Казачонок 1861. Том 7

Глава 10 По следам Ворона

И вот наконец мы добрались до Барсуковской. С гребня станица выглядела немалой. Внизу белели мазанки и курени, темнели крыши, а правее тянулась Кубань. Вечернее солнце уже не било в глаза, но жара еще держалась и уходить не спешила.

Мы с Туровым спустились к станице не торопясь. Лошадей после двух суток пути гнать не стоило, да и самим хотелось сперва спокойно оглядеться.

— Станицу эту, Гришка, лет сорок назад поставили, — сказал Феофанович, щурясь вдаль. — Хоперцы тут осели. Место раньше лихое было. По этой земле басурмане в набеги часто хаживали, пока наш брат крепко тут не встал. А нынче, вон, и школа при церкви есть, и людей полторы тысячи душ наберется.

Я молча кивнул.

Школу я и сам уже приметил. Невеликое, но опрятное строение с белеными стенами стояло неподалеку от церкви. По улице шли бабы с коромыслами, босоногая ребятня пылила пятками, у ворот одного двора станичники чинили телегу. На нас, конечно, поглядывали, но без особого интереса. Мало ли кто по тракту в станицу заезжает.

— На постоялый двор не сворачиваем? — спросил я.

— Нет. Сперва к атаману, — ответил Туров. — Коли человек у них чужой обосновался, то так быстрее узнаем.

Станичное правление стояло на площади, чуть в стороне от церкви. Дом крепкий, бревенчатый, под тесовой крышей. Возле крыльца коновязь, под навесом лавка, на которой двое стариков о чем-то вполголоса судачили. Увидев нас, один глянул внимательно, что-то сказал соседу и подкрутил ус.

Мы спешились, привязали лошадей и поднялись на крыльцо.

Внутри пахло бумагой, пылью и чернилами. За столом у окна сидел писарь, лет под сорок, остроносый и кареглазый. Увидев нас, он отложил перо.

— Здорово дневали, — первым сказал Туров. — Атаман у себя?

Писарь глянул на меня, потом снова на Феофановича.

— Слава Богу, братцы. У себя, только занят покуда.

— Будь добр, передай, что из Волынской прибыли. От Гаврилы Трофимовича Строева письмо привезли.

После этих слов писарь уже по-другому на нас посмотрел.

— Обождите, — сказал он и скрылся за дверью.

Ждать пришлось недолго. Скоро вышел плотный, уже немолодой казак в добротной черкеске и с аккуратно подстриженными бородой и усами. Шел степенно, и хозяин в нем чувствовался сразу.

— Здорово будете, — сказал он, быстро окинув нас взглядом. — Пантелей Карпович Лобода. Чем обязан?

— И тебе здравия, Пантелей Карпович, — ответил мастер. — Семен Феофанович Туров, из Волынской. Это Григорий Прохоров. Письмо тебе от нашего атамана имеется.

Он протянул сложенный лист. Лобода сломал печать, быстро пробежал глазами и снова посмотрел на меня, но уже с интересом.

— Прохоров, значит. Тот самый?

— Как есть. А тот самый или другой, мне не ведомо. Прохоровых в России матушке хватает, — буркнул я.

Краем губ атаман усмехнулся.

— Это верно. Проходите.

Нас провели в горницу попросторней. В углу стоял стол, на нем карты, бумаги, чернильница. Горели две свечи, хоть за окном еще было светло. Под образами тянулась скамья. Мы перекрестились на образа сели, а Пантелей Карпович еще раз внимательно перечитал письмо.

— Гаврила Трофимович просит содействие оказать, — сказал он наконец. — И пишет, что дело у вас деликатное. Это я и без письма вижу. Ну, говорите, кого ищете.

Туров кругами ходить не стал.

— Человека по имени Остап Ворон. Недавно объявился у вас в станице. По описанию, казак. На поясе две старые шашки носит. Нам бы с ним поговорить. Без шума и лишних ушей.

Лобода чуть подался назад, сцепил пальцы на животе и задумался.

— Так вы, стало быть, к Ворону приехали, — проговорил он.

— К нему, — ответил я.

— И чего вам от него надо?

Я уже открыл было рот, но Туров меня опередил.

— Сперва поговорить. А там видно будет. Вражды и худых помыслов у нас нет, Пантелей Карпович. Но человек этот нам шибко нужен.

Атаман качнул головой.

— Ежели бы один только вот этот малец ко мне с таким вопросом ввалился, — кивнул он в мою сторону, — я бы его и слушать не стал. Но тебя, Семен Феофанович, я знаю не первый год. Знаю, что мастер ты с шашкой обращаться, каких поискать, да и Гаврила за вас просит…

Он встал, подошел к окну, глянул на площадь и только потом продолжил:

— Только вы с самого начала мимо бьете. Не черноморец ваш Ворон.

— То есть? — сразу спросил я.

Лобода повернулся ко мне.

— А то и есть. Бумаги у него азовские. Сам смотрел. Казак Азовского войска. Выправлены как надо, по уложению. В станице вторую седмицу живет. У вдовы Аксиньи Назаровны, на крайней улице, ближе к выезду на Кубань, проживает. Но человек он непростой, это я и без бумаг понял. Да и нам кое чем помогает.

— Чем непростой? — спросил Туров.

— Молчаливый больно. Глаза холодные. На обычного постояльца не похож. Угол снял, а сам по станице не шляется, по трактирам вино не хлещет. Ко мне заходил, спрашивал дорогу вниз по Кубани, и кто здесь старые переправы помнит. Ну и на оружие я его поглядел. Шашки у него и правда парные. Сразу видно, боевые клинки, не для форсу.

Мы с Туровым переглянулись.

Вот оно как обернулось. Мы-то искали черноморца с малоросским говором, а вышел азовец.

— А чего тут дивного? — спокойно сказал Лобода. — Про азовцев нынче не первый месяц судачат. Неужто не слыхали?

— Краем уха, — ответил Туров.

Пантелей Карпович снова сел за стол.

— В верхах, сказывают, решили Азовское войско на Кавказ понемногу подвинуть. Не всех сразу, сперва охотников, потом, может, и по жребию. Не прямо завтра, конечно, но дело, похоже, уже решенное. Потому у них теперь другая забота: выбирают людей посмекалистей и шлют места под новые станицы глядеть.

— Прямо уже решили? — спросил я.

— Стало быть так. Князь Барятинский и граф Евдокимов первыми им предложили переселиться. Ну и в конце мая сего года объявили высочайшую волю государя. Александр II повелел с надлежащей постепенностью все провести, без дурости, значиться.

— Разведчики, стало быть? — спросил я.

— А как же еще, — кивнул атаман. — Не военные только, а больше хозяйские. Глядят, где вода, где выгон, где земля свободная, где переправа добрая, где дорога рядом. Им ведь не хочется, чтобы по чужим станицам их распихали. Со своими осесть хотят, как привыкли. Вот такие люди сейчас по нашим краям и шныряют.

Туров повел усом.

— Значит, Остап из таких?

— Похоже на то, — ответил Лобода. — Прямо он мне не исповедовался, но по расспросам и так ясно. Про переправы вызнавал, про пустующие места, про выпасы. И не просто так болтал, а в уме все держал.

Я медленно выдохнул. Картина получалась совсем не та, что мы себе рисовали.

— А чего ж он тогда на кулаках в круг полез? — спросил я. — Раз такой деловой.

Лобода чуть усмехнулся.

— А ты сам разве не полез бы, коли местный дурак при всем люде языком метет? Бывает, и такой урок на пользу идет. После той потехи его в станице сразу запомнили. А ему, может, того и надо было. Люди сами подходить стали, глядеть, кто таков, разговор заводить.

Логика в этом была.

— И как он тебе показался? — спросил Туров.

— Собранный, смекалистый, — ответил атаман. — Лишний раз языком не чешет, но и не трус. Из тех, кто сперва думает, потом уже за дело берется. А еще скажу так: коли человека сюда землю присматривать послали, значит, голова у него на месте. Дурака на такое дело не отправят. Может, еще кто по округе крутится из ихних, только на глаза не лезут. Этот же Ворон, похоже, сам себе на уме. Все оглядел, приметил и, думаю, долго сидеть тут не собирается.

Туров потер усы.

— И чего вздумалось их переселять? Жили бы как жили…

— Ну дык, на верху тоже по-разному мыслили, но решили так. Слыхал, что Новороссийский и Бессарабский генерал-губернатор Строганов, что ведает Азовским войском вовсе отговаривал. Предлагал их вывести из казачьего сословия, переселить только охочих до того казаков. Он доказывал, что азовское войско почти не имеет казачьего элемента, так как старые запорожцы, еще вышедшие из Турции, или перемерли, или же глубокие старики теперь. А молодежь, причисленная к казачеству из станиц — Петровской, Новоспасовской и Стародубовской, склонны к мирной жизни и не желают переселяться. Но мнение его так и не услышали. А военное министерство предписало начать со следующего 1862 года переселение Азовских казаков на Кавказ.

— А как ты сам, Пантелей Карпович, рассудишь? Азовцы нынче и правда казаки, или как тот Строганов пишет, больше мирные хлебопашцы, чем вояки? — спросил Туров.

Лобода уже открыто усмехнулся.

— За всех не скажу, Семен Феофанович. Но ежели они там все хоть вполовину такие, как Остап Ворон, то с такими молодцами я бы горы свернул.

Я сразу подобрался.

— Это чем же он тебя так поразил?

Лобода оперся локтем о стол.

— Да хотя бы тем, что у него шашка не для красы болтается. Я сперва после той кулачной потехи только присматривался. Вижу, человек крепкий, но мало ли на свете крепких. Потом слово за слово, выяснилось, что он клинком владеет. Ну я и предложил, мол, покажи, коли есть что показать. Тот без гонора, без выпячивания. Спокойно так начал, а уж как взялся…

Атаман покачал головой, будто и сам до конца не верил увиденному.

— Летает, бес. В ногах легок, от любого удара в сторону уйдет, а сам уже на встречу атакует. Раз, другой, третий, и мой молодец уже без оружия стоит, глазами хлопает. Я троих ему поочередно выставлял, потом двоих сразу. Тренировочный бой, понятно, для науки. Так он всех раздел. Без злобы, без ярости, просто ремесло показывал. Такого я на своем веку не припомню.

Мы с Туровым переглянулись. Тот слушал молча, но зацепило его крепко.

— А недавно, — продолжил Лобода, — он и вовсе двумя шашками разом работать начал. Вот тут я уже засмотрелся. Сперва думал, баловство. Ан нет. Крутится, вертится, клинки свищут, как крылья. Прямо ворон и есть. Сбоку глянешь, будто черная птица мечется.

После этих слов у меня сомнений почти не осталось. Непростой нам попался Остап.

— И давно это было? — спросил Туров.

— При мне несколько дней назад, — ответил атаман. — Но чует мое сердце, этой наукой он всю жизнь живет. Слишком уж ловко у него все выходит. Такому ни за год, ни за два не выучиться.

Я медленно выдохнул.

— А остаться-то ты его зачем уговаривал?

— А сам бы ты, Семен, разве не уговаривал? — прищурился Лобода. — У меня в станице парни есть справные, да мастеров таких нет. Вот я и прикинул: грех упускать. Попросил его хоть пару седмиц моих молодых погонять. Не за спасибо, понятно. Заплатил щедро, Аксинье Назаровне велел угол за ним держать, провизии подкинул. Он сперва ломался, видно, спешил куда-то, а потом согласился.

— И сколько уже прошло? — спросил я.

— Седмица минула. Еще на одну, думаю, задержится, — сказал Лобода. — Днем их на выгоне гоняет, к вечеру на пустыре, где места побольше. Моим ребятам эта наука точно впрок. После первого дня половина, правда, рук поднять не могла, но ничего, казаки крепкие.

— Интересный, выходит, человек, — проговорил Туров.

— Интересный, — согласился атаман. — Только вы мне его, чаем, не переманите.

Сказал он вроде бы в шутку, но глаза при этом прищурил.

Я даже усмехнулся.

— Не станем, Пантелей Карпович. Нам с ним поговорить надобно, да не о том.

— Нам без надобности, — спокойно добавил Туров. — Но коли человек и правда таков, как ты сказываешь, на мастерство его я бы поглядел.

— Найти его несложно, — ответил Лобода. — Крайняя улица, что к Кубани идет. Двор вдовы Аксиньи Назаровны, третий с конца. Ворота серые, рядом старый вяз. Не промахнетесь. Коли дома не будет, значит либо на выгоне с молодежью возится, либо к реке ушел. Он там часто один бывать любит.

Мы с Туровым поднялись.

— Благодарствуем, Пантелей Карпович, — сказал Феофанович. — Очень ты нам помог.

— Ну, помог и помог, — отмахнулся он. — Вот и добре.

Мы уже почти вышли, когда я остановился на пороге и обернулся.

— Пантелей Карпович, еще одно. В Пятигорске, на базаре, Остап был не один. С ним какой-то юноша крутился. Не из ваших ли? Не из Барсуковской?

Лобода сперва нахмурился, потом качнул головой.

— Нет, Григорий. Из наших с ним никто не ходил. Да и прибыл он сюда, сколько знаю, один.

Он помолчал, а потом вдруг глянул на меня веселее прежнего. Усы дрогнули, в глазах мелькнуло что-то лукавое.

— Хотя… Есть у меня одна мыслишка, кто тот юноша мог быть. Да врать не стану, коли наверняка не знаю.

— Какая мыслишка? — сразу спросил я.

— А вот это уж лучше у самого Остапа вызнайте. Ежели захочет, сам скажет, — только усмехнулся Лобода.

Мы вышли на крыльцо. На площади уже тянуло вечерней прохладой. Я отвязал Звездочку и, пока Туров подтягивал подпругу, прокручивал в голове этот смешок атамана насчет юноши.

До двора Аксиньи Назаровны мы доехали быстро. Третий с конца, серые ворота, старый вяз рядом, все как Лобода и обсказал.

Ворота оказались приоткрыты. Без дозволения хозяев просто так заехать во двор нельзя, а тем более зайти в дом — это нарушало бы казачьи обычаи. Но во дворе никого не было, чтоб нас встретить. Я прокричал приветствие — никто не ответил. Но в тот момент показалось, что в одном из окон едва заметно шевельнулась занавеска. Будто кто-то выглянул и сразу убрался.

Я нахмурился.

Нормальный хозяин, коли к нему под вечер гости заявились, хоть нос из двери покажет. А тут тишина.

— Видали? — тихо спросил я.

— Видал, — так же ответил Туров, поправляя ремень. — Не суетись только.

Спешились. Завели лошадей во двор. Я прикрыл створку, пока Туров привязывал Буяна и Звездочку к коновязи. То, что мы сейчас с Феофановичем делали, было не по казачьему укладу, но и отступать от задуманного только из-за приличий нам никак не хотелось.

Я пару секунд подумал, потом сказал:

— Семен Феофанович, вы здесь останьтесь. За двором поглядите, за лошадьми, за воротами. А я сперва один зайду. На меня, думается, дергаться меньше будут. Выгляжу безобиднее…

— Гляди, Гриша, не заиграйся.

— Добре.

Я поднялся на крыльцо и негромко окликнул:

— Хозяева! Есть кто дома?

В ответ ни звука.

Только где-то в глубине хаты будто легонько стукнуло. И снова тишина.

Я толкнул дверь. Та оказалась не заперта. Сени встретили прохладой и запахом сухого дерева. Дальше была жилая комната.

С первого взгляда стало ясно: здесь живет не одинокий казак.

Пол подметен. На лавке аккуратно сложен белый рушник. На поставце миски стоят рядком, а не как попало. К печи прислонена кочерга. На столе две недавно пользованные глиняные чашки, краюха хлеба, нож, деревянная ложка. И все это лежит на своих местах.

Женская рука чувствовалась сразу.

Я сделал еще шаг.

Люди были дома, это понятно. Вещи на месте, посуда не убрана после еды, в углу дорожная сума. Только тишина стояла больно уж нехорошая, натянутая.

Подвоха я ждал. Но не такого. Мелькнула тень сбоку, из-за угла печи, из полутьмы.

Я только успел скосить взгляд к печи, как мне прямиком в горло уперся холодный клинок шашки.

И так чисто вышло, что я перед этим ни шороха не услышал. Еще миг назад рядом никого не было, а в следующий я уже чувствовал сталь у кадыка.

— Не дергайся, — прозвучал тихий, но твердый голос.

Я медленно скосил глаза в сторону говорившего и удивился еще сильнее. Передо мной стоял не казак. Это была молодая женщина.

Высокая, во всяком случае выше меня, чернявая, с темными прищуренными глазами. Смуглая, тонкая в поясе, в темном платье, перетянутом ремешком. Волосы убраны, но пара прядей прилипла к виску. И при всем этом клинок в ее руке держался твердо.

Черкешенка. Почти наверняка.

Тут же вспомнился Ахмет и тот самый «юноша» на базаре. Выходило, купец просто не понял, кого видел рядом с Остапом. Да и Лобода потому так хитро усмехнулся.

Я осторожно выдохнул.

— И не собирался дергаться, — сказал я. — Коли б хотела, давно бы полоснула.

— Это ты верно заметил, — отрезала она. — Кто ты такой?

— Григорий Прохоров.

— Зачем пришел?

— К Остапу Ворону.

Ее глаза сразу сузились.

— Зачем?

— Поговорить.

— О чем?

Я чуть помолчал, потом ответил ровно:

— О том с ним и говорить стану, красна девица.

На миг мне показалось, что в ее глазах мелькнула тень усмешки. Совсем короткая. Потом она снова стала жесткой.

— Слушай теперь ты, Григорий Прохоров, — сказала она тихо. — Ежели сейчас честно ответишь, уйдешь живым. Ежели нет, пеняй на себя.

Я молчал.

Она прищурилась еще сильнее.

— Ты человек Рубанского?

Вот тут обалдел уже я. Но почти сразу понял: новость-то хорошая. Раз они шарахаются от Рубанского, значит, и сами его остерегаются. Выходит, мы здесь скорее по одну сторону.

— Нет, — сказал я. — С графом у меня свой счет, старый еще.

Она молчала, не отводя взгляда.

Я продолжил:

— Его люди уже не раз пытались меня прикопать. Так что, красавица, коли вы и правда от него бегаете, нам скорее по пути, чем врозь.

— Все так говорят, — холодно ответила она.

— Не все могут назвать Рубанского в лицо и знать, за чем именно он охотится, — сказал я. — А я знаю.

— И за чем же?

— За старыми клинками с особыми клеймами и за тем, что с ними связано. А еще я могу кое-что сказать Остапу о шашке с вороном.

Теперь я попал точно.

Она не дрогнула, но изменения я увидел по глазам.

— Вот теперь похоже на правду, — тихо сказала она. — Но это еще ничего не значит.

— Согласен.

— И что ты хочешь?

— Поговорить с Остапом, спокойно и без шума. До того, как еще кто-нибудь до вас доберется.

Она снова помолчала, а я решил рискнуть.

— А тебя как звать?

— Тебе это зачем? — сразу отрезала она.

— Чтобы знать, как к человеку обратиться. Шашка у горла к душевной беседе плохо располагает.

Несколько секунд она просто смотрела на меня.

Потом все-таки сказала:

— Бажецук.

Я моргнул.

— Что?

— Бажецук, — повторила она. — По-вашему, лисичка.

Я бы, признаться, лисичку скорее рыжей представил. А эта была черная, тонкая и совсем не добрая. Черная лиса, не иначе.

Но вслух сказал другое:

— Ну, Бажецук так Бажецук. Не самое трудное из черкесских имен, что я слыхал.

Она впервые за все время чуть повела уголками губ вверх. Почти незаметно.

Я же про себя только диву давался. Подкралась как лиса на охоте, цапнула меня, как глупого куренка, и стоит теперь, глаз не отводит. С такой лучше не шутковать.

Хотел было спросить, как ее с Остапом свела судьба и где она так наловчилась клинком работать, но не успел. Со двора донесся короткий окрик.

Следом кто-то гаркнул уже громче, и я сразу узнал голос Турова.

А еще через минуту раздался звон встретившихся клинков.