Казачонок 1861. Том 6

Глава 6 Проверка огнем

Сегодня я поехал к Семену Феофановичу Турову. Встреча эта была важная сразу по нескольким причинам. После возвращения из Наурской у нас с ним уже прошло два занятия. За пропуски он меня, как водится, пожурил, но и выросшее мастерство отметил.

Не с пустого места оно взялось. Я с шашками теперь работал каждый день по часу, а то и по два. Даже в дороге, на привалах, этого дела не бросал.

Понимал я и другое: не так уж далеко то время, когда один пулемет сможет остановить казачью лаву или разметать солдатскую колонну. Но дело было не только в применении шашки в реальном бою. Она мне нужна не только для ближнего боя. Было во владении этим оружием что-то еще: уклад, смысл, если угодно, целая философия.

Почему меня занесло именно в этот мир, я до сих пор не понимал. Одни догадки, обрывки, пустые попытки сложить их во что-то цельное. Да только сколько ни гоняй такие мысли, жизнь все равно быстро возвращает на грешную землю.

Выселки Семена Феофановича встретили меня привычно: колодец с журавлем, выбитый до каменной твердости двор, колья, чурбаки, пучки соломы под навесом. Из трубы тянулся тонкий дымок, а у сарая, как и прежде, лежали деревянные палки разной длины.

Я только успел спрыгнуть со Звездочки и накинуть повод на коновязь, как дверь скрипнула.

— Здорово дневали, Семен Феофанович.

Он вышел на крыльцо, щурясь от солнца. Худой, сухой, будто из цельного карагача вырублен. На первый взгляд старик стариком, а в глазах у этого отпетого казака все еще горел огонь.

— Слава Богу, Гришка, — буркнул он. — Чего морда нынче шибко умная? Али опять задумал чего?

— Да так, — усмехнулся я. — Поговорить надо о важном, вот и думаю, как подступиться.

— Важное у него, — передразнил он. — Вот простой ты, Гришка! Коли чего задумал, тебя с полуслова считать можно, будто книгу раскрытую.

Я только плечами пожал.

— Давай-ка сперва проверим, не забыл ли ты, как шашку в руках держать должно, а уж потом о важном своем растолкуешь.

— Добре, — ответил я и пошел к нему, разминая на ходу запястья.

Минут через десять рубаха уже прилипла к спине. Сначала бег по двору, потом стойки, шаги, уходы, короткие связки палкой. Видать, просто так меня Феофанович сегодня чай пить не посадит.

— Ноги, Гриша, — сухо бросил он. — А ты опять руками вперед полез и за ногами не следишь.

Я тут же получил палкой по кисти и почти сразу оказался на земле, пропустив хитрую подсечку.

— Видал? — прищурился он. — Коли ногами думать не умеешь, шашка тебе не поможет.

— Да помню я, Семен Феофанович.

— Помнит он! Ты не помни, ты делай, как учили. Чтобы даже без головы работало. Большая часть того, чему я тебя сейчас учу, у тебя должна работать, как у зверя, на одном лишь чутье.

Он перехватил палку во вторую руку и пошел на меня. Не спеша, будто лениво. Но я уже знал: за этой показной ленцой у него всегда прятался точный расчет. Так и вышло. Миг назад стоял напротив, а в следующий уже сбоку, и конец палки упирался мне под ребра.

— Убит, — спокойно сказал он.

Я только выдохнул.

— Еще раз.

После третьего такого «убит» я уже по-настоящему разозлился на себя и собрался. Вот тогда дело понемногу пошло. Не сказать, чтобы я начал выигрывать, но хотя бы перестал проигрывать ему всухую.

Наконец он махнул рукой.

— Хватит, Гриша, а то за чаем носом клевать станешь.

Мы умылись у колодца. Холодная вода сразу привела в чувство, я даже до пояса ополоснулся. Вытирал лицо висевшим тут же рушником, а Семен Феофанович уже пошел в дом и махнул мне рукой.

Отпив из кружки, он посмотрел на меня и хмыкнул.

— Ну, говори, чего такого важного привез. Только не растекайся мыслью по древу. У меня от длинных речей уши вянут.

— Ну, кажись, в таком замечен не был, — улыбнулся я. — Два дела у меня, Семен Феофанович, и оба между собой связаны.

Он кивнул.

— Помнишь, я еще до поездки в Наурскую говорил, что хочу собрать вокруг себя отряд из ровесников? Чтобы и подготовлены были хорошо, и плечо товарища боевого чувствовали.

— Помню. И что?

— А то, что теперь такая возможность не просто появилась. По отделу на это уже решение принято, из полка бумага пришла. Стану я потихоньку собирать казачьих сирот, с десяток, а то и полтора, и учить их воинской науке. Яков Березин возьмет на себя пластунское дело, да и старшим по присмотру за отрядом будет.

— Ну?

— Двое у меня уже есть. Семен и Данил, братья Дежневы. Сиротами остались, а теперь, выходит, со мной. И вот тут, Семен Феофанович, дело интересное начинается.

— Чего темнишь? Говори.

— Шашки. Те самые, что достались выученикам моего пращура. Одна у тебя, две у меня. Плюс вот эта, с медведем, — я положил на стол знакомую ему шашку, которую прибрал к рукам в схроне Студеного под Пятигорском. — Ее я тебе уже показывал. А вот еще одна.

Я достал из холстины шашку, полученную от бабы Поли в Наурской.

У мастера даже глаза расширились. Он не удержался, взял ее в руки и стал разглядывать так и эдак. Потом вытащил клинок из ножен, вытянул руку, проверяя баланс, хмыкнул и уставился на пяту, где было выбито клеймо.

— Волк? — спросил он.

— Он самый. Шашка эта из рода Сомовых. Передала мне ее Поллинария Георгиевна Каратаева, Сомова в девичестве. По мужской линии род у них пресекся еще на ее отце. Дед ее тогда был жив и завещал хранить клинок, а потом отдать потомкам рода Прохоровых. Даже описал, как отличить таких от проходимцев.

— Во дела, — протянул Туров. — Прохоров, Туров, а теперь еще и Сомов. Интересно, кому тогда шашка с медведем принадлежала?

— Этого мы пока не знаем. Я читал записи того горе-историка из Российского географического общества, которого граф Рубанский нанял собирать такие вещи. По всей империи рыскал. И сколько их всего сохранилось, даже Рочевский толком не ведал.

— Что за записи?

— Да по случаю достались. Этот ученый меня шантажировать вздумал и, как только шашки мои к нему бы попали, собирался тут же прибить. Только вышло по-другому. Так что записи свои он мне, можно сказать, подарил.

— Подарил перед тем, как сгореть? — прищурился Туров.

— Угу, подарил. Мы распрощались, а потом он, видать, керосинкой в кровати решил побаловаться. Ну, а кто ж ему доктор?

— От, балагур! — хохотнул Феофанович. — Выходит, пожар тот в Пятигорске…

Он уставился на меня.

— Выходит, — пожал я плечами. — Эта аристократическая морда там мне выбора не оставила. Либо я бы раков в Подкумке кормил, либо… Только об этом никто не знает, и хорошо бы и дальше так. Сам понимаешь, что со мной будет.

— Во мне не сомневайся. И черт с ним, с этим Рочевским. Чего он там в своем блокноте-то накалякал?

— Хитрый был паразит. Некоторые слова у него сразу понятны, а некоторые будто нарочно зашифрованы. Но я, кажется, разгадал. Как раз про эту шашку с медведем там и было. Насколько я понял, прошлый владелец выходец с верховий Дона, когда-то служил во втором Хоперском полку. Больше ничего. Я же потом забрал ее в схроне у Студеного. И шашку эту должны были передать Волконскому, а тот уже графу Рубанскому. Только вместе со Студеным деятели те и шашку потеряли. Но чуйка мне подсказывает, что в загашнике у графа такие же могут уже иметься. Только наверняка с клеймами других диковинных зверей, как их баба Поля называла.

Туров медленно кивнул, не сводя глаз с клинков.

— И вот тут, Семен Феофанович, начинается самое интересное. Когда я в это дело только полез, ничего толком не понимал. Но с тобой, как с потомком Туровых, говорить могу открыто. Ты же сам чуешь силу, которую родовая шашка тебе дает.

— Конечно, чую. С ней я устаю меньше. Да и вообще, будто силы прибавилось и помолодел слегка, как она в руки мне попала. А теперь вспоминаю: батя мой ведь и правда для своих лет молодо выглядел. Тогда не понимал этого, а теперь сознаю. Правда, от смерти его это не уберегло. Царствие ему небесное, — перекрестился Туров.

— Значит, и шашки, что принадлежали остальным выученикам моего пращура, такой же силой обладать могут. Но есть одна загвоздка: сила эта передается не каждому. Баба Поля, когда мне рассказывала историю, что еще от деда ее шла, упомянула, что не всякий достоин владеть таким клинком. И что наследник Прохорова может выбрать нового владельца.

Я отпил чаю и продолжил:

— Выходит, у меня на руках уже две своих, да еще две чужих: одна Сомовская, вторая с медведем, ну и одна у тебя. И я подумал, что не должны они без дела лежать. Не для того пращур мой их когда-то справил или добыл. Служить они должны достойным казакам. Только и далеко от себя выпускать я бы их не хотел. Потому и думаю: из того отряда, что собирать стану, попробовать отбирать таких, кто и вправду достоин. И, может, тех, у кого сила шашки отклик найдет.

— Понимаешь, у деда Игната она была почитай всю жизнь. И недостойным его язык не повернется назвать. Но почему-то родовая сила в клинке при нем так и не проснулась. С чем это связано и как вообще работает, ума не приложу.

— А у тебя она в руках, Семен Феофанович, запела сразу. И ты это почуял, и я тогда понял. Значит, нужно придумать способ проверять казачат. Может, сперва гонять их на обычных шашках, а потом уже давать подержать волка да медведя. Думаю, в учебном поединке мы с тобой быстро поймем: есть отклик или клинок в руках молчит. А если отклик не раз и не два проявится, тогда, наверное, и можно будет решать.

— Ну, добре, — кивнул Туров. — Мысль хорошая. Такую проверку устроить не худо. И то верно: лежать, ржаветь и пылиться им еще сто лет ни к чему. С этим ясно. А второй вопрос какой?

Я улыбнулся.

— А второй вот какой. У Аслана, теперь уже Александра, четверть крови рода Сомовых. Стало быть, первый человек, которого проверить надо, это он. И если шашка его признает, то отдать ее ему можно по праву.

Семен Феофанович не ответил сразу. Повертел в руках шашку с волком, потом медленно вложил клинок в ножны и положил рядом с медвежьей.

— Верно говоришь, — протянул он. — Только, Гриша, одной крови тут мало. Надо еще и на самого человека глядеть, как ему шашка в руку ложится. Иной казак уже с седыми усами ходит, а управляется с ней как веслом. Редко, конечно, да и срамно это, но видал я таких умельцев.

— Так потому и приехал, — кивнул я. — Дело серьезное. Подходить к нему надо с головой.

— Угу, если в выборе своем ошибешься, потом локти кусать станешь, а назад уже слово данное не возвернешь.

Я молча ждал, что он скажет дальше.

— С Асланом твоим, с Александром то бишь, вот как сделать можно, — наконец проговорил он. — Ты ему ни слова не говори про эти шашки. И уж тем более про то, что одна из них его предку принадлежала. Сначала испытать надо. Пущай с тобой ко мне на тренировки ходит. Да и этих твоих…

— Братьев Дежневых?

— Угу, их. Приводи всех вместе, и начнем гонять. Наука эта, как ни крути, лишней не будет. Даже если по итогу ни одному родовая шашка не достанется. Служба у казака долгая, умение всякому пригодится.

— Понял. А дальше?

— А чего дальше? Сначала я их на палках погоняю и вообще гляну, кто чего стоит. Все по порядку: шаг, уход, стойка. Сам знаешь, дело это небыстрое. Потом дам учебную шашку. Вместе с тобой посмотрим, у кого как пойдет. А уж после подсунем попробовать эти, — он снова взглянул на клинки, лежавшие на столе.

— И ты думаешь, сразу станет видно, у кого какой шанс?

— Кое-что станет, — хмыкнул Туров. — Я на кисть погляжу, на локоть, на шаг. Ты тоже смотри. Что такая шашка из человека вытащит наружу: силу, слабость, храбрость или трусость, мы пока не ведаем. Только и остается, что пробовать.

Я отпил чаю и поморщился. Совсем остыл.

— А если откликнется?

— Тогда и это еще не все, — отрезал Семен Феофанович. — Мало одного отклика. Надо еще мастером стать. Но если мы сами почувствуем, что клинок человека принял, тому и заниматься надо будет куда больше. Чтобы к мастерству идти. А то, глядишь, только к седым усам и освоит.

— К седым усам? — усмехнулся я.

— А как ты хотел? У всех по-разному. Наш брат этой науке учится почитай всю жизнь. А если про обоерукий бой говорить, так и подавно.

— Справедливо.

— Ой, не знаю, Гриша, справедливо это или нет. Мы ведь в деле этом как слепые с палкой: тычут перед собой и идут, а куда ногу ставить, не ведают. Вот и мы сейчас так же, ищем выход на ощупь. Не думаю, что твой пращур такое предполагал. Вот бы записи от него остались, чтобы хоть на словах науку его перенять.

— Ну, Семен Феофанович, чего нет, того нет, — пожал я плечами.

— Семку с Данилой вози пока по два раза за седмицу. И Аслана вместе с ними. Только дел у него сейчас по войску, думаю, и без того хватит. Любят наши отцы-командиры таких новых гонять и в хвост и в гриву.

— Это верно, — вздохнул я. — Вон Аслана, кажись, в июле отправят полевую службу нести, и дом он надолго покинет. Потому за эти пару месяцев хочу, чтобы мы не только шашкой его подучили работать, но и другим умениям тоже. А то, когда он вернется, бабка надвое сказала. Может, через год, а может, и через три.

Я чуть помедлил, потом сказал прямо:

— А плату я положу, Семен Феофанович. За науку, за время твое. Так правильно будет.

Он глянул на меня исподлобья.

— Ты, Гришка, я погляжу, все взрослеешь и взрослеешь.

— Приходится.

— Положишь, — кивнул он наконец. — Только много не возьму. Дело доброе ты затеял. Но и мне на что-то жить надо, куда без того.

— Добре, Семен Феофанович. Думаю немного погодя сможем через Гаврилу Трофимович вас официальным инструктором в учебной команде провести, тогда оплата от Войска пойдет.

Проговорили мы еще с час. В целом все уже было решено, оставалось только провернуть это грамотно и не затягивать. Потом я отправился домой.

Когда показались первые дворы Волынской, солнце уже подбиралось к горизонту. В воздухе тянуло печным дымом, навозом и едой из уличных стряпок. Теперь почти вся готовка перебралась во двор, так что по запахам можно было безошибочно понять, кто чем вечерять собрался.

Сперва я хотел ехать прямиком домой. Дед, Аленка, Машка, братья Дежневы — наверняка уже все там. Но потом решил завернуть к Тетеревым. И Настю проведать, и с Татьяной Дмитриевной парой слов перекинуться. По садам надо было делать следующий шаг.

У них во дворе было тихо и по-домашнему уютно. У крыльца стоял самовар, из трубы тонкой струйкой шел дым. Я спрыгнул с лошади, привязал Звездочку к забору и вошел в калитку.

— Доброго здравия, Татьяна Дмитриевна!

Она подняла голову и чуть улыбнулась.

— И тебе поздорову, Гриша. Чего стоишь? Подходи.

— Как вы? Обжились уже в Волынской, гляжу? — спросил я, подходя ближе.

Татьяна Дмитриевна вытерла руки полотенцем и посмотрела на меня как-то по-особому.

— Хорошо, Гриша, благодарствую. По правде сказать, жизнь здешняя мне к сердцу пришлась. Особенно если последние годы вспомнить, что без мужа прошли. Там я будто и не жила вовсе, а выживала. А здесь, гляди-ка, и впрямь задышала. Дел, конечно, столько, что только держись. С утра до ночи крутишься. Но такая усталость мне даже в радость.

Я невольно улыбнулся. И правда, с первого дня, как они в станицу перебрались, Тетерева переменилась. По ощущениям даже моложе выглядеть стала: и румянец на щеках появился, и глаза больше не такие потухшие.

— Ну и слава Богу, — сказал я. — На то и надеялся.

Она налила мне чаю в кружку, поставила на стол под навесом и кивнула на лавку.

— Садись уж. Вижу ведь, не просто так заехал.

— Надо бы нам, Татьяна Дмитриевна, в июне, в Пятигорск скататься, — сказал я, сделав глоток. — На ваш дом поглядеть. Все ли у того офицера в порядке, не запустил ли. Да и заодно, для нового дома и для яблочного дела кое-чего закупить нужного.

Она повела плечом.

— Скататься так скататься. Я и сама думала, что к лету надо бы наведаться. Посмотреть не грех. Бумага бумагой, а хозяйский пригляд все равно лучше.

— Вот и я про то же, — кивнул я. — Лишним не будет.

Татьяна Дмитриевна прищурилась поверх кружки.

— Ну а теперь сказывай, чего заехал-то?

Я поставил кружку на лавку и чуть подался вперед.

— Дед мне нынче дельную мысль подкинул. По яблокам нашим, по переработке. Я сперва думал строить все это дело в станице. Так вроде и люди ближе, и на виду все. А потом прикинул и понял, что это лишняя возня.

— Это почему же?

— Да потому, что яблоки все равно придется везти с сада сюда. А это телеги, лошади, люди, время и лишний убыток. Где сырье растет, там и перерабатывать сподручнее. На месте делать куда проще.

Она задумалась и медленно кивнула.

— Резон в этом есть.

— Еще какой. Земля в садах наша. Ни у кого разрешения на стройку просить не надо. Можно поставить там мазанку побольше, без лишних перегородок, с хорошей печью. Чтобы и сушить, и варить, складывать было где. А ежели дело пойдет, со временем и не одну постройку поставить. А потом уже пастилу или варенье сюда возить. Это куда легче, чем яблоки возами таскать. Вес-то совсем другой будет.

Я видел, что мысль ее заинтересовала.

— Только одним помещением, конечно, не обойдемся, — продолжил я. — Дед еще про шаповалов сказал. Мол, если сыщется одна добрая семья, а то и две, что захотят на выселках осесть, дело нам это сильно облегчит. Мы бы им за лето помогли построиться. Те же мазанки поставили бы. Ну и заодно помещение для яблок.

— Шаповалы, значит, — повторила она. — А люди какие нужны?

— Работящие, не пьющие, и чтобы не косорукие, — усмехнулся я. — Хорошо бы, если уже с садами дело имели. Из южных мест каких, али оттуда, где яблонями никого не удивишь. Но тут уж как Бог даст. Ежели люди смышленые, то и на месте быстро руку набьют.

Татьяна Дмитриевна тоже усмехнулась.

— Это верно. Ну что ж, Игнат Ерофеевич прав. Так нам и вправду сподручнее будет.

— Ну вот и добре, Татьяна Дмитриевна.

— Только заранее подумать надо, чего именно покупать, — продолжила она уже деловым тоном. — Для варки, для сушки, для хранения. Противни, поддоны, тазы, кадушки, корзины, решета, хорошие ножи, лотки. Много чего понадобится. И посуды надо немало. Особенно если не только пастилу делать, а еще и варенье из кизила варить.

— Вот и славно, — оживился я. — Я как раз хотел попросить, чтобы вы список составили. Что нужно в первую очередь, а что и подождать может.

— Составлю, — кивнула она. — Сегодня же начну. Я ведь с покойным Василием Александровичем за товаром не раз ездила. Что почем и что в деле нужно, худо-бедно помню. Не все, конечно, но главное знаю. Ну и к Хомутовым сперва зайду, посоветуюсь. Они ко мне со всем расположением.

— Тогда так и сделаем, — сказал я. — Вы напишете, что понадобится, а я, как время выберу, съезжу в Пятигорск и постараюсь все закупить. А может, и впрямь вместе поедем, коли решите дом проведать. Заодно и на базаре поможете у торгашей цену сбить.

— Хорошо, Григорий, — согласилась Татьяна Дмитриевна.

Она взяла кружку обеими руками и вдруг посмотрела на меня с усталой, но теплой благодарностью.

— Ты, Гриша, все хлопочешь да хлопочешь. И за себя, и за других. Гляди, не надорвись. Такое с людьми бывает. По молодости бежишь, буераков под ногами не видишь, все сносишь, как кабан. А потом годы приходят, и приходится платить сторицей. То колени ломит, то спину, то бессонница мучает. Не загоняй себя. Рано тебе еще.

Из ее уст это прозвучало так, будто не она говорила, а моя мать.

— Поздно уже, Татьяна Дмитриевна. Это у меня, кажись, болезнь такая. С детства.

Она тихо рассмеялась.

— И что ж это за болезнь?

— Называется просто, только почти не лечится: шило в заднице.

Татьяна Дмитриевна сперва нахмурилась, будто решала, можно ли при ней подростку так выражаться. А потом не выдержала и расхохоталась от души.

— Ох, Гриша, ну и язык у тебя иной раз. Сразу видно: шило это у тебя и впрямь с малых лет.

В этот миг из сеней вышла Настя с деревянной миской в руках. Услышала конец разговора и тоже улыбнулась.

— А я-то думаю, отчего тебе на месте не сидится, — сказала она. — Вон оно что. Хворь, оказывается.

Я только руками развел.

— Ну так я ж не сам такой уродился. Видать, Господь с умыслом делал, да и родители, царствие им небесное, постарались, — перекрестился я.

Настя фыркнула в кулак, а Татьяна Дмитриевна опять покачала головой.

И в этот самый миг со стороны церкви тревожно ударил колокол.

Мы сразу умолкли. Настя первой обернулась на звук. Улыбка с ее лица сошла вмиг.

Колокол ударил снова. И еще раз. А потом с улицы донесся женский крик:

— Пожа-ар!

Я уже был на ногах.

Татьяна Дмитриевна тоже вскочила и уставилась поверх плетня в сторону нижнего конца станицы. Над крышами, шагах в трехстах отсюда, быстро поднимался густой серый дым. Еще миг, и я увидел всполох огня.

— Настя, дома сидите! — резко бросила мать.

— Да куда там дома! — ответил я уже на ходу. — Воды готовьте! Ведра, корыта, все, что есть, и на пожар!

Я вылетел за калитку, даже не вспомнив про Звездочку. Тут дворами быстрее будет.

По улице уже бежали казаки с ведрами, один с багром. Колокол бил по нервам. Я рванул напрямик, через чужие дворы, срезая путь.

Перемахнул плетень, сапогом зацепил и опрокинул какой-то горшок, проскочил мимо перепуганной козы, кинувшейся под ноги, и вылетел в следующий двор. Оттуда пожар уже был виден как на ладони. И запах пошел такой, что ни с чем не спутаешь: сено, сухое дерево и еще что-то едкое. Этот дух я уже знал. Точно так же тянуло тогда под Пятигорском, когда мы варнаков дымом выкуривали.

Похоже горит сеновал, а не курень, и слава Богу.

Полыхал большой сарай-сенник в углу двора Клочковых. До куреня от него было саженей тридцать, не больше. Если сейчас не пролить стены водой, полыхнет и он. Деревянная крыша сеновала уже занялась почти вся, внутри, видать, тоже творилось черт-те что. Искры летели на соседний двор, и я увидел, как там уже поливают водой плетень, чтобы не схватился.

Во дворе был полный бедлам.

Какая-то старуха голосила так, что уши закладывало. Две бабы держали ее за плечи. Рядом метался пацан лет десяти, весь в саже, и ревел в голос. Какой-то дед тащил багор, но руки у него тряслись так, что толку с того не было.

А взрослых казаков, как назло, поблизости еще не оказалось. Хотя я видел, что по улице уже бегут. Просто я их обогнал дворами.

— Что там⁈ — крикнул я.

Старуха дернулась ко мне, как безумная.

— Детки! Детки там! В сене игрались! Двое малых, Господи!

Вот и картина сложилась сразу. Я сглотнул, глядя на бушующее пламя. Еще немного, и крыша просто рухнет, тогда вытащить малышей уже не выйдет.

Я быстро огляделся и справа, у самой задней стенки, заметил низкий лаз. Видать, для кошек, для мелочи или чтобы сено снизу ворошить. Оттуда тоже уже тянуло дымом.

— Воду! — рявкнул я так, что даже пацан замолк. — Бабушка, платок дай!

Я просто сдернул с головы старухи платок. Тут же подскочила какая-то женщина с ведром и уставилась на меня. Без разговоров макнул платок в воду, сняв папаху, повязал его на голову, прикрыв рот. Потом схватил ведро и вылил на себя. После этого сорвал с веревки у сарая мокрую дерюгу, видно, ею уже пытались сбить огонь, и накинул ту на плечи.

— Гриша! — крикнула от калитки Татьяна Дмитриевна. Она тоже добежала. — Не лезь!

Я только мотнул головой. Некогда.

Снова послышался детский плач.

Кто-то попытался схватить меня за руку, но я выдернул ее, не оборачиваясь. Один короткий вдох, за ним второй.

И я нырнул в лаз горящего сеновала.