим Вечный Покой!

Помню, как они прошлым летом часто сидели на лавочке возле правления: дымили, рядили о разных станичных делах. В январе этом одного Господь прибрал, другого, в марте месяце.

— Понял, Гаврила Трофимович, — ответил Аслан. — Все сделаю, как вы советуете. Благодарствую за науку.

— Вот и добре. Ступайте, хлопцы, — кивнул атаман. — А завтра увидимся. Даст Бог и все пройдет как надо.

— Спаси Христос, атаман, — сказал я и поднялся.

Утро выдалось по-настоящему солнечным. Лето, похоже, уже семимильными шагами наступает. Скоро будем с тоской вспоминать прохладу. Вот так человек устроен: зимой ждет лета, а летом осени.

А я сегодня по-настоящему наслаждался этой погодой, умываясь из трубы, что питает наш ручей. Мы давно уже запустили водозабор, сняли щиты, прикрывающие канаву, проверили, как трубы зиму пережили, да и обратно их вернули.

Хорошо, что осенью воду из труб спустили. Морозы-то были приличные, и останься там вода, то разорвало бы их к черту. А так — все цело, и слава Богу.

Холодная вода с утра помогла окончательно проснуться. Повернулся на оклик от калитки.

— Здорово ночевал, Григорий! — в мою сторону двигался с широкой улыбкой довольный Сема, а Даня маячил за его спиной. — Мы сегодня побежим?

— А то, как же, — подмигнул я. — Только сегодня тренировка укороченная. Надо по-быстрому управиться, чтобы потом успеть собраться. — Я хлопнул по плечу Аслана, стоявшего рядом.

— Переживаешь, Александр? — спросил его Сема.

Аслан только пожал плечами, но по нему видно было с утра, напряжен джигит.

— А Прохоровы сегодня побегут или до вечера плескаться у своей трубы станете? — раздался от плетня чуть басовитый голос Проньки Бурсака.

— Уже бежим, Проша, — ответил я. — Да только за тобой теперь не каждый конь угнаться может. Больно ты наловчился, чертяка.

Дежневы с Асланом захохотали, Проня махнул рукой, широко улыбнулся и сорвался с места. Словно жеребец ретивый, он стал набирать скорость.

Мы, не сговариваясь, рванули следом. Малый круг пробежали на одном дыхании: по улице, мимо плетней и дворов, потом свернули обратно к нашему дому, там на турник. Подтянулись по-быстрому кто сколько смог и разошлись, умываться да переодеться.

В церковь вышли, и у всех было, в разной степени, какое-то внутреннее напряжение. У кого-то поменьше, у кого-то побольше.

Алена несла несколько аккуратных пучков вербы, каждый был перевязан шпагатом. До Тетеревых дошли быстро, а те уже ждали нас у ворот. Ваня, на удивление, не балагурил. Его тут же за руку подхватила Машка, которая тоже сегодня подозрительно была спокойна. Я даже у Аленки спросил, не приболела ли девчонка, но нет, все в порядке.

Сюда же подошли и Дежневы. У Семы с сестрой тоже верба в руках. Даша, увидев нас, улыбнулась, поправила платок, прижала веточки к груди и перекрестилась, когда прозвучал первый удар колокола.

Народ в этот день выглядел нарядно, и на фоне недавнего зимнего времени чувствовалось это особенно. Тяжелая теплая одежда перекочевала в сундуки до следующей зимы. Казаки в черкесках, казачки в распашных платьях, отличались разве что цветами да узорами. На головах платки разномастные, нарядные.

Дорога окончательно просохла, так что сапоги у большинства блестели… ну, как у кота… блестели в общем. Попадались и не особо опрятные, но были это скорее исключения. К ним уже привыкли, особо не обсуждали, разве что кумушки перешептывались на таких глядючи.

Когда дошли до церкви, попали уже в довольно большую толпу. Я издалека махнул Якову Березину, увидел Егора Андреевича Урестова. Урядник, слава Богу, почти отошел после зимнего ранения, видно было, что летом службу будет нести в полной мере.

— Здорово был, вьюнош! — кто-то хлопнул меня по спине.

— Слава Богу, дядька Захар! Давно не видались, — повернулся я.

— Это да, все в разъездах, — он покрутил рукой в воздухе. — А про твои, — махнул той же рукой, — выкрутасы наслышан, наслышан.

— Да ну, дядька Захар, — усмехнулся я. — Ты ж меня знаешь. Я понапрасну на рожон не полезу. А коли уж супостат сам меня задеть попытается, так кто же ему доктор?

Захар заливисто расхохотался, махнул рукой и двинул к своим.

Повстречался еще и Сидор с Мироном.

— Ну, Гриша, — спросил здоровяк, — как пруд-то, что я все лето рыл, зиму пережил?

— Так уж и все лето он и рыл, — хохотнул Мирон. — Не бреши, Сидор.

— Да я ж так, любя, шутя спрашиваю, — не обиделся здоровяк.

— Любо, братцы, — усмехнулся я. — И воду пустили, как надо — по трубе пошла, и пруд наполнился. Правда, вода там еще студеная, как и в ручье. Но вы давайте, в баньку приходите — посидим, попаримся, — подмигнул я.

— Придем, придем! — обрадовались, заголосили они и тоже ушли к своим.

Настроение у большинства было приподнятое. Станичники радовались настоящему теплу, по которому успели соскучиться за зиму. А я в этот момент вдруг представил, как в это же время Северная Двина разливается, а заливные луга превращаются на пару недель в настоящее море. Там совсем другая погода, и до июня такого тепла, как здесь, еще ждать да ждать.

Вспомнил случай, как малым на лодке за дровами плавал, были тоже последние дни апреля, кажись. Лет десять мне, пожалуй, тогда было. В то время мы с моими деревенскими друзьями и разрешения особо не спрашивали у взрослых, гоняли на лодках, бывало и на парусе ходили в половодье. Помню, как первый раз уплыл от дома километра на два, когда у меня только сил хватило весло в уключину установить.

Дело в том, что деревня наша находилась на пригорке, спустившись с которого попадаешь на заливной луг, который идет до основного русла Сверной Двины, и вот эти пару километров луга в половодье заливает полностью, вода доходит практически до дома. Огромная масса воды очень часто несет с верховий бревна. Поэтому в это время деревенские мужики вылавливают их из реки и на лодках подтаскивают прямо к дому на дрова.

В тот день дедушка Витя друзей моих по домам загнал, запретив лодки брать. А у меня все на работе были, следить некому и запретить тоже. Вот я решил поискать бревно и притащить домой на дрова.

Нашел его в кустах километрах в трех от дома, гвоздь забил, веревку привязал к корме, да и назад. Но ветер поднялся такой, что сил моих тащить и лодку, и пятиметровое бревно не хватало. Упрямый был, руки до мозолей стирал, но махал веслами. Двигался медленно, по чуть-чуть, как черепаха.

Когда уже подплывал к дому, метров семьсот, наверное, осталось, то услышал с берега отборный мат. Батя на меня так никогда не ругался. Бегает по берегу, руками машет. Я сперва и не понял, чего он так всполошился, а потом оглянулся назад, то есть по направлению движения лодки, а там на меня лед прет, и больно много его.

Дед друзей моих не просто так домой загнал, а понял, что озеро выше деревни вот-вот очистится ото льда и вся эта масса пойдет вдоль берега. Просто река раньше озер вскрывается, заливает луг вместе с ними, и получается, что какое-то время лед в озерах как бы «на дне» лежит. Несколько дней и вся эта масса всплывает и идет вниз по течению. Вот я как раз и попал на такой момент.

Я, конечно, поначалу запаниковал. Потом схватил топор, рубанул пару раз по веревке, чертово бревно унесло по течению. И началась игра «раздавит — не раздавит». Уйти от ледяной массы не успевал и вынужден был, цепляясь, царапая лед веслами, к берегу протискиваться.

Батя с берега уже не орал, голос сорвал, просто за сердце держался. Да и как он помог бы? По льду не пробежишь, его ломало прямо на глазах. Оставалось только молиться.

В итоге с Божьей помощью выбрался на берег. Особенно врезалось в память: когда отец уже дома по голой заднице отмерял наказание ремнем, я не плакал, а улыбался. Понял тогда, что жив остался лишь чудом.

— Ты чего, Гриша, ворону нашел? — пробурчал дед, ткнув меня в бок.

Я снова прочувствовал, что такое «безобидный тычок» Игнатия Ерофеича. Даже воздух пару раз ртом хватанул.

— Покалечишь, деда.

— А ты не зевай, — хмыкнул он. — Вон гляди, батюшка уже идет.

И правда, батюшка показался у крыльца. В праздничной ризе, с крестом, рядом — пономарь с кадилом.

Толпа сразу зашевелилась. Церковь у нас невелика, всех внутри она никак не вместит. Поговаривали уже про строительство нового собора, чтобы прихожанам тесно не было.

Мы с дедом и Асланом втиснулись в притвор и дальше не пошли, отсюда и слышно все, и выйти можно, когда народ обратно хлынет. Да и честно сказать, когда церковь набита битком, воздуха порой мне не хватает.

За нами тоже стояли казаки, казачки, иногородние. Все крыльцо и часть площади было забито людьми. Двери настежь, окна приоткрыты. Станичники рядами стояли, крестились, ловили каждое слово батюшки Василия.

Запах ладана добирался и до притвора. Алена пристроилась рядом, Аслан держал на руках Машку, тут же были Даша с братьями и Тетеревы. Практически у всех в руках веточки вербы.

Служба шла своим чередом. Я успевал и батюшку слушать, и песнопения, и по сторонам поглядывать.

У наших напряжение понемногу сходило. Но Аслана это не касалось, он, даже на службе стоя, оставался сосредоточенным, мысли его явно были на предстоящем казачьем кругу.

Дед тихо буркнул, чтобы я по сторонам не вертелся, потому как дело дошло до освящения. Казаки расступились, образуя для батюшки коридор. Все подняли вербу, а священник щедро брызгал во все стороны святой водой.

Он прошел и через притвор, спустился по лестнице, чтобы и на площади всем освятить веточки.

Капли попадали не только на вербу, но и на лица, на одежду. В этот момент словно груз с плеч сняли. Я повернул голову к Аслану и увидел, как он улыбается, держа на руках Машку, что смешно вытирает лицо рукавом.

Служба подошла к концу. Батюшка перекрестил станичников, поднял руку, дождался тишины и громко объявил, чтобы слышали и внутри, и снаружи:

— Люди добрые, не расходитесь с церковной площади. Сейчас атаман слово скажет, на казачий круг собираться станем.

Станичники стали потихоньку выходить, как ручеек, расширяющийся в речку, а затем в озеро. Так и площадь перед церковью наполнялась людом.

Мы стояли в притворе, потому вышли одними из первых. Толкотни, что удивительно, не было.

— Айда, хлопцы, не стойте в проходе, — ворчливо, но с улыбкой подгонял какой-то дедок молодежь. — Шибко не давите, а то испорчусь.

Мы, как и остальные, перекрестились на выходе и отошли чуть в сторону, где народу было пореже.

Довольно быстро стал образовываться круг. Все казачки отошли в сторонку, понаблюдать за происходящим им тоже было, видать интересно. Вообще если по науке, то в круге должно быть до 200 казаков, так как считается, что если больше, то уже сложно увидеть глаза друг друга, а отчасти смысл круга именно в этом. Каждый должен видеть каждого, и не только видеть, что тот есть, но и слышать, что говорит, да как голосует.

Атаман уже стоял на крыльце. Справа от него батюшка Василий и писарь Дмитрий Гудка с бумагами в руках, как и обычно, рядом с ним еще два пристава, которые должны считать голоса. Слева стояли выборные старики.

Казаки потихоньку успокаивались, гомон стихал. Строев поднял руку, дождался тишины в кругу и заговорил громко, чтобы слышно было всем:

— Здравы будьте, станичники!

Раздались приветственные оклики.

— Праздник нынче, — продолжил он. — Да и дело есть не малое. Которое только всем обществом решать требуется. Потому прошу: сначала выслушайте, а уж потом вместе думать станем. Ну а кто слово сказать захочет, то милости прошу.

Он оглядел круг и на миг посуровел.

— Начну с того, что сердце тянет, — сказал атаман тише. — Зимой двух уважаемых людей потеряли мы. Из совета наших стариков. Пантелея Антиповича и Ефима Сидоровича… царствие им небесное. Долгие годы эти достойные казаки душой болели за Волынскую, за каждого станичника. Оттого и потеря тяжела для нас.

Казаки начали снимать папахи, креститься. По кругу прошла волна шороха, кто-то прошептал молитву.

— Вечная память, — сказал атаман.

— Вечная память… — откликнулось многоголосье.

Я глянул на деда. Он стоял прямо, но губы чуть поджал. Знал он их обоих, они лишь немного постарше его были. И воевать им не раз доводилось вместе, дед рассказывал.

Строев подождал и продолжил:

— Совет у нас был из пяти, а теперь трое осталось. Потому сегодня на кругу предлагаю выбрать еще двоих, чтобы станица без опоры не осталась.

По людям прошел легкий гул.

— Кандидатуры такие, — сказал атаман и повернул голову в нашу сторону. — Первым предлагаю Игнатия Ерофеевича Прохорова.

Я аж сглотнул. Вот дает. Дед безусловно достоин, но мог бы и предупредить. Да хотя бы вчера в кабинете. Я перевел взгляд на Игнатия Ерофеевича, тот моргнул, выглядел слегка растерянным, видно было, что и сам не ожидал такого.

По кругу пошел шепоток. Кто-то удивился вслух, кто-то ухмыльнулся, кто-то, напротив, одобрительно кивнул, мол, давно пора.

Строев не дал шуму разрастись:

— Игнат Ерофеевич — казак достойный, — сказал он. — И в боях участвовал немало, и дела станичные знает, и слово держит. Уже не раз советами нужными помогал. Так что думайте, станичники. Ежели кто супротив, то говорите.

Трое стариков возле атамана молча кивнули. Один глянул на деда и улыбнулся. Естественно, Строев с ними кандидатуру заранее обсудил.

— Вторым предлагаю Федора Карповича Куликова, — добавил он.

Из толпы послышалось одобрительное бурчание, поддерживали и деда, и Федора Карповича. Последнего я знал шапочно, слыл тот в станице лучшим лошадником, сейчас по возрасту уже табуном сам не занимался, но все еще держал на контроле и советы давал.

Строев обвел круг взглядом:

— Любо вам казаки?

Тут и там во всем кругу стали поднимать папахи в воздух.

— Кому не любо?

— Любо! Любо! — раздалось со всех сторон. — Добрые казаки! Все правильно!

— Ну, коли так, — кивнул атаман. — Да против никто не выступает, — то Федора Карповича и Игната Ерофеевича считаем отныне выборными стариками. Вот и снова в совете нашем пять уваженных казаков будет.

Станичники заголосили одобрительно. Дед с Федором Карповичем прошли и встали неподалеку от атамана, переговариваясь с «коллегами по цеху».

Атаман кивнул, и Гудка шагнул вперед, развернув лист бумаги.

— Слушайте, казаки, — громко сказал писарь. — Из войскового правления… о порядке отчетности и списков в связи с устройством Терского казачьего войска…

Пошли ведомости, распоряжения: отправка на полевую службу, общевойсковой смотр, канцелярщина всякая. Впрочем, важная она, так как от этих новостей зависит жизнь станичников.

Я улыбнулся, вспомнив прошлую жизнь. Там такие новости по интернету да по зомбоящику крутили. Информации было столько, что черт ногу сломит. Хоть все бросай и только новости слушай. Здесь же жизнь размереннее, и словоблудием ради заполнения эфирной сетки никто не занимается.

Гудка закончил, аккуратно сложил бумаги, отступил. Атаман дал казакам перемолвиться, потом снова поднял руку:

— Ну вот, станичники. А теперь есть еще один вопрос… такой, что требует согласия всего общества. Не часто такие решения нам принимать приходиться, а от того оно и важность его особая.

Он посмотрел прямо на Аслана, и площадь ощутимо притихла. Даже ребятня, уставшая уже от собрания и носившаяся туда-сюда, замолкла.

— Александр Сомов, — громко сказал Строев. — Подойди поближе, чтобы всем видать было.

Аслан вышел вперед, поднялся на крыльцо, встал рядом с атаманом. Я всем сердцем за него переживал. Хотелось быть с ним плечом к плечу, но понимал: сейчас ему через этот бой надо пройти самому.

— Казаки, — продолжил атаман. — Вы знаете, что человек он пришлый. Летом в нашей станице появился, живет среди нас почитай уже целый год.

— За это время веру нашу православную принял, — кивнул он в сторону церкви. — И не сразу, а полгода к тому таинству готовился. С батюшкой Василием не раз беседовал.

Он сделал небольшую паузу.

— Пару седмиц назад Александр был в станице Наурской. Там сыскались его родичи. Бабушка его, Поллинария Георгиевна Каратаева, признала в нем внука, сына дочери своей, которую двадцать лет назад похитили и увезли в аул, где он и родился.

По кругу прокатилась волна шепота. Кто-то перекрестился, кто-то губы поджал. Аслан стоял внешне спокойно, но я видел, как у него желваки играют.

— Бабушка его просила род своего отца и деда, что по мужской линии пресекся, продолжить, — сказал Строев. — И он согласился. Потому и фамилия теперь у него Сомов.

— И труса он не праздновал, — добавил уже жестче. — Перед Рождеством, когда в балке за Глинистой на разъезд нападение было, он в первых рядах стоял.

Круг загудел иначе, одобрительно. Я поймал взгляд урядника Урестова, тот молча кивнул Аслану.

— Атаман Савельев из Наурской благодарность ему выписал, — продолжил Строев. — Вместе с нашим Григорием Прохоровым. За обнаружение и поимку банды конокрадов, что в станицах ихних шороху наводили пару седмиц.

— И еще, — поднял он руку, не давая гулу разойтись. — Скоро он женится на Алене, приемной дочери Игната Ерофеевича Прохорова. Старый казачий род Сомовых и продолжится.

Алена стояла рядом со мной, я почувствовал, как у нее дрогнули губы. Она опустила глаза.

— Считаю сего мужа достойным, — подвел атаман. — Из полка одобрение получено. Теперь ваше слово, станичники. Принимаем Александра Сомова в станицу, в наш круг?

На какое-то время все стихло. И вдруг из круга прозвучал хриплый голос:

— А как же так, Гаврила Трофимыч? Он же басурманин был. Нынче крест поцеловал, а завтра что? Всех магометан к нам в казаки писать станем?

Следом услышал голос с обвинением:

— А мне что прикажешь? У меня сестру с малолетними детками летом порубили эти… нелюди! И ты мне говоришь, мол, принимай их в казаки!

Я узнал Пантелеймона, дядьку Семена Нестеренко, из-за стычки с которым прошлым летом суд собирали.

Поднялся гул, обсуждения, кто-то перекрикивал соседей.

— Тише! — рявкнул один из стариков. — Хватит галдеть. Вопрос серьезный.

Он шагнул вперед:

— Мы тоже его обсуждали, — сказал он, — и с какой стороны ни глянь — совет наш поддерживает принятие Сомова в общество.

— Да как же! А моя сестра, загубленная как? — выкрикнул казак из толпы.

Федор Карпович Куликов подался чуть вперед:

— Ты, Кузьма, горе свое не забывай, — сказал он ему, — да только не путай. Александр в том набеге не был. А вот что он достоин казаком называться, он уже многим то делом доказал.

— И Святое крещение он принял., — добавил из толпы дядька Захар. — Полгода к тому шел, не просто так. Батюшка нашего кого попало к купели не подведет.

Тот, кто первым про «басурманина» крикнул, опять было открыл рот, но рядом его дернул кто-то за рукав.

— Уймись ты, наконец, — прошипели ему.

Атаман подождал еще, не торопился.

— Ну кажись высказались, кто за, а кто и супротив. Теперь и голосовать можно. Ну что? Любо ли вам казаки принять в наш круг Сомова Александра?

В круге стали поднимать папахи одну за другой. Я прикинул примерно и выходило, что за принятие получается большинство.

— Кому не любо? — спросил он спокойно. — Говорите сейчас. Решать всем миром надо.

В воздух поднялась часть папах, В основном те, кто и бросался заявлениями.

И вдруг сначала с одного края круга кто-то выкрикнул, потом с другого, а следом чуть не вся площадь заголосила:

— Любо, братцы! Принять Сомова!

— Любо!

— Принять в наш круг!

Строев кивнул, будто иначе и не ожидал.

— Ну, так тому и быть! Большинство казаков «за»! — Сказал он. — Дмитрий, — повернулся к Гудке, — запиши в протокол количество голосов как положено. Документы выправь по всем правилам и передай Александру Сомову. И выписку сразу в Пятигорск отправляй.

Гудка кивнул в ответ. Аслан стоял немного растерянный, не зная, куда деть руки. Потом перекрестился и достаточно громко, со своим акцентом сказал:

— Благодарствую… станичники, за доверие. Не подведу!

Я выдохнул и широко улыбнулся. Посмотрел на Алену, на деда, поймал теплый взгляд Насти Тетеревой. Все они улыбались и искренне радовались за нашего Аслана, который с этого дня стал полноправным казаком.

Я поднял взгляд на небо и увидел на высоте метрах двухстах Хана. Он гордо парил, нарезая круги над станицей. Чуял пернатый друг мое напряжение, был готов в любой момент прийти на помощь, а теперь, судя по тому, как он начал показательно «рисовать» фигуры высшего пилотажа, ясно было, что он радуется вместе с нами.