Казачонок 1861. Том 6

Глава 19 На дальнем хуторе

Прошла неделя после шумной свадьбы Аслана. Ему дали несколько дней отдыха от службы, но вчера они закончились, и теперь чета Сомовых будет видеться, даст Бог, только по ночам, если Аслана не отправят куда-нибудь за пределы станицы.

Семейство Каратаевых, погостив у нас эту неделю, уехало домой. Все-таки не самое удачное время мы выбрали для свадьбы, недаром люди в мае не женятся. Но выбирать не приходилось, и я очень надеялся, что маяться Сомовым не придется.

На дворе уже было 4 июня 1861 года. Буквально через месяц исполнится год с той странной встречи в станице Волынской, там, в моей теперь уже прошлой жизни. До сих пор помню душный плацкартный вагон, глаза старого деда, тот самый сундук, окованный железными полосами, и свое пробуждение в амбаре Жирновского, где-то между жизнью и смертью.

Воды с тех пор утекло немало. Раньше мне казалось, что время и без того бежит быстро, а жизнь моя насыщена до предела. Но, как выяснилось, тогда я еще и близко не понимал, что может быть на много, на много «веселее».

Учеба нашей сиротской команды вошла в обычную колею уже через день после гуляний. И это, как ни крути, было правильно. Парни мои отдохнули, немного ослабили пружину внутри себя, ведь передышка нужна каждому человеку. Без нее долго не протянешь.

За эту неделю я окончательно убедился в простой вещи: нельзя все время держать человека в цейтноте и напряжении. Нужно иногда отдыхать. Хоть баня, хоть праздник, хоть простой вечер среди друзей, каждому свое. Иначе даже самый крепкий и стойкий в какой-то момент начнет надрываться. Кто озлобится, кто впадет в апатию, кто просто перегорит. Мозгу тоже нужна награда за труд, а не одно бесконечное «потом». Именно об этом я и думал, применительно к себе, к моим мальчишкам, да и вообще ко всей этой жизни, когда после утренней тренировки за мной пришел знакомый Никита, вестовой из правления.

Видать, у атамана случилось что-то важное.

Сегодня Гаврила Трофимович сидел хмурый и ритмично постукивал пальцами по столу. Увидел меня, мы обменялись приветствиями, и он коротко кивнул на лавку.

Почти сразу в кабинет вошел и Яков Березин.

— Садись, Яков Михалыч, — сказал атаман после приветствия. — Разговор еще не начинали.

Березин устроился рядом, и Строев, не тратя времени попусту, перешел к делу:

— Хочу одно задание вашей сиротской команде поручить. Сотню раздергали в разные стороны, а пластунов, Яша, на несколько дней по приказу из отдела отправить пришлось под Пятигорск. Выходит, некого мне сейчас послать, а вы, кажись, уже с таким делом сладить должны. Вон как кобылу-то тогда лихо сыскали.

Мы молча ждали продолжения.

— Верстах в пятнадцати отсюда, на Карашевском хуторе, пропал мальчонка. Восьмой год ему. Свои искали как могли, да до нас добрались и помощи просят.

Я кивнул, не перебивая.

— Сперва думали, в речку сунулся, — продолжил атаман. — Вода-то нынче уже нагрелась. Потом решили, что в степь ушел да заблудился. А только Авдей, старик ихний, божится, будто видел неподалеку от хутора следы чужих коней. И не одного.

— Кто именно видел? — спросил я.

— Сам Авдей. Старый уже, но с головой, кажись, еще дружит. Объясняет, правда, путано. Тимошка Карашев, которого к нам с вестью послали, сказал: «Дед твердит одно и то же, что кони те были чужие».

Строев подался вперед.

— Сам я, если честно, думаю, что малец просто заплутал. Но чтобы проверить да толком поискать, ей-Богу, сейчас некого выделить.

Я немного помолчал и ответил:

— Если нужно разобраться, Гаврила Трофимович, что там стряслось, то съездим и разберемся.

Он кивнул так, будто другого ответа и не ждал.

— Вот и добре. Возьми своих казачат, кого сам решишь. Только не геройствуйте там. Сам я, повторюсь, не шибко верю в похищение. Но если поймете, что там и вправду горцы али варнаки шалят, сразу возвращайтесь. Тогда уже разъезд отправлю. Вон Урестов как раз скоро вернуться должен.

Я перевел взгляд на Березина.

— Яков Михалыч, ты с нами?

Он уже было расправил плечи, чтобы согласиться, но атаман его опередил:

— Нет. Яшу нынче отпустить не могу. Говорю же: всех пластунов у меня дернули, ему здесь работы хватит. А ежели там и правда абреки, тогда уж и Якова, и Урестова пущу.

Березин коротко кивнул. Видно было, что самому ему хотелось с нами скататься и на парней в деле поглядеть, но спорить он не стал.

— Понял, Гаврила Трофимович, — сказал он. Потом повернулся ко мне: — А ты, Гриша, возьми Семку, Даню и Леньку, и будет. Васятку с Гришатой на базе оставь. За одними вашими карачаями ухода сколько надо.

— Добре, — ответил я. — Ежели хутор в пятнадцати верстах, то одним днем, думаю, на вряд ли сладим, а потому тянуть не будем.

Когда я вернулся на базу, парни уже ждали новостей из правления.

— Собирайтесь, братцы, — сказал я. — Едем в Карашевский хутор. Там мальчишка восьми лет пропал. Может, сам заблудился, а может, и нет. Атаман велел на месте разобраться.

— Далеко? — спросил Семка.

— Не особо. Верст пятнадцать.

Даня аж выпрямился.

— Все едем?

— Нет. Всем ни к чему. Да и здесь пригляд нужен. Гришата и Васятка сегодня на хозяйстве остаются.

— Опять, — буркнул Васятка безо всякой радости.

Гришата, что удивительно, спорить не стал. Только спросил:

— Отчего нас не берешь, Гриша?

— Не переживайте, братцы, — ответил я. — В следующий раз возьму. А сегодня и тут кому-то остаться надо. Ну и, кстати, про тренировку вспоминаем? Кто сегодня поутру филонил?

Оба тут же опустили головы, а Даня хохотнул.

Все дело было в том, что эти два ухаря на пробежке решили схитрить: чуть отстали от общей группы, срезали круг едва не вдвое, а потом попытались незаметно встроиться обратно, будто честно нагоняют. Да только план их я сразу раскусил. Сам такое в детстве пробовал, еще в прошлой жизни. Так что удивить меня у них шансов не было. Я тогда только усмехнулся, но на заметку взял. Пусть теперь прочувствуют: никто не забыт и ничто не забыто.

Собрались быстро. Ехать решили на наших карачаях. Кобылы и правда были хороши: невысокие, сухие, крепкие. Уже за эти дни мы успели их погонять как следует, и животные к нам попривыкли.

— Вот это лошади, — выдохнул Даня, когда мы выехали за околицу. — Купец, конечно, знатный подарок сделал.

— Ага, — подтвердил Семка. — Только мелковаты вроде. Я всегда думал, что боевой конь должен быть покрупнее.

Я хмыкнул.

— Это на смотрах, Сема, когда перед генералами в ряд стоять. Тогда, конечно, чем выше лошадь, тем вид грознее. А казаку в наших краях не красота нужна. Нам нужен конь, который к местности приспособлен. Чтобы в гору тянул, на спуске ноги не ломал и по камням шел без опаски. А что до роста животины, так казаки не даром на некрупных, невысоких лошадях ездят, это чтобы можно с седла было шашкой до лежачего дотянуться, рубануть.

Даня погладил свою кобылу по шее.

— Эта, кажись, у меня самая крепкая, — расплылся он в улыбке.

— Карачаевка в горах цены не имеет, — сказал я. — Невысокая, зато очень выносливая. По плохой дороге идет ладно, копыто у ней тоже особое. Для наших мест, думаю, что самая подходящая порода, ну и еще кабардинская, тоже замечательная будет.

— В ауле таких уважали, — тихо добавил Ленька, не оборачиваясь.

Пятнадцать верст мы прошли на одном дыхании и уже к полудню увидели Карашевский хутор. С первого взгляда было понятно: люди тут не бедствуют. Курени ладные, крыши целые, плетни не завалены, два амбара, под навесом добротная телега. Во базу скотина, у сарая запах свежего сена. Честно говоря, таких крепких хуторов я в здешних местах видел немного.

Вот потому у меня почти сразу и мелькнула нехорошая мысль: на такой двор кто-нибудь вполне мог позариться. А там уже и выкуп, и всякое другое напрашивается само собой.

Встретили нас сперва настороженно. Но я подал записку от Строева, и хозяин, Тихон Авдеевич Карашев, ознакомившись с ней, быстро сменил тон.

Был он казаком крепким, широкоплечим, лет сорока с небольшим. Ногу, видно, когда-то сильно повредил, заметно от того прихрамывая. Но сил ему это, похоже, не убавило. Пока говорил, я краем глаза заметил на завалинке старика, сухого, совсем седого, с мутноватыми глазами. Это и был Авдей Карашев, патриарх рода, основавший этот хутор. Рядом уже крутился Тимошка, младший сын хозяина, тот самый, которого посылали в Волынскую за помощью.

— Показывайте, где следы видели, — сказал я.

Старик сперва забормотал невнятно, потом махнул рукой, тяжело поднялся и, опираясь на чекмарь, посох по казачьи, повел нас к дальнему краю двора, туда, где плетень отделял огород с грядками.

Даже спустя время там еще угадывались следы: примятая трава, выбитая земля, отметины копыт у самого плетня.

Я уже было собрался опуститься на карачки и начать разбирать картину, но Леня опередил.

Он молча присел, потрогал землю, потом поднялся и прошел на три шага влево.

— Тут стояли, — сказал он спокойно.

— Кто? — спросил я.

— Двое верховых. Один вот сюда подъехал, почти к самому плетню. Второй чуть позади держался. У первой лошади нрав был горячий, кажись переступала часто. Видишь? Следы глубже и чаще.

Я присмотрелся и теперь уже сам увидел то, о чем говорил Греков.

— А здесь спешивались, — продолжил Ленька. — И вот отпечаток сапога с узким каблуком.

Он шагнул еще в сторону, присел.

— Малец отсюда сам не уходил, — сказал наконец. — Его либо к плетню подманили, либо подобрались тихо и выдернули прямо так.

— Ну, Леонид Саввич, — не удержался я, — все больше ты меня поражаешь. Молодец. Дальше след найдешь?

Он только плечами повел:

— Ежели дождя не будет, думаю, выведу.

Вот тут я всерьез подумал, что из Леньки и правда может получиться отличный следопыт. Надо будет все же не забыть и свести его с Захаром, а о том сначала с Березиным поговорить. А то все собираюсь, и вечно что-то другое вылезает.

След сперва пошел к речке, потом свернул в сухую ложбину. Несколько раз мы его почти теряли, но Ленька всякий раз снова находил: то по надломленному стеблю, то по сдвинутому не так камню.

— Тут коня придерживали, — говорил он.

— Тут мальчонка ногой дернул. Видишь, глина осыпалась.

Даня с Семой смотрели на него с откровенным уважением, и не мешали. Правильно и делали. Часа через полтора такого блуждания Ленька Греков вывел нас к старой заимке.

Стояла она в стороне от дороги, в низинке, прикрытая зарослями акации. Домишко покосился, сарай просел, забор почти сгнил. Но у коновязи стояли два оседланных коня. И этого уже хватало, чтобы многое понять.

Мы спешились еще в ложбине. Лошадей отвели подальше, в тень, и двинулись пешком, через бурьян.

Из трубы тянуло дымком, значит, внутри кто-то был и, скорее всего, не один. Минут через пять дверь хлопнула, и во двор вышел горец с короткой бородкой. Огляделся, постоял немного и вернулся в дом.

Я пригнулся пониже и еще с минуту смотрел на заимку.

Хутор у Карашева богатый. Самое простое объяснение, что мальца взяли ради выкупа. Но вот что меня смущало: если так, отчего они расселись здесь настолько открыто? Будто и не боялись, что казаки их быстро найдут. Либо дураки, во что я верил с трудом, либо тут есть что-то еще.

Я повернулся к своим.

— Слушайте сюда. Если там и правда двое, как по коням выходит, то одного надо брать живьем. Пущай наши умельцы потом поспрошают. Может, станет ясно, какого лешего они тут устроили.

Парни кивнули.

— Даня, Леня — обойдете справа. Подберетесь к коновязи тихо. Ваша задача, всполошить лошадей, глядишь, оба выскочат проверять.

— Добре, — шепнул Даня.

— Ружье двухствольное при тебе?

Он приподнял коуч-ган, купленный недавно в Пятигорске.

— При мне, к бою готово.

— У тебя там картечь, — напомнил я. — Разлет у нее приличный. Если поймешь, что человека надо живьем брать, бей не в него, а рядом, например в сарай, в стену, куда угодно. Испуг тоже оружие. А уж если не испугается, тогда лупи как выйдет.

Потом я перевел взгляд на Сему.

— Ты держишь задний выход. Стрелять станешь, только если иначе нельзя, и тоже постарайся не насмерть.

— Понял.

— И ухо востро держите. Если мы ошибемся, малец пострадать может враз.

Больше говорить было нечего.

Даня с Ленькой тут же растворились в бурьяне. Сема, пригибаясь, пошел кругом к сараю. Я выждал, давая им занять места, и двинулся к двери.

Солнце уже припекало, спина под рубахой намокла, но голова работала ясно. Я подошел почти вплотную, когда у коновязи дернулся и заржал конь.

Изнутри дома сразу донеслось недовольное бурчание, послышались шаги, и тут я рванул дверь.

Влетел внутрь быстро, держа револьвер наготове.

В доме было тесно, пахло дымом и немытыми телами. Сразу увидел мальчишку на лавке в дальнем углу. Руки связаны спереди, лицо бледное, глаза испуганные, но, слава Богу, цел.

Один, пошире в плечах, сидел за столом у распахнутого окна. Второй, бородатый, как раз шел к двери, видно, лошадей проверять.

— Стоять! Дом обложен со всех сторон! Кто дернется, тот живым отсюда не выйдет. Оружие бросить! — рявкнул я, направляя револьвер на того, что шел ко мне.

Краем глаза отметил, как мальчонка вжался в стену и с ужасом уставился на меня.

Бородатый сразу понял, что дело худо. Рука у него пошла к поясу, и через миг на пол уже упали старый пистоль и кинжал.

А вот второй только сверкнул глазами.

— Оружие бросай! Мордой в пол! — крикнул я ему.

Но он не дослушал. Одним прыжком ушел в распахнутое окно, рыбкой, будто давно готовился. Я выстрелил вдогон, целя в ногу, но промахнулся. Свинец только выбил щепу из рамы.

Снаружи сразу заорали мои парни.

А в следующий миг тот, что был в комнате, рванул на меня, выхватывая из-за спины нож. Двигался быстро, почти сразу сократил дистанцию. Я шкурой рисковать не стал и выстрелил от живота. Пуля вошла ему в корпус, то ли в грудь, то ли в живот, толком не разобрал. Он все же попытался достать меня ударом, но уже смазано. Я шагнул назад, и тело рухнуло мне под ноги.

И в ту же секунду снаружи грохнул коуч-ган.

Бахнуло так, что у меня в ушах зазвенело. Картечь ушла не в человека, а в косую стенку сарая. Послышались треск досок, ржание лошадей и чей-то сиплый мат.

Я выскочил наружу.

Широкоплечий абрек, сиганувший в окно, уже лежал лицом в грязь. Данин выстрел в стену, видно, вышиб из него охоту геройствовать. Семка держал его под прицелом револьвера, Ленька навалился сзади, вывернув ему руки.

— Не дергайся, а то огребешь, — зло прошипел Даня, все еще сжимая коуч-ган.

— Живой нужен, — бросил я.

— Уже есть, — ответил Семен. — Куда ж он денется.

Мы быстро скрутили абрека, потом я вернулся в дом, разрезал веревку на руках мальчишки и вывел его наружу. Тот сперва только моргал, будто не до конца верил, что все уже кончилось, а потом вцепился мне в рукав.

— Все, — сказал я ему. — Теперь все. Домой поедем.

Он только кивнул, глотая слезы.

Когда мы вернулись в Карашевский хутор, Тихон Авдеевич сперва будто окаменел, увидев сына живым, а потом, не стесняясь, прижал его к себе так, что того едва не раздавил. Остальная семья тоже будто ожила. На лицах слезы, смех, крики, все и сразу.

Время к тому моменту уже клонилось к вечеру, и мы решили заночевать на хуторе, чтобы не мучиться дорогой в темноте.

Радушный хозяин накрыл такой стол, что отказаться было нельзя. За ужином сидели все Карашевы большой его семьей, и мы праздновали возвращение мальчишки.

Пленного широкоплечего абрека посадили отдельно, связанного, под присмотром. Второго, бородатого, которого я застрелил в доме, Тихон Авдеевич обещал наутро похоронить неподалеку от хутора. И это было правильно: бросать тело на поживу зверья, то дело последнее.

Нам в дорогу хозяйка собрала два узла домашней снеди. Думаю, до Волынской мы довезем больше половины.

Абрек, которого мы взяли живьем, трясся в седле всю обратную дорогу. Он был молод, как и его бородатый товарищ. Обоим, думаю, и двадцати не было. Может, и правда в их буйные головы пришла дурная мысль озолотиться на чужом горе, а дальше они решили, что сдюжат сами. Но мне все равно казалось, что дело их было больно уж плохо продумано.

Трофеи вышли небогатые. Два оседланных коня, две плохоньких шашки, старый турецкий пистоль, кинжалы, пара неплохих ножей, бурки, кошель с мелочью и всякие нехитрые припасы в переметных сумах.

Зато Даня после той вылазки окончательно влюбился в свой коуч-ган. Как только связали пленника, того самого, что после выстрела рухнул лицом в землю, — Даня первым делом поволок нас смотреть, что картечь натворила со стеной сарая.

Восемь картечин вынесли две доски почти целиком, а еще несколько так разворотили, что щепа торчала тут и там по всему двору.

Я, честно говоря, и сам результат оценил.

— Слышь, Гриша, а ведь штука гожая, — сказал Даня уже в дороге, поглаживая короткое ружье. — Я сначала и не понял, на кой-такое надо. А теперь как увидел, то прямо влюбился. Шарпсы наши, конечно, тоже любы. Но там издалека работаешь. А тут я представил: на тебя бегут сразу трое-четверо, а ты им навстречу оба ствола… жах…

— И придет карачун, — закончил я за него.

Он расплылся в улыбке.

— Во-во!

— Да, Даня, оружие доброе, — сказал я. — И заряжать его, если приноровиться, не так уж долго. Но с ним аккуратнее надо. Сам видел, какой у картечи разлет. Своих зацепить проще простого. Так что сперва головой думай, а потом жми на спуск.

— Понял, — уже серьезнее ответил он.

— Я у Петровича еще такие заказал, — добавил я. — Может, через месяц-другой и остальные подтянутся.

Даня только мечтательно вздохнул.

И тут ко мне на луку седла приземлился Хан, потребовав кусок мяса. Я погладил своего пернатого разведчика и стал кормить прямо на ходу. Сегодня я сознательно не привлекал его к поискам. Больно мне уж хотелось понять способен ли наш отряд решать задачи без этого беспилотного пернатого аппарата. Ведь ситуации бывают разные, и готовым быть надо ко всему. Вот я и решил, так сказать, тренировку такую устроить себе и своим парням.

В Волынскую мы вернулись уже к вечеру следующего дня. Умотались за это время как собаки. Пропитались пылью и потом, но настроение у всех было бодрое. Все-таки задачу, которую поставил атаман, мы выполнили. Да еще и живого языка привезли.

Остановились у правления и ждали.

О прибытии нашем атаману доложили, потом выстроились в ряд перед Гаврилой Трофимовичем. Пленник стоял пятым, связанный, с кляпом во рту, и все пытался его выплюнуть.

Я глянул на нашу четверку — и почему-то вспомнил старый фильм про неуловимых мстителей. Вчерашние дети, которым пришлось взрослеть раньше срока. И вот игры кончились.