Казачонок 1861. Том 6

Глава 13 Тайна стали

С утренней пробежки вернулись довольные. Хорошо все-таки, что наконец лето близко. Зимой бегать по снегу, одно удовольствие, а вот весенняя слякоть меня уже изрядно достала. Сапоги хоть чем мажь, а после долгого бега ноги все равно промокают насквозь. Другое дело сейчас. По утрам свежо, воздух чистый, природа уже почти перешла на летний лад, и самый этот миг перемены особенно хорош. Потому, видно, и у моих башибузуков сегодня такие моськи довольные.

— Здорово ночевали, братцы! — зашел на баз, улыбаясь, Березин.

Я сразу насторожился. Знал я эту улыбку, в ней явно что-то крылось. Березин вер в поводу пять оседланных лошадей, они были из станичного табуна. Помогал ему знакомый мне Никита, который тут же принялся вязать коней к коновязи.

— Слава Богу, Яков Михалыч, — почти хором ответили парни, уплетая кашу с мясом, что наварила Пелагея, за общим столом под навесом.

На дворе стояло шестнадцатое мая 1861 года. Сегодня-завтра девчата во главе с Пелагеей обещали устроить нам общую примерку новой справы, и мои орлы жили сейчас в основном этой мыслью. Я же прикидывал другое: когда лучше съездить в Пятигорск и брать ли с собой казачат. Если по уму, то надо. Им не только бегать, стрелять да рубить учиться стоит, но и с людьми говорить, кругозор расширять. Кто знает, что нас впереди ждет.

Михалыч постоял под навесом, оглядел нас по очереди и улыбнулся еще шире. Тут я окончательно понял: задумал он что-то эдакое.

— Доедайте живо, братцы, — сказал он. — И чтоб через пять минут все были собраны конно и оружно. Гаврила Трофимович вас видеть желает. Вот и лошадки для Вас, а ты, Гриша, Звездочку свою возьми. — он кивнул на наш транспорт.

Никита уже закончил, о чем-то быстро перемолвился с Березиным, смазано поздоровался с нами и рванул в сторону правления, видать шибко торопился.

Парни разом притихли. Даже Васятка, который только что пытался шутить насчет каши и роста Леньки, угомонился.

— Всех? — уточнил я.

— Всех, всех. Всей командой и направляемся. Нечего штаны просиживать. Айда, шустрее ложками работайте, хлопцы!

До правления добрались быстро. Строев уже ждал нас на крыльце. Лицо у него было серьезное, но без тревоги. Значит, не беда. За этот год я уже научился худо-бедно читать настроение атамана.

Гаврила Трофимович обвел взглядом меня и парней, кажется, остался доволен увиденным.

— Ну что, сиротская команда, — сказал он. — Первое настоящее дело вам дать хочу. Небольшое, но раз уж вы науку осваиваете, то и толк от той учебы должен быть. Начнете понемногу в дела сотни входить, пущай и на простых заданиях.

Парни разом подобрались, почуяв ответственность. Я покосился на них и едва не усмехнулся: особенно забавно Васятка грудь колесом выпятил.

— В двух верстах от станицы, на луговой дороге, пропала вьючная лошадь, — продолжил атаман. — Позавчера Тимофей вел ее от плотника Мирона к хутору Бережных. Во вьюках был инструмент: топоры, долота, пилы, железо всякое. Добро нужное. Но Тимоха в овраге остановился по нужде, лошадь не привязал, сам отошел, да и зазевался со своими портками…

— М-да, дело серьезное, — сказал я с каменным лицом.

Мои ребята не выдержали. Васятка даже прыснул, зажав рот, за что тут же заработал легкий тычок в бок от Гришаты и утих.

— Не зубоскальте мне тут, — одернул нас атаман, хотя и сам, похоже, с трудом удерживал усмешку. — Тимоха, как оправился, сразу искать кинулся, да без толку. След сперва был, а потом ушел в сторону Камышовой балки. Там место пакостное: тростник, сырой берег, старые ивы. Все раскисло.

Он помолчал и добавил:

— Лошадь казенная, да и инструмент нужен. Так что надо сыскать. Григорий, ты за старшего.

— Понял, Гаврила Трофимович, — ответил я. — Будет сделано.

— Смотрите только, не чудите, Гриша.

— Так точно.

Уже на улице Яков Михалыч усмехнулся и хлопнул меня по плечу.

— Ну, Григорий Матвеевич, вот тебе и первое настоящее дело. Не порох на стрельбище жечь, а помощь станице оказать.

До Камышовой балки добрались споро. Солнце уже поднялось и прогрело воздух, но из низины все еще тянуло сыростью. Место и вправду было пакостное. Сверху балка как балка, а спустился ниже, и сразу вязнешь в мокрой земле. По берегу густо рос тростник. Старые ивы скрючились так, будто их нарочно ломали и гнули. Вода в ручье текла тихо, но под самым берегом чернела глубиной.

Следов поначалу хватало. Сам Тимоха, пацан лет шестнадцати, показал место, где кобыла свернула с дороги. В глине местами отпечатались копыта, а через десяток шагов все пропадало. То ли водой смыло, то ли еще чем затерло.

Я присел и оглядел место.

— Так, братцы. Слушайте сюда. Гришата, остаешься с лошадьми. Тимофей, ты с ним. Васятка, идешь вправо, по верху балки смотри внимательно. Даня, ты влево, к ивам. Семка со мной. Ленька…

Тут я на миг запнулся. Ленька стоял молча, а глаза у него были как у охотничьего пса, почуявшего зверя. Даже носом повел странно, будто и вправду пытался что-то понять по запаху.

— А ты глянь по-своему. Вдруг чего увидишь.

Он кивнул и молча скользнул к воде.

Мы разошлись. Семка шел чуть позади. Я смотрел под ноги, на траву, на глину, на сломанные стебли, но дело не ладилось. Здесь тростник ветром поломало, тут берег осыпался, попробуй разбери след.

Даня со своей стороны тоже ничего толком не нашел. Только руками развел.

Васятка с верха балки крикнул:

— Пусто пока!

А вот Ленька будто вовсе про нас забыл. Сначала присел у самой воды, пальцами тронул грязь. Потом сорвал стебель тростника, осмотрел его, даже понюхал. Перевел взгляд на старую иву, у которой свежим лоскутом была содрана кора.

Я уже хотел его окликнуть, но не стал.

Он вдруг молча ушел в тростник. Просто исчез в нем, и все.

— Это он куда? — шепнул Семка.

— Погоди, — так же тихо ответил я.

Несколько минут впереди только чуть шевелился тростник, а потом опять стало тихо. Я даже невольно напрягся: все ли у Леньки там ладно?

И тут парень вынырнул обратно. В грязи по колено, мокрый, но довольный.

— Туда, — коротко сказал он, показывая вдоль русла. — Не по самому берегу шла. В ложбину свернула.

— С чего взял? — спросил я.

— Тростник с одной стороны грязью мазнуло. Это только отсюда видно. Там дальше на иве шерсть осталась, рыжая. И сухая ветка треснула так, будто на нее кто-то грузный навалился. Сама она туда не полезла бы. Видать, запуталась и рвалась.

Я только хмыкнул.

Это была уже другая наука. Не та, какой учил нас Михалыч. Ленька смотрел иначе, цеплялся за мелочи, мимо которых другие проходили.

— Веди, следопыт, — хлопнул я его по плечу.

Шагов через сто пятьдесят вышли к ложбине. Место было глухое. Сверху нависали ивы, под ногами чавкало, а в низине темнела старая, давно брошенная городьба. Плетень осел, часть кольев сгнила, часть легла набок. Вот в этом хламе и стояла наша пропажа.

Кобыла была цела, но перепугана до одури. Глаза бешеные, ноздри раздуты. Тяжелый вьюк съехал набок. Один ремень захлестнулся за торчащий кол, второй затянулся на жерди, третий и вовсе спутался между задними ногами. Стоило ей дернуться, и все стягивалось еще сильнее.

— Нашли, — тихо сказал Семка.

— Нашли, — подтвердил я. — Теперь надо ее успокоить и вытащить.

Кобыла, завидев нас, снова задергалась. Гнилой плетень затрещал, она шарахнулась боком, зацепив его.

— Стоять! — рявкнул я уже своим. — Сзади не подходить. Перепугана она, лягнет еще.

— Дай я попробую? — глянул на меня Ленька.

— Дерзай.

Парень подошел к кобыле тихо, почти боком, что-то зашептал по-горски. Та сразу повела ухом. Он взял повод, плавно потянул голову вниз, провел ладонью по шее, потом сунул сухарь.

Лошадь чуть расслабилась. Я бы и сам управился, но сейчас важнее было другое, чтобы молодняк учился.

— Ай, твою ж!.. — заорал вдруг Васятка где-то рядом.

Я и не заметил, как этот деятель, решив внести свою лепту, подобрался ближе, чем стоило. Кобыла дернула задней ногой, и нашему инициативному вскользь прилетело.

Васятка сидел в грязи и подвывал.

— Живой? — крикнул я.

— Кажись… живой, — просипел он, держась за голень. — Но, кажется, не весь.

Семка, который обычно подшучивал над ним, на этот раз даже не усмехнулся.

— Сильно прилетело тебе, артист?

— Сам ты артист, — тихо огрызнулся Васятка.

Можно было собираться. Ремни закрепили как надо, тяжелый вьюк с инструментом поправили. Ленька и Семка вывели кобылу из старой городьбы и двинули к пологому подъему.

Когда выбрались на сухое, все разом выдохнули. Тимоха, увидев свою пропажу, аж засиял.

Васятке тем временем помогал выбраться Даня. И когда оба наконец добрались до наших лошадей, тот не удержался и прыснул.

— Тебе, братец, в балаган бы, а не в пластуны.

— Да я, может, и так страдаю, — обиженно протянул Васятка. — А вам лишь бы смеяться.

— Раз ногами двигать можешь, значит, перелома нет. Но глянуть надо. Садись-ка вот сюда, — сказал я.

Осмотрел я его ногу. На нажатие Васятка морщился, но, похоже, обошлось: копыто только скользнуло. По моей просьбе Семка притащил пару ровных палок, и я зафиксировал ногу, а сверху наложил повязку.

— Ну все, Вася, — сказал я. — Придется тебе на печи сидеть седмицу, не меньше. Ногу пока не нагружай, а то потом всю жизнь на погоду выть будешь. А так, и само пройдет.

— Понял, Гриша, — вздохнул Васятка.

Назад двинулись уже веселее. Гришата вел найденную кобылу под уздцы. Васятка сперва изображал смертельно раненного, но скоро, кажется, и сам забыл про свою травму и опять начал травить байки, покачиваясь в седле.

Я ехал рядом с Ленькой. Парень молчал, чуть сутулясь.

— Откуда у тебя это? — спросил я наконец. — Где так следы читать научился?

Он пожал плечами.

— В ауле. Там без этого никак. Охотники, да пастухи не по одному отпечатку смотрят, а глядят по стеблю, по камню, по грязи на листе. Где птица вспорхнула, где муха вилась. Я сперва просто глядел, потом сам начал понимать. Они меня часто с собой брали. Бывало, на неделю-другую из аула уходили за баранами смотреть. Те бывает теряются, вот искать уметь, это отдельная наука.

— И язык их ты тоже не забыл.

Он покосился.

— Ты к чему это, Гриша?

— Пока ни к чему. Но отряд у нас собирается, и мне как командиру надо знать, на что кто годен. С горцами мы еще не раз встретимся. Бывает, русского не разумеют вовсе, а тут у нас свой толмач вырастает. Понимаешь, о чем я?

— Наречий у них полно, — пожал плечами Ленька. — К нам в аул всякие приезжали. Некоторых я хорошо понимал и говорить мог, а кого-то — с пятое на десятое. Иных и вовсе будто тарабарщину слушал.

— Добре, — кивнул я и про себя отметил, что из этого парня может выйти отличный следопыт и толмач в придачу.

До станицы добрались быстро. Тимоха ехал рядом с найденной кобылой довольный, будто его самого из полона вытащили. Оно и понятно: успел, видно, не раз представить, как за потерю казенного добра с него шкуру спускать станут.

Гришата завел кобылу под уздцы прямо к правлению. Васятка сперва держался стойко, но чем ближе подходили к станице, тем громче начинал вспоминать про свою ногу и ойкать. Даня с Семкой уже откровенно над ним потешались.

Гаврила Трофимович вышел взглянуть на нас лично.

— Ну? — коротко спросил он.

— Нашли, — ответил я. — В Камышовой балке, в старой городьбе запуталась. Живая, и инструмент, кажется, весь при ней.

— Добре, — сказал он. — Справились, молодцы.

У моих башибузуков от этих слов аж спины гордо выпрямились. Гаврила Трофимович перевел взгляд на Тимоху.

— А ты, шельма, коли по нужде отходишь, сперва повод на руку намотай или на ветку накинь. Иначе в другой раз может и не сыскаться. Головой учись думать, Тимофей. Тебе уже скоро в учебную сотню заступать.

— Понял, Гаврила Трофимович, — выдавил покрасневший Тимоха.

Яков Михалыч, стоявший чуть в стороне, усмехнулся в усы.

— Ну вот, орлы, — обратился он к нам. — Не зря, выходит, науку вам вбиваю. Толк имеется.

Парни просияли, только Васятка, схватившись за ушибленную ногу, поморщился.

— Ох, помираю я, кажись, братцы…

— Помирает он, — фыркнул Гришата. — Ты, кажись, нарочно подставился, чтобы на печи отлеживаться да щи хлебать почаще!

Над этим уже все засмеялись, даже атаман.

На базу вернулись усталые, но довольные. Парни гомонили, перебивая друг друга и по десятому разу пересказывая наше первое настоящее дело.

Я еще раз осмотрел ногу Васятки. Ушиб неприятный, но не страшный. Повязку подновил и велел лишний раз не скакать.

Под вечер, когда жара немного спала, я пошел к Платону Емельяновичу. Хотел заказать еще метательных ножей, расходник тот еще, теряются они будь здоров. Мои башибузуки на пятерых уже шесть штук посеяли. Заодно хотел узнать, сколько карабинов мастер успел сладить. В Пятигорск я все равно вскоре собирался, вот и думал часть новых изделий попробовать пристроить в оружейной лавке.

Еще с улицы были слышны удары молота. Я шагнул во двор, и в нос сразу шибануло углем и окалиной.

— Здорово дневали, Платон Емельянович! — крикнул я, подходя ближе.

Кузнец не сразу ответил.

Он стоял у наковальни в кожаном фартуке, с засученными по локоть рукавами. Лицо в копоти, усы влажные от пота. В клещах держал узкую, уже вытянутую заготовку клинка и короткими, точными ударами правил ее. Потом сунул в горн и только тогда повернул ко мне голову.

— А, Гриша. Слава Богу, — буркнул он. — Заходь, коли пришел. Только под руку не лезь.

Я подошел ближе и невольно засмотрелся.

В горне лежала будущая шашка. Пока еще сырая заготовка, но уже было видно: выйдет настоящее оружие.

Платон Емельянович вытащил заготовку, нанес еще пару ударов, глянул по линии и довольно хмыкнул.

— Вот теперь ладно, — сказал он и только после этого убрал клещи в сторону. — Ну, сказывай. Чего хотел?

— Да два дела у меня к тебе, мастер, — ответил я. — Во-первых, ножей бы еще метательных. По прежнему образцу. Десятка полтора хотя бы. А то мои оглоеды теряют их так усердно, что спасу нет.

Кузнец хмыкнул.

— Это можно. Коли по старому лекалу, сладим. Недолго.

— Во-вторых, хотел узнать, сколько карабинов у тебя вышло.

Платон Емельянович молча кивнул в угол. Там, на верстаке, в тряпице лежали готовые железки. Я подошел, развернул и довольно присвистнул.

Семь штук.

Все, как и в прошлый раз. Простые, надежные, ладно сработанные. Я взял один в руку, проверил защелку.

— Добре, — сказал я. — Скоро собираюсь в Пятигорск, хочу пристроить их в лавке у Игнатия Петровича.

— А знаю его. Петров, который?

— Угу.

— Ну, я еще три почти довел до ума, — отозвался кузнец. — Подчищу только, гляну, чтоб нигде не заедало. Через пару дней глядишь, десяток будет.

— Вот и славно. Вещь простая, но полезная, Платон Емельянович. Народ распробует — и тебе работа пойдет, и копейка постоянная.

— Ну пробуй, Гриша. Отчего бы и нет.

Я снова глянул на заготовку в горне. Давно хотел поговорить с Платоном Емельяновичем о шашках. Секретов своих родовых он, ясно, не откроет, но хоть что-то понять, уже хлеб. Слишком давно меня грызла мысль о шашках Алексея Прохорова, что теперь достались мне. Я до сих пор толком не знал, сам он их ковал или заказывал у другого мастера.

— Платон Емельянович, — сказал я, кивнув на заготовку. — А расскажи вот что. Как шашка вообще по уму куется? Можешь какие тонкости поведать? Всегда было интересно.

Он сперва только глянул на меня исподлобья.

— На кой-тебе это? — спросил коротко.

— Хочу понимать, с чем дело имею, — честно ответил я. — Что в руках держу. Я же у Турова занимаюсь, а у него подход особый. Он иной раз такое скажет, а я будто белая ворона стою. Вот и подумалось: может, ты какими знаниями поделишься. Ежели не секрет, конечно.

Кузнец помолчал, вытер ладони о фартук, подошел к верстаку и взял лежавшие там полоски железа. Глаза у него в тот миг даже загорелись, видно, пришелся ему по душе мой интерес.

— Гляди, Гриша. Железо разное бывает. Одно мягче, другое злее, жестче. Мягкое тянется, но кромку держит худо. Злое режет люто, да и треснуть может сдуру. Потому мастер и должен одно с другим подружить, чтобы клинок и рез держал, и от первого дурного удара не рассыпался.

Он положил рядом две полоски.

— Иной раз железо сваривают слоями: прогрел, ссадил, проковал, снова в горн. Со стороны кажется, что просто молотом машут. А суть в том, чтоб жар поймать, цвет металла вовремя увидеть и удар правильно положить.

Я слушал внимательно.

Платон взял мел и быстро черкнул по доске несколько линий.

— Вот, к примеру, если совсем по-простому, то шашку можно поделить на четыре части: перо, основа, застава и хвостовик. Перо, это самый кончик, тут вот вострие и елмань, — провел он пальцем показывая.

— Они, Гриша самые острые завсегда должны быть. Потом основа, здесь метал уже малость помягче, ну и на заставе еще, чуть больше мягкости. Потому как вот тут находиться рубняк. Им можно клинок противника не боясь встретить, и если по врагу в защите какой бьешь, то тоже не боятся сломать. Ну и кромка, с ней вообще отдельная наука. Также и заточку тоже по-разному ведут.

— Угу, — кивнул я. — Про заточку мне Семен Феофанович уже сказывал, да и дедушка тоже. У терцев и донцов она разная.

— Так и есть, — кивнул кузнец. — Потому как воюем по-разному. У нас тут горы, в лаве не поскачешь, чаще пешим строем рубиться приходится, вот и кромку у терцев выводят под бритву. А степовые шашки на Дону, на Яике иначе делают.

— А узор? — спросил я. — Тот, что на старых клинках бывает?

— Узор тоже разный бывает, — ответил кузнец. — Иной раз сам металл так играет. А иной выходит от особой проковки, когда в теле клинка слои и жилы легли. Потом траванешь, отполируешь, он и проступает.

— Значит, хорошую шашку всегда с нуля куют? Металл правильный подбирая? — спросил я.

Платон Емельянович повел плечом.

— Чаще — с нуля. Но не всегда. Бывает, старый клинок в новое дело пускают, если железо в нем силу не потеряло. Попадется древняя сабля, вся ржавая, в щербинах, хвост убит. На вид дрянь дрянью. А разберешь, правишь, перекуешь, и выходит знатная вещь. Бывает и наоборот: снаружи хороша, а внутри мертвая.

— Выходит, шашка может быть моложе, чем сталь в ней?

— А то, — кивнул он. — Запросто, больше тебе скажу, что это не редкость. Шашка ведь вообще не сказать, чтобы очень давно появилась. Это последние лет сто она постепенно все остальное в наших краях вытеснять стала. Но до нее же оружие другое было, Гриша. И веками, не с палками же наши пращуры в бой ходили.

Платон помолчал и добавил:

— Потому и не всякая старая шашка ровесница своим ножнам и рукояти. С виду ей лет сорок, а клинок, может, еще прадедов прадедов помнит. А ежели сперва трофеем тот взят был пращурами, то и вовсе черт знает сколько ему.

Перед глазами у меня будто сразу промелькнули мои шашки с соколом и прочие клинки, доставшиеся от пращура. Тайна, что в них сидела, вдруг стала еще глубже.

— А булат? — спросил я.

Кузнец чуть усмехнулся.

— Булат особый. Да только про него баек больше, чем знания. Хороший булат и рубит, и режет люто, и узор свой имеет. Но вещь дорогая и норовистая. Не каждому мастеру с ним справиться удается.

Он покосился на меня.

— Ежели хочешь мое слово, я бы не удивился, коли в твоей родовой шашке металл куда старше самого оружия. Может, старый булат, может, еще что. Многое из прежнего мастерства мы просто растеряли. Клинки остались, а повторить их уже некому.

— Думаешь? — тихо спросил я.

— А чего ж не думать, — буркнул Платон Емельянович. — Клеймо чудное, редкое. И поет она иначе. Ты сам рядом с новоделом положи да послушай. Вещь старая. Шибко старая. А была ли она перемонтировна из древней сабли, этого я тебе уже не скажу.

Он фыркнул в усы.

— Кто его знает. Может, железо в ней еще в те времена врагов рубило, когда про богатырей былины складывали, а потом переродилось в твою шашку.

Вот тут мне стало уже не до смеха. Я быстро поблагодарил мастера, пообещал вскоре заглянуть снова и двинул к дому.

Выходило, дело куда сложнее, чем я думал. Шашки наши вполне могли хранить не полтораста лет истории, а куда более древнюю память.