Казачонок 1861. Том 6

Глава 14 Батюшка Дуняши

Выехали мы восемнадцатого мая 1861 года, через два дня после моего разговора с Платоном Емельяновичем. За это время наши девчата во главе с Пелагеей успели дошить последнюю черкеску для Васятки.

И когда мы встали во дворе все вшестером в новой справе, даже дед уважительно крякнул, а Проня, зараза, хлопнул себя по ляжке и радостно гаркнул:

— Любо, братцы!

До гвардейцев Его Императорского Величества нам, конечно, было далеко, но вид у моей ватаги стал совсем иной. Черкески из табачного сукна, серые бешметы, одинаковые папахи, ремни, разгрузки, правда те, пока лишь у троих. Еще вчера мои сироты, хоть и держались вместе, с виду оставались оборванцами. Теперь же ехали как настоящий, пускай и малолетний, отряд. Мой отряд.

Радости у них от этого было много, словами не передать. Даня минут десять крутился перед бочкой с водой, разглядывая себя в отражении. Семен делал вид, будто ему все это не шибко важно, но сам то и дело одергивал рукав черкески. Васятка с Гришатой и вовсе грудь колесом выпятили, как те петухи.

Татьяна Дмитриевна, увидев нас, улыбнулась.

— Ну, теперь с вами, казачата, и в столицу не стыдно отправляться, — сказала она. — А то в прошлый раз поглядела бы на вас какая купеческая морда и решила бы, что с ярмарки оборванцы побираться идут.

Так и вышло, что в Пятигорск мы ехали всей ватагой, а Татьяна Дмитриевна присоединилась к нам не из праздного любопытства. Во-первых, у нее были списки на закупку для наших яблочных садов. Во-вторых, Пелагея Колотова со своим бабьим отрядом тоже накатала список — будь здоров. И чем дольше я смотрел на эти бумажки, на вдову купца с ее узелками и привычкой все заранее продумывать, тем яснее понимал: это не мы ей компанию составили, а она нас в город везет.

Ехали мной установленным порядком. Впереди носился Хан, нарезая круги и временами уходя так далеко, что я терял его из виду. Я ехал рядом с Ленькой.

Телегу Дежневых я все-таки взял. Добротная вещь. Батя их, царствие ему небесное, и вправду золотые руки имел. Иной мастер за всю жизнь до такого не докумекает, а он не только железный каркас сладил, но и оси с подшипниками оснастил. До сих пор диву даюсь. Да и обратно нам груз везти, а я заранее чуял: наберем его немало.

На облучке сидел Васятка. Нога у него еще побаливала, потому в седло я его сажать не стал. Да и оставить этого прохвоста в станице все равно бы не вышло, так жалобно он на меня глядел, так вздыхал, что я в какой-то момент плюнул и махнул рукой.

— Ладно, черт с тобой, поедешь. Только править будешь. Коли начнешь чудить, то обратно пешком отправлю.

— Да я ж сама осторожность, Григорий Матвеевич, — тут же расплылся он в улыбке.

Рядом с ним сидела Татьяна Дмитриевна. Еще один холщовый мешочек я сунул Васятке, в нем лежало мелко нарезанное мясо для Хана.

С некоторых пор эти двое и вправду спелись. Стоило соколу проголодаться, как он уже не ко мне на луку норовил сесть, а к телеге спикировать. Васятка же важничал так, будто не птицу подкармливал, а целым полком командовал.

Семка с Даней держались по бокам телеги. Гришата шел замыкающим.

Утро стояло ясное. Дорога уже подсохла, только в низинах копыта еще вминали старую темную грязь. По обочинам зеленело молодое разнотравье, за ним тянулись балки, кусты, редкие деревца. Воздух был самый что ни на есть майский: солнце уже припекало по-летнему, а в тени еще стояла прохлада. Но я чувствовал, что таких дней осталось немного.

Ехалось хорошо. Даже слишком. Потому я и насторожился, когда Хан вдруг пошел ниже обычного, почти над самой землей, и дважды коротко вскрикнул.

— Стой, — сказал я.

Мы свернули к неглубокой ложбине, заросшей кустами. Там, в колючках, и нашлась причина. Сначала я увидел следы легкой повозки. Кто-то съехал с дороги резко, почти на полном ходу. Колесо прошло по сырому краю, срезало дерн и дальше ушло в сторону, ломая кусты. Лошадиных следов тоже хватало, но они были какие-то рваные, будто заплетающиеся.

А уже в самих кустах висела, зацепившись ремнем, дорожная сумка из хорошей кожи. То ли на ходу слетела, то ли кто-то так спешил, что не заметил пропажу.

— Может, бросили нарочно? — спросил Семен, пока я снимал сумку с веток.

— Ага, — хмыкнул Даня. — Чтобы мы, дураки, ее подняли, а оттуда змея выползла и Васятку за ногу куснула.

— Чего сразу Васятку-то? — взвился с облучка возничий.

— Ты меньше сказок слушай, — буркнул Ленька.

Внутри, впрочем, ничего страшного не оказалось. Пара промокших бумаг, складной ножик, огниво и небольшой латунный ключ на толстом кольце. К кольцу была привязана деревянная бирка с выжженным номером: № 7.

Из бумаг уцелела только одна расписка. В ней еще можно было разобрать:

«Пятигорск. Двор Самойлова. Уплачено до 28 мая, номер 7».

Я покрутил ключ в руках.

— Ну вот и еще одна забота на мою голову.

Татьяна Дмитриевна, к тому времени уже слезшая с телеги, взяла бумажку, прочла и вернула мне.

— Не выбрасывай, — сказала она. — Такие вещи на дороге просто так не теряют.

— Да я и не собирался.

— В Пятигорске сперва делами займемся, — добавила Тетерева. — Но и это проверить стоит. Может, хозяин сыщется. А может, и еще что вылезет.

Я сунул ключ с распиской за пазуху. Не люблю такие находки. Слишком часто за ними тянется хвост. Но и пройти мимо уже не мог, зная себя.

На ночлег встали ближе к вечеру. Место я выбрал знакомое: вода рядом, от ветра прикрыто, да и от дороги недалеко. Самое то. Неподалеку отсюда мы прошлым летом с армянами волков били.

С палатками у нас по-прежнему было негусто. Одна лишь моя, с буржуйкой. Ее я без разговоров уступил Татьяне Дмитриевне. Сам же, глядя, как парни стелют бурки у костра, в который раз подумал, что отряду нужны палатки. Не одна, а хотя бы несколько. А может одна большая, общая. Но это еще следовало обмозговать. Готовое купить будет трудно, значит, опять придется что-то выдумывать самому. И чем раньше, тем лучше.

Вечеряли по-походному. Пелагея, будто чуяла, собрала нам еды с запасом. Каша, хлеб, сало, лук, пара пирогов. Татьяна Дмитриевна достала из узелка еще своей снеди, так что голодать никто не собирался. Да и парни за последнее время отъелись. Даже Ленька, самый тощий из всех, начал понемногу набирать вес, и слава Богу, что росли мышцы, а не живот.

Говорили сперва про дорогу, потом про Пятигорск. Васятка сразу начал выпытывать, велик ли базар и много ли там оружейных лавок. Семен больше интересовался, почем нынче хорошее железо и топоры. Гришата слушал, как завороженный. А Даня, похоже, думал о чем-то своем и только краем уха ловил разговор.

Ленька сидел чуть в стороне, но временами тоже вставлял слово, но всегда коротко и по делу. Видно было, что поездка в город его волнует. И то понятно: четыре года парень просидел в ауле у черта на рогах. Помнит ли он, как раньше с семьей в город ездил, я спрашивать не стал.

Татьяна Дмитриевна рассказывала, что сперва надо проверить дом, поговорить с жильцом, глянуть, в каком виде двор. Потом купить посуду, поддоны, хорошие ножи, решета и еще черт знает сколько всякого добра, без которого пастилу нам не сделать. Может, что-то придется и в мастерских заказывать, но это уже на месте видно будет.

— А ежели времени хватит, — добавила она, — то и по тканям пройдемся. Мало ли что полезное попадется. Может, Насте чего подберем. Да и тебе на своих стоит глянуть, — мотнула она головой на парней. — Одной справой вы не отделаетесь, затаскаете ее вмиг. А девчата с Пелагеей шить уже приноровились. Я бы на твоем месте еще заказала. Такую же или попроще, уж то сам решай. Больно хороша вышла.

— Все бы вам, Татьяна Дмитриевна, по делам, — усмехнулся я. — Гляжу, голова садами нашими у вас уже основательно занята.

— А как же еще? — спокойно ответила она. — У тебя и без меня дел по уши. А мне чем-то жить надо. Ваньку поднимать, Насте приданое готовить, — и она едва заметно улыбнулась.

Ночь прошла тихо.

Поутру, едва начало сереть, я поднял своих орлов на короткую разминку. Пробежались без фанатизма, размялись, чтобы быстрее проснуться. Потом я поставил на угли турку.

— Это чего? — подозрительно спросил Васятка.

— Сейчас узнаешь.

Запах кофе пополз по биваку. Парни потянули его носами и начали стягиваться ко мне, как мухи на варенье. Даже Хан, спикировавший к телеге в надежде на кусок мяса, замер и косо глянул на костер.

Кофе в этих краях, конечно, не диковина, но мои башибузуки с ним толком знакомы не были. Татьяна Дмитриевна, напротив, только улыбнулась.

— Вот этого мне в Волынской и не хватало, — сказала она. — Хорошего кофе.

Я разлил по кружкам первую порцию и поставил турку снова, та маленькая, что с нее возьмешь. Парни сперва понюхали, потом начали осторожно пробовать.

— Пейте, не кривитесь, — сказал я. — Сначала горьким покажется, а потом еще просить будете.

Даня отпил первый и тут же сморщился.

— Это ж как жженую землю в котелке сварить.

— Дай сюда, — забрал у него кружку Семен, попробовал и тоже скривил губы. — Угу. Горькая дрянь.

Гришата с Васяткой переглянулись, но из упрямства тоже отпили.

Через минуту Даня уже снова тянулся к кружке.

— Еще дай… ну дай, Сема!

— А чего ж ты, — хмыкнул я, — землицы вареной захотелось?

— Так это… земля, конечно. Но все-таки гожая.

Татьяна Дмитриевна, глядя на эти рожи, только улыбалась.

До Пятигорска оставалось уже немного, и я вновь вспомнил разговор с Платоном Емельяновичем. Если он прав, то шашки, что теперь у меня, у Аслана, у Феофановича и та, что ждет Данилу Дежнева, — не просто старые клинки. Может статься, сталь в них куда древнее самих ножен и рукоятей. Может, были когда-то хорошими саблями. И если сила, что в них живет, идет из такой седой старины, то дело выходит серьезнее, чем я думал. От этой мысли мне стало не по себе.

Из раздумий меня выдернул Ленька. Он поравнялся со мной и кивнул на карман, где у меня лежал ключ.

— Гриша, а с тем ключом как будем?

— Сперва у Степана Михайловича в Горячеводской разместимся. Потом свожу Татьяну Дмитриевну к ее дому, пусть сама глянет, как там офицер поживает, все ли ладно. А уж после можно и на двор Самойлова.

— Угу, — кивнул Ленька.

— Эх, Леня, — вздохнул я, — дел в городе до черта и еще тележка сверху. Списки на закупки видел? А нам еще припас для Шарпсов брать, револьверы вам смотреть, разгрузки заказывать у шорника… В общем, дня два, а то и три на все это уйдет. Но сладим.

Ленька молча кивнул.

Еще через четверть часа дорога пошла вниз, и за гребнем показались предместья Пятигорска. Я облегченно вздохнул и оглянулся на своих. Мальчишки, увидев россыпь крыш, уже улыбались в предвкушении. Для них эта поездка и вправду была делом особым.

Когда пошли первые дворы Горячеводской, я чуть выпрямился в седле. Вид моей сиротской команды радовал глаз. Теперь уже язык не поворачивался назвать их оборванцами. Семен с Данилой держались в седлах прямо и важно. Ленька, по обыкновению, слегка сутулился, но по сторонам озирался с живым интересом. Гришата, заметив, как держатся Дежневы, тоже напустил на себя важность. А Васятка на облучке телеги, кажется, и вовсе забыл, что еще недавно изображал из себя калеку: метал взгляд по сторонам так, будто сейчас сам по станице вприпрыжку понесется.

Я свернул прямо к постоялому двору Степана Михайловича. Куда еще? В Горячеводской у него я чувствовал себя как дома.

Во дворе, как по заказу, оказался и сам хозяин. Стоял у крыльца, что-то выговаривал Прошке, да на нас и уставился, приподняв бровь. Сперва на меня, потом на парней, потом на телегу. И вдруг расплылся в улыбке.

— Любо, братцы! — гаркнул он. — Это ж кого ты, Гриша, ко мне привел? Что за лихие молодцы пожаловали?

Я засмеялся и соскочил на землю.

— Здорово дневали, Степан Михалыч.

— Слава Богу, Гришка! — шагнул он ко мне, крепко обнял и тут же отстранил, чтобы еще раз разглядеть нашу справу. — Вот это да. А я ведь помню, как ты с Дежневыми в прошлый раз заезжал. Были мальчишки с дороги, измотанные. А нынче гляди-ка: окрепли, подтянулись, да еще и в единой справе. Совсем другой вид. Любо посмотреть!

Семен с Данилой от этих слов аж плечи расправили.

— Это Семен, это Данила, знакомы уже, — показал я. — А это Ленька, Гришата и Васятка. Ну а Татьяну Дмитриевну ты и без меня знаешь.

Михалыч слегка поклонился Тетеревой, как подобает.

— Рад видеть, Татьяна Дмитриевна. Милости прошу.

— И я рада, Степан Михайлович. Вот, опять к вам на постой.

— Да какой там постой, — фыркнул он. — Свои люди. Гришка мне и вовсе будто член семьи. Чую, скоро плюну и переберусь к вам в Волынскую, от здешних хлопот подальше!

Потом снова повернулся ко мне и уже тише проговорил:

— Хорошее дело делаешь, Гриша. Сирот к делу приучаешь. Глядишь, и на Кавказе добрых казаков больше станет.

Я только улыбнулся. Приятно все-таки, когда старый казак такие слова говорит.

— Дай Бог, Михалыч.

— А то ж. Ладно, чего стоим? Прошка!

Парнишка выскочил из-за сарая, как чертенок из табакерки. Сперва с открытым ртом уставился на нашу ватагу, потом на телегу и лошадей.

— Обиходь скотину. И телегу Дежневых загоните под навес, чтоб на въезде не торчала.

— Сейчас, дядь Степан! — затараторил Прошка и первым делом подскочил к знакомой ему Звездочке.

Пока он принимал у нас лошадей, мы с Ленькой и Семеном сняли переметные сумы. Васятка спрыгнул с телеги, чуть поморщился, но тоже полез помогать. Видно было, что нога его еще беспокоит.

— Не геройствуй, — тихо бросил я ему.

— А я и не геройствую, — буркнул он. — Просто слежу, чтоб тут без меня ничего не напортачили.

— Ну да, куда ж мы без тебя, — хмыкнул Ленька.

Михалыч уже шагал к крыльцу и на ходу объяснял:

— По комнатам вас сейчас распихаем. Для хлопцев наверху две горницы найду, по три кровати в каждой. Как раз всем места хватит. А Татьяне Дмитриевне дам ту самую комнатушку на первом этаже, где ты, Гриша, уже не раз ночевал.

— Благодарствую, Степан Михайлович, — сказала Татьяна Дмитриевна.

— Да чего там благодарить. Поглядите сперва. Комната простая, зато окно во двор.

Парни заметно оживились и начали оглядываться по сторонам. Гришата даже кашлянул в кулак и будто невзначай спросил в пустоту:

— Интересно, а там… с подушками?

Михалыч глянул на него с улыбкой.

— И подушку, и одеяло дам. Тебе самую мягкую найду.

Даня тихо прыснул.

— Не переживайте, братцы! Я у Степана Михайловича уже почитай год останавливаюсь всякий раз. Принимает он с душой.

— Не боимся мы, — буркнул Гришата. — Интересно просто.

Тут уж я и сам усмехнулся.

Проня уводил наших лошадей. Ну, как наших? В телегу была впряжена лошадь Дежневых, та самая, что еще со Ставрополя с ними шла. Плюс Звездочка и четыре из станичного табуна, что атаман выделил.

Разместил Михалыч нас, как и обещал, но мы только вещи закинули и спустились, кровати парни не распределяли. На вечер я попросил баньку, а пока мы гурьбой умывались во дворе. Для этого там как раз стояли две полные бочки воды. Потом был обед, как всегда у Степана Михайловича, простой, но добротный.

— Татьяна Дмитриевна, вы как? — спросил я после обеда. — Передохнуть хотите или сразу поедем?

— Нет уж, Гриша. Раз приехали и время еще есть, давай делами заниматься. Мы ведь не отдыхать сюда явились. Хоть одно дело сегодня закроем, и то уже хлеб.

Телегу к дому Тетеревой гнать я не хотел. Верхом ее не посадишь, пешком бить туда и обратно лишнюю версту-другую тоже не тянуло. Значит, оставался извозчик.

— Степан Михайлович, где бы тут пролетку сыскать?

— Да чего ее искать, — хмыкнул он. — У ворот через дорогу чуть не весь день торчат. Неужто не приметил?

Мы вместе с ним вышли к воротам. Михалыч гаркнул так, что, кажется, на другом конце Горячеводской услышали. Почти сразу подскочила пролетка. Бодрая неказистая лошаденка тащила старенький, но еще крепкий экипаж. Извозчик с горбатым носом и в потертой шапке придержал вожжи и вопросительно уставился на нас.

— До Пятигорска, — сказал я. — На Сычевскую улицу.

— С ветерком довезу, — коротко ответил он. — Садись, казачонок.

Я помог Татьяне Дмитриевне устроиться. Она подобрала юбки, аккуратно села, удерживая на коленях холщовую сумку.

— Вы, хлопцы, без меня пока здесь, — повернулся я к своим, что вышли нас проводить. — Глядите: не бедокурить, Степана Михайловича слушать, как меня. Умойтесь, отдохните. По городу завтра с вами погуляем, а вечером в баньке попаримся.

— Да мы что, маленькие? — буркнул Семен.

— Ну я предупредил, Сема. Пеняйте потом на себя. Надеюсь на вас.

— А долго тебя не будет? — спросил Даня.

— Как Бог даст. К вечеру вернусь. Без меня никуда не суйтесь.

Ленька только кивнул, а Васятка уже глазел на окна второго этажа, что-то прикидывая. Михалыч, уловив его взгляд, хохотнул:

— Иди уж, герой. Занимай самую мягкую кровать.

Услышав это, Васятка ждать не стал, сорвался с места быстрее ветра. За ним тут же побежал Гришата.

— Глянь, Гриша! Наш хромой, кажись, выздоровел! — расхохотался Семен.

— Это все вода чудодейственная, — протянул Даня. — У Степана Михайловича в бочках вода особая. Раз умылся — сил прибавилось, второй раз — все хвори прошли, а на третий и помолодеть можно. А я видал, что Васятка… — тут он понизил голос, — он аж испил оттудова.

Сказано это было с такой серьезной рожей, что не все сразу поняли, что он шутит. А когда дошло, то на постоялом дворе грянул дружный хохот. Ленька и Михалыч даже за животы схватились.

— Ну, Даня, — смеясь сказал ему брат, — ты и отчебучил.

— Могем! — выпятив грудь, заявил наш артист.

Колеса застучали по дороге. Горячеводская осталась за спиной. Я покосился на Татьяну Дмитриевну. Она смотрела на мелькавшие мимо дома с каким-то тихим, задумчивым лицом, будто вспоминала прежнюю жизнь.

На Сычевскую улицу извозчик домчал нас быстро. Я еще издали приметил нужный дом. Калитка, палисадник, крыша цела, ставни на месте, и слава Богу.

— Обожди нас, — сказал я, когда пролетка остановилась у ворот. — Здесь быстро управимся, а потом еще одно дело будет.

— Долго ли ждать, молодой человек?

— Не думаю. На вот, чтобы без обиды.

Я сунул ему монетку. Тот кивнул, спрятал ее в ладонь и сразу повеселел:

— Обожду, Григорий. Коли надо, так я завсегда.

Татьяна Дмитриевна выбралась из пролетки и, глянув на дом, тихо вздохнула. Я особо вперед не лез, просто был рядом.

Калитка оказалась не заперта. Мы ступили во двор, и почти сразу из сеней вышел офицер. Молодой еще, подтянутый, в расстегнутом мундире. Видно, или со службы вернулся раньше, или нынче у него день свободный. Сапоги чистые, лицо выбритое. Не пьян, уже начало хорошее.

— Сударыня? — спросил он, остановившись на крыльце.

Татьяна Дмитриевна подобрала юбку и сдержанно кивнула.

— Доброго дня, Николай Петрович. Вот, проездом в Пятигорске, решила справиться, как вы тут обжились, все ли в порядке.

Подпоручик улыбнулся.

— Очень рад, что вы приехали. Прошу, заходите. Повезло, что я сегодня дома.

Он перевел взгляд на меня. Я кивнул спокойно. На первый взгляд офицер мне понравился: не вызывал того внутреннего скрежета, какой порой у меня случается при общении с благородными.

— Это Григорий Прохоров, — сказала Татьяна Дмитриевна. — Он со мной.

— Милости прошу, — повторил подпоручик уже и мне.

Мы поднялись на крыльцо. В доме было чисто, проветрено, пахло хорошо. Никакого холостяцкого духа, которого я сперва опасался. На столе книги стопкой, на лавке аккуратно сложено белье, у стены стоят запасные сапоги.

— Мне нравится, все хорошо, Татьяна Дмитриевна, — сказал подпоручик Коробов. — Если вы не против, я бы и на следующий год наши договоренности продлил.

— Ежели вас все устраивает, Николай Петрович, — ответила она, — то и я не против. Мне, признаться, так спокойнее за дом.

Мы вышли во двор. Тут Татьяна Дмитриевна вздохнула уже с ноткой сожаления. Небольшой садик и вправду был запущен. Впрочем, откуда у служивого на него время?

Подпоручик, заметив ее взгляд, даже кашлянул в кулак.

— Садом я, признаться, не занимался, — сказал он прямо. — Я человек служивый, в этих делах мало смыслю. Но с будущей седмицы ко мне обещалась ходить одна вдова, Прасковья, через улицу живет. Я хотел поручить ей и двор, и огород в порядок приводить. Если вы не против, конечно.

— Не против. Лишь бы порядок был.

— Пригляжу, — поспешил он ответить. — Мне и самому так приятнее будет.

На том и порешили. Еще раз окинув двор взглядом, мы откланялись. Когда сели обратно в пролетку, Татьяна Дмитриевна выдохнула с явным облегчением.

— Ну, слава Богу. Порядочный постоялец попался.

— Вполне, — отозвался я. — Могло быть и куда хуже.

Герасим, услышав нас, обернулся через плечо:

— Куда теперь?

Я достал из-за пазухи бумажку и еще раз на нее глянул.

— Двор Самойлова знаешь?

— А как не знать, — живо ответил он. — Сейчас мигом домчим.

Я покрутил в пальцах ключ. Небольшой, но тяжеленький. И чем дольше вертел, тем меньше мне нравилась вся эта история. Легкая повозка, резкий съезд с тракта, сумка в кустах… По всему выходило, что жилец седьмого номера до места либо не добрался, либо добрался не туда, куда собирался.

До Самойлова двора Герасим домчал нас быстро. Место людное: коновязь, сараи, запах кухни и лошадиного пота.

Я помог Татьяне Дмитриевне сойти и отпустил извозчика. Мы вошли внутрь, справились у какого-то взъерошенного мальчишки про хозяина. Долго искать не пришлось. Сам Самойлов стоял под навесом, выговаривал что-то половому и сердито тыкал пальцем то в коновязь, то в лестницу на галерею.

Увидев нас, он смерил взглядом сперва меня, потом Татьяну Дмитриевну и только после этого спросил:

— Доброго дня, сударыня. Чем могу быть полезен?

Я достал ключ с биркой и бумажку.

— Это ваше, уважаемый?

Он сперва глянул безразлично, потом словно встряхнулся и потянул ко мне руку.

— Седьмой? — переспросил он. — Э… это вы где взяли?

— На дороге. Верстах в двадцати от города, по тракту на Волынскую. Сумка в кустах висела.

Самойлов нахмурился.

— Вот те на… — пробормотал он. — А я-то чуял: с постояльцем моим что-то неладно.

— Что за постоялец? — спросил я.

Ответить он не успел.

С галереи, тяжело ступая, спустился крепкий мужчина лет под пятьдесят, в хорошем сюртуке, с окладистой бородой и усталыми глазами.

Татьяна Дмитриевна чуть подалась вперед и тихо сказала:

— Да это же Ефим Савельич Лоскутов.

Купец, стало быть, не из последних, раз Тетерева его знает. Он подошел ближе.

— Доброго дня, — кивнул он нам. — Чего это у тебя, Артемий Львович, глаза такие, будто покойника увидал?

— Да вот, Ефим Савельич, ключ принесли от седьмого номера. Нашли, говорят, на дороге. Я теперь и сам не знаю, что думать.

Лоскутов глянул на меня, потом на Татьяну Дмитриевну, потом на ключ.

— Где нашли? — спросил он.

— На дороге к Пятигорску, — ответил я. — Сумка в кустах висела. Кожа хорошая, ремень за ветку зацепился. Внутри бумаги, ножик, огниво. И вот это.

Купец шумно выдохнул через нос.

— Господи, — проговорил он. — Значит, не померещилось мне.

— А в чем дело? — спросила Татьяна Дмитриевна.

Лоскутов перевел взгляд на нее, узнал, видно, и поклонился.

— Доброго здравия, Татьяна Дмитриевна. Простите, не до церемоний нынче. Я с утра тут маюсь как раз из-за седьмого номера. Ждал человека, очень мне нужного.

Он снова посмотрел на меня и будто спохватился.

— Постой… а вы кто будете?

Татьяна Дмитриевна ответила раньше меня:

— Это Григорий Прохоров.

У купца дрогнули губы, а потом он расплылся в улыбке.

— Прохоров? Григорий Матвеевич?

— Ну, я.

Он шагнул ко мне так быстро, что я даже напрягся. Но Лоскутов просто схватил меня за руку обеими ладонями.

— Спаси Христос тебя, казачонок, — сказал он глухо. — За дочь мою, за Дуняшу. Я тебя, который месяц сыскать не могу.

Я сразу вспомнил ту перепуганную девчонку в возке, ее дрожащий голос и то, как она сквозь слезы пыталась сказать что-то про батюшку купца.

— Да будет вам, — пробормотал я. — Жива и слава Богу.

— Жива, — кивнул он. — Только если б не ты… Я же искал тебя. Сперва одно говорили, потом другое. Имя твое толком не сразу узнал. Уже собирался сам в Волынскую ехать, благодарить честь по чести. А тут вона как вышло. Да еще это…

Я сразу насторожился.

— Что-то случилось?

Лоскутов полез за пазуху, вытащил сложенную вчетверо записку и протянул мне. На ней было выведено неровным почерком:

«Если хотите знать, кто похитил вашу дочь и зачем, то приходите ко двору Самойлова в номер 7, 19 мая в час после полудни. Разговор без лишних ушей».

Я перечитал еще раз и поднял на него взгляд.

— Вот, — угрюмо сказал Лоскутов. — Два дня назад мальчишка принес. Я сперва не поверил, но внутри свербит и не отпускает. Дело-то не шуточное. С утра я здесь у Артемия Львовича. Даже номер снял, чтобы не болтаться без толку. Жду, жду… А он мне и говорит: номер и вправду снимал какой-то Алексей Петрович Капустин, с виду чиновник. Только два дня назад тот отбыл по делам и с тех пор его не видали.

Я коротко кивнул. Это было похоже на правду.

— Не приходил, значит?

— Будто сквозь землю провалился, — ответил вместо него Самойлов. — Заселился один. Нервный был, головой по сторонам вертел, словно чего-то боялся. А поутру уехал на извозчике. И вот теперь вы с ключом…

Лоскутов шумно втянул воздух.

— Так, может, в комнате еще что осталось?

— Ну, коли так, давайте вместе поглядим, — ответил Самойлов. — Мы без постояльцев в номера не лезем, но тут и вправду дело особое.

Мы поднялись на галерею по скрипучей лестнице. У двери седьмого номера я остановился и еще раз глянул на ключ. Замок легко щелкнул.

Дверь открылась внутрь со скрипом. В нос сразу ударил запах горелой бумаги, табака и еще чего-то, кислого, едкого.

Комнатенка была простая: кровать у стены, стол, лавка, умывальник в углу. Но взгляд сразу цеплялся не за это, а за беспорядок. Матрас сполз набок, одеяло скомкано, стул опрокинут. На полу темнели грязные следы. В тазу чернела размокшая каша из обгорелой бумаги.

— Ох, батюшки… — выдохнул Лоскутов.

Я шагнул внутрь. Сразу глянул на окно, заперто изнутри. Под кроватью пусто. На столе огарок свечи, бутылка, пустая кружка.

— Пока ничего не трогайте, — сказал я через плечо.

Самойлов за спиной нервно засопел, но спорить не стал.

Я присел у таза и кончиком ножа начал осторожно ворошить жженую бумагу. Жгли ее, похоже, в спешке. Кто-то очень хотел уничтожить следы, но то ли не успел, то ли не проверил. Среди мокрой черноты мне попался смятый комок. Я подцепил его и развернул на столе, лист оказался не до конца прогоревшим сожженным.

— Что там? — спросил Лоскутов.

Я молчал, пока не разобрал хотя бы одну строку.

Наконец удалось прочесть обрывок:

«…девку привезти в усадьбу Лианоз…»

— Лианозов? — почти выплюнула Татьяна Дмитриевна ненавистную фамилию…