Казачонок 1861. Том 7

Глава 14 Жаркие будни и Первый Спас

Северный Кавказ не переставал меня удивлять. И не только количеством народов, что здесь жили, но и климатом, и его хозяйственным укладом. Казалось бы, какие-нибудь соседние станицы в полусотне верст, ну в сотне от силы, а у них уже все может быть иначе.

В равнинных станицах, в той же Прохладной, пшеница к середине июня уже поспевала, а овес и вовсе начинали убирать в первых числах июля. У нас же, в Волынской, поближе к лесным предгорьям, все происходило попозже. Озимые доходили только в июле, а яровые и вовсе тянули до конца августа.

Поэтому, когда мы с ребятами возвращались домой, на несколько дней задержавшись в Пятигорске, никакого сплошного моря колосьев вдоль дороги уже не было. Жатву мы, выходит, пропустили.

Зато кругом было другое. На полях торчали хрестцы и стояли копны. По дорогам тянулись возы со снопами. От них пахло соломой, пылью и хлебом. Начиналась самая тяжелая пора — сушка да молотьба.

После того как я поставил отцу на могиле крепкий крест, на душе стало спокойнее. Будто отдал старый долг, что нет-нет да и напоминал о себе.

Солнце к тому времени, слава Богу, взялось за дело всерьез. Незадолго до того прошли сильные ливни, не зря ведь у нас говорили: пришел Илья, подкинул гнилья. Сам Ильин день мы встретили далеко от дома, а к возвращению все уже успело хорошенько просохнуть на июльском солнышке. Для нас этот день, как рубеж, разделяющий лето на две части.

В станицу подоспели аккурат к молотьбе, двадцать восьмого июля.

Своего хлеба мы не сеяли. У нас сады, и там скоро тоже начиналась работы будет, что не приведи Господь. Посмотрим еще, как Тетерева сладит с калмыками, но и нам, чую, без дела сидеть не получиться. А с молотьбой я еще заранее сговорился Якову помочь. И Пелагее Колотовой обещал подсобить. У вдовы рук мужских не хватало, и одной с наделом тяжко управляться.

Потому с утра я быстро раскидал всех по работам.

Братьев Дежневых отправил к Пелагее. Семен с Данилой парни крепкие, толковые. Вдове с ними всяко будет намного легче.

Гришату с Васяткой у меня прямо из рук вырвала Татьяна Дмитриевна.

— Этих ко мне на огороды отдай, — сказала она так, будто я с ней спорить собрался. — Работы там сейчас навалилось немало. С девчатами да с твоими хлопцами живее управимся.

Я только хмыкнул и согласился.

Ну а мы с Ленькой двинули к Якову Михалычу.

У Березина ток уже был подготовлен. Круглая площадка, утоптанная до каменной твердости. Ее еще накануне как следует пролили водой и укатали. Хоть пляши на ней.

На току нас оказалось шестеро: Яков, его жена Анфиса, две старшие дочки, я да Ленька Греков.

Анфиса была невысокая, миловидная, с крепкими натруженными руками и загорелым лицом. Сразу видно, что работящая баба. Такая и в поле сдюжит, и на базу порядок наведет.

— Ну, слава Богу, явились помощнички, — встретил нас Яков. — А то я уж думал, ты, Гриша, после Пятигорска опять куда намылишься.

— Брось, Яков Михалыч, обещал же помочь, — ответил я. — Сейчас цепом махать станем да пыль глотать пуще всех.

— Вот и помашешь у меня, помашешь, — усмехнулся он.

За работу взялись без раскачки.

Анфиса с дочерями приносили снопы, развязывали и ровным кругом укладывали на ток. Яков сперва показал Леньке, как правильно держать цеп. Не просто лупить от души надо, а темп держать.

Сперва мы с Яковом молотили вдвоем, потом он поставил рядом и Леньку. Тот поначалу сбивался, то раньше ударит, то позже. Разок едва мне по башке не влепил.

— Ты, Леня, не в пляс ли собрался? — Проворчал Яков. — Слушай, как надо.

Ленька насупился, но через десяток ударов поймал ритм, и дело пошло. Цепы глухо бухали по колосьям. В воздухе стояла сухая мелкая пыль. В горле сразу запершило и пот со лба катился, оставляя на пропыленной коже темные дорожки, рубаха липла к спине. К концу первого захода я уже весь был в полове, будто меня нарочно в ней вываляли.

Анфиса с девчонками работали не меньше нас. Переворачивали снопы, оттаскивали в сторону уже выбитую солому, чтобы та не мешалась под ногами. Все быстро, слаженно, без лишних ахов и охов. Видно было, что дело им привычное.

Потом часть уже битого хлеба пустили под лошадей. У Якова для такого дела стояла пара смирных кобыл. Он водил их кругами по току, а мы следили.

После этого стали веять. Девчонки деревянными вилами и лопатами подбрасывали перебитую массу вверх. Ветерок сносил полову в сторону, а зерно падало вниз, тяжело так, с приятным шорохом.

Солома выходила путная. И скотине на корм сгодится, и в хозяйстве пригодится. У нас на Тереке ею, да еще камышом, многие и крыши перекрывали, много куда она идет.

К обеду первого дня руки уже приятно гудели, и не только у меня. Ленька, хоть и хорохорился, а тоже знатно выдохся. Но терпел. Только разок, когда Яков отвернулся, потряс кистями и тихо прошипел:

— Вот зараза…

— А ты думал, Ленька, мы с тобой на танцы пришли? — хохотнул я. — Э, нет, братишка. Михалыч на нас, глядишь, еще и пахать станет.

— Да, Гриш, я и не жалуюсь, — буркнул он. — Просто цеп этот, кажись, своей жизнью живет.

— Ничего, приучишь. Ты, главное, с ним поласковее.

— Угу. Только пока неясно, кто кого приучит, — вздохнул Леня.

Всю работу мы сладили за три дня. Погода стояла отличная. Я бы, конечно, убавил немного жары, кабы делать такое умел, но чего нет, того нет.

Ребята у Пелагеи тоже закончили примерно вровень с нами. Вымотались не меньше нашего. Но тут дело было не только в помощи. Парням полезно знать, что такое крестьянский труд. Чтобы, поднося ко рту краюху хлеба, понимать, сколько пота в нее влито.

И вот к вечеру третьего дня мы наконец разогнули натруженные спины.

Яков еще раз прошелся по току, поглядел на кучи зерна, которые пока не успели вывезти, на отдельно сложенную солому, потер усы и сказал:

— Ну вот, братцы, и все, кажись. Благодарствую за помощь. Теперь можно и на тренировку.

— Чего? — вытаращился на него Ленька, привалившийся к снопу. — Ну, Яков Михалыч, может, не надо?

— Надо, Леня, надо, — с самым серьезным видом ответил наставник и перевел взгляд на меня.

Тут уж он не выдержал, да и я тоже. Мы оба заржали. Ленька, сообразив, что его разыграли, тоже усмехнулся, хоть и малость нервно.

Оказалось, наши бабы заранее сговорились и, поняв, что все заканчивают примерно в одно время, решили это дело отметить прямо в поле.

Потому на очищенном от соломы току быстро образовался небольшой дастархан. Кроме братьев Дежневых, Пелагеи с ее детишками приехали Татьяна Дмитриевна, Настя, Аленка с Машкой, Дашка, ну и само собой Гришата с Васяткой. Ванька первым спрыгнул с телеги, держа в руках корзинку с огурцами, и, как водится, тут же ее опрокинул.

Расселись мы на снопы. Перед нами появился хлеб, лук, сыр, казан с саламахой, которую Пелагея на всех наготовила, не пожалев мяса, огурцы, узвар в кувшинах. Стол вышел прямо-таки царский.

Ванька, едва уселся, затараторил раньше всех:

— А мы сегодня канаву копали. Большую! Я сам лопатой помогал. И огурцы возил. И Гришата два раза корзину рассыпал, не только я такой.

— Один раз и было, — буркнул Гришата.

— Два, — с удовольствием повторил Ванька. — Второй просто не совсем до конца.

Все засмеялись.

Татьяна Дмитриевна отмахнулась, но и сама улыбнулась.

— Не слушайте вы его больно. Работали как могли, все старались. Огурцы снимаем уже, хорошо сей год наросли. Раннюю капусту тоже можно брать, да щи варить. Лук, чеснок уже на зиму закладывать пора. Горох с фасолью сушить начинаем.

— А свекла? — спросил я.

— Свекла покуда в земле посидит, и морковка тоже. Поздняя капуста еще крепнет. Тыква пока только силу набирает. Картошку молодую кое-где уже брали к столу, а основная позже пойдет. Но должна хорошо уродиться, я даже сперва глазам не поверила.

Алена тут же подхватила:

— Огурцов нынче много пошло. Мы уже две кадушки засолили, да еще на малосол оставили. Капусту на первую рубку тоже взяли. Скоро квасить начнем. Да и свежей уже в охотку поесть можно.

— И лук под навесом развесили, — вставила Даша. — А чеснок в косы увязали. Гришата с Васяткой сегодня несколько раз на телеге домой мотались. Возили мешки да корзины.

— Я правил, — важно заявил Васятка.

Я жевал огурец и думал, что огород тут и правда чисто женская доля. Когда казаку за морковкой следить, если служба? Хлеб — там без мужских рук никуда. А огороды всегда на бабах. И ведь не просто полоть да собирать. Они и канаву протянут, и лопатой орудуют, и косой, если понадобится. Без таких хозяек тут половина дворов давно бы с голоду пропала.

С водой же вообще лотерея. Потому и тянулись поближе к колодцу, к низинке, к ручью или арыку, если такой имелся неподалеку. Овощ в такую жару без полива худо растет.

— А хранить, где все это станем? — спросил Ленька, до того больше молчавший.

Татьяна Дмитриевна сразу повернулась к нему.

— Да как у всех, Леня. Что в погреб, что в кадушки. Огурцы в бочки, капусту туда же.

Я кивнул.

У нас с этим было полегче. Погреб под домом и раньше выручал, а теперь еще и ледник появился, тот самый, что в прошлом году строили. Работал он уже считай на три семьи, да еще и на мой отряд. Есть, конечно, у других станичников и свои ледники, у некоторых попроще, с камышовой обкладкой. Но в таких лед тает быстрее. Наш же дивный вышел, трудов своих не жалею ни капли.

Вообще огород на Тереке был почитай у всех. Чаще на краю станицы или ближе к воде.

Пелагея, сидевшая до того тихо, наконец подала голос:

— Я бы, может, без братцев Дежневых еще неделю одна возилась. А так любо вышло. Семка с Данилой казачата работящие, это тебе, Гриша, прямо говорю.

— То мы и сами знаем, — улыбнулся я. — Молодцы они.

Сидели мы славно. Устали все, потому такой вот отдых в своей компании пришелся по душе. Где-то далеко на чужом току стучал цеп. Кони пофыркивали возле телег. В траве стрекотали кузнечики.

И тут я вдруг вспомнил про помидоры.

Здесь о них почти не слыхали, а ведь штука толковая. Надо будет обмозговать, можно ли на будущий год раздобыть семян и посадить хотя бы на пробу.

Домой возвращались уже в сумерках.

Телеги поскрипывали. После еды многих разморило, кое-кто уже спал на соломе, покачиваясь на кочках.

Дед сидел в своем кресле и, видать, нас дожидался.

— Ну что, молотильщик, — спросил он. — Сладили?

— Сладили. И у Якова, и у Пелагеи, да и в огородах наших тоже хорошо помогли.

— Добре. Правильно, Гриша. Людям помогать надо, ну и про себя не забывать, наши-то девчата почитай все лето на огороды бегают.

Я присел рядом на лавку, достал флягу с водой.

— Деда, а ежели на будущий год чего другого посадить?

— Опять удумал чего?

— Да вот думаю про помидоры.

Старик вынул трубку изо рта, покосился на меня.

— И чего это тебе в голову втемяшилось?

— Да так. Пробовал я их разок в Ставрополе. Думаю, вдруг сладится и у нас. Ежели семян в Пятигорске или у купцов каких раздобыть. На пробу много нам и не надо.

Дед помолчал, глядя в темнеющий двор.

— Отчего не попытаться, — сказал он наконец. — Только коли уж возьмешься, девчатам сразу толком объясни, что и как.

— Это да, — улыбнулся я.

— Мысль, может, и хорошая. Только сперва до следующего лета дожить надо, — буркнул дед. — У нас ведь и без заморских чудес дел хватает. У нас ведь сам Гриша Прохоров живет! — расхохотался дед. — А ему отчего-то больше всех всегда неймётся. То абреков по балкам с драгунами гоняет, то за варнаками носиться, так теперь ему еще и энти помидоры подавай!

— Доживем еще и до помидорок, дедушка, помяни мое слово, — усмехнулся я.

Утром первого августа в станице было особое настроение. Медовый Спас. Он знаменует о начале довольно строгого Успенского поста, который будет длиться две седмицы, аж до середины августа. Соблюдая его, верующие готовятся к празднику Успения Богородицы. Так, что в ближайшее время будем ограничивать себя в пище.

С самого рассвета у колодцев толкался народ. После службы батюшка кропил воду, освящал колодцы. «На первый Спас святи колодцы».

Скоромного на столе не было, пост все-таки, и дед за этим строго следил. Мы ели черный хлеб, огурцы, макали корки в свежий мед и запивали все узваром. Машка было покривилась, не найдя ничего мясного, но после второй медовой корочки вошла во вкус.

— На первый Спас лошадь не искупать — это все едино что хозяйство свое не уважить, Гриша, — сказал дед за завтраком. — Так что бери своих казачат да веди скотину к воде.

— Добре, дедушка, — кивнул я. — Я и сам нынче думал о том.

Тут же оживился Ванька.

— И я с вами!

Собрал свою команду. С собой прихватили щетки, старую суконку, несколько охапок сухой соломы и веревки. Вывели Звездочку, Сапсана, Муху, а следом и табунок трехлеток-карачаевок. Ну и Кузьку гордо вел Ванька.

Шли не к первому попавшемуся плесу, а к месту, что я заранее приглядел ниже по течению. Тихая излучина с пологим песчаным берегом, по краю ивняк, глубина нарастает постепенно. Ни коряг, ни острых камней, ни топи на дне. Мы с Ленькой и Гришатой это место еще раньше сами проверили, по воде прошлись.

— Братцы, вон туда не соваться, там яма ближе к стремнине, — крикнул я парням, махнув рукой.

— Добре, Гриша! — отозвались они вразнобой.

Пока мы с Ленькой и Гришатой еще раз глянули берег, остальные держали лошадей в поводу и не давали им рваться к воде раньше времени. Разгоряченную лошадь в реку не заводят. Потому и шли сюда неспешно, чтобы те не запыхались особо.

Первой я повел Звездочку. Она у меня умница, только пофыркала чутка, когда вода дошла до брюха. Я ладонью обмыл ей шею, грудь, холку, потом спину. Вода с гривы стекала веселыми струйками. Звездочка мотнула головой, зацепила мордой гладь и окатила меня с ног до пояса. Мне даже показалось, что ей эта шалость удовольствие доставила.

— Ну давай, красавица, — пробормотал я.

Подвел ее чуть глубже и отпустил повод посвободнее. Звездочка сразу поняла, чего от нее хотят. Сделала несколько сильных гребков, прошла дугой, развернулась и сама вышла обратно к песчаной отмели.

Долго держать лошадь в воде не след. Незачем ей лишка переохлаждаться.

На берегу мы тут же принялись ее растирать. Я суконкой прошел по шее и бокам, Семен жгутом соломы протер круп и ноги. Она слегка задрожала, и я, вскочив прямо так, без седла, пустил ее легкой рысью вдоль берега, чтобы согрелась.

С Сапсаном было веселее. Этот важничал и вызывал у парней хохот. В воду вошел нехотя, уши поджал, косился на меня с укором. Но когда обмылся и поплыл, сделав небольшой полукруг, важности в нем поубавилось.

— Экий барин, — хмыкнул Ленька.

— За поводом гляди, не зевай, — ответил я. — А то этот барин сейчас как дернет, так сам в воду полетишь.

Муха, наоборот, поначалу дурила. Вошла в воду, фыркнула, попятилась, хотела вывернуться. Пришлось Васятке ее успокаивать голосом, гладить по шее и заводить не силой, а лаской, будто красную девицу уговаривал. Наконец она смирилась, и дальше все пошло гладко.

С остальными карачаевками пришлось возиться дольше всего. Их мы заводили по две, а иной раз и по три, чтобы те сдуру не рванули врассыпную. Характер у кобыл разный. У одной глаза на лоб лезут, другая спокойно за товаркой идет, третья шарахается от собственного отражения в воде.

Кузьку я обмыл у самой кромки. Ванька крутился рядом и все норовил с ним поплавать, но я не дал. Рано еще.

Потом взялись за щетки, начали разбирать шерсть против волоса, чтобы ровнее легла. Хлопот всем хватило. Лошадок у нас нынче стало немало.

После этого стали чистить копыта. Дома, конечно, тоже это делали, но в такой день полагалось особенно тщательно. Вычистили грязь, камушки, застрявший навоз, выскребли все до чистого. Летом копыто пересыхает, и, если не следить, может трещинами пойти. Потому не торопились, осматривали каждую ногу, пальцем проверяли, нет ли заусенца или надлома.

Когда лошади обсохли, дали им попастись на траве.

Ну а потом полезли купаться и сами.

Наплескавшись, подкрепились и уселись на берегу, поглядывая на посвежевший табунок.

— Гриша, — улыбнулся Васятка, — а как ты думаешь, кто из нас быстрее от вон от той коряги до ивы доплывет?

— А мне почем знать? — пожал я плечами.

— А и правда, Гриша, — легонько ткнул меня в плечо Даня. — Айда заплыв устроим. Проверим силушку да ловкость.

— Значит так, — сказал я. — Добре. Только с умом, от коряги до ивы и на берег. На стремнину не лезть. Семен остается при конях. Ванька, ты ему помогаешь. Я с берега за вами послежу.

— А я тоже хотел… — надулся Ванька.

— Хотеть не вредно, — отрезал я. — Подрастешь, еще наплаваешься.

— Не кручинься, Ваня, — хмыкнул Семен. — Мы зато с тобой над этими ухарями с бережка похохочем.

Парни быстро скинули рубахи. Дошли до обозначенной коряги. Там всем глубина была по шею, только Леньке вода доходила до плеч.

— Ну, братцы! — крикнул я. — Пошли!

Данила оказался самым шустрым и почти сразу вырвался вперед. Васятка держался за ним, уступая совсем немного. Ленька отстал почти на корпус. Гришата пыхтел, но за друзьями не поспевал, и отставание у него понемногу росло.

Я стоял у воды и поглядывал то на них, то на табунок. Семен с Ванькой тоже не зевали, держали коней у берега и сами с интересом следили за заплывом.

А потом шедший последним Гришата вдруг нелепо сбился с темпа. Сначала я не понял, что именно стряслось. Он как-то странно выкинул левую руку, потом дернул ногой, лицо у него скривилось, и в следующую секунду голова ушла под воду.

— Судорога у Гришаты! — рявкнул я.

Васятка первым развернулся обратно к нему. Данила тоже сразу понял, что это не игра, и пошел на выручку.

Гришата вынырнул, хлебнул воды, махнул руками раз, другой — и снова ушел под воду с головой.

— Вытаскивай его! — заорал я, уже вбегая в реку.

Васятка поднырнул ему под плечо. Данила зашел с другой стороны, ухватил под мышку. Но Гришата вцепился в Дежнева, как клещ, и Данилу тут же притопило. Тот и сам, видно, хлебнул водицы. Подскочил Ленька друзьям на помощь. Когда я доплыл до них, парни уже шли по дну, придерживая Гришату с двух сторон.

Так, всем кагалом, и выволокли его на песок.

Повернули на бок. Его вырвало водой раз, потом еще, после чего он зашелся кашлем.

Я сел рядом и принялся растирать сведенную мышцу ноги. Гришата аж зашипел в какой-то момент.

— Дыши, — сказал я. — Дыши, братишка.

Данила сидел рядом, тяжело дышал и сплевывал воду. Васятка тоже уселся возле друга и мелко подрагивал. Не от холода, а от перепугу, думаю.

— Вот же дурень, — выдохнул Семен, глядя на Гришату. — Гриша же сказал, на стремнину не лезть, а ты отчего-то именно туда и полез. Видать, от холодной воды ногу-то и свело.

Гришата виновато опустил глаза.

— Я срезать хотел… Чтобы быстрее…

— Чуть к праотцам не срезал, — буркнул Ленька.

Потом мы уже молча посидели на берегу, пожевали постные лепешки с медом, да еще три огурца на всех разломали.

До дома добрались уже к вечеру. Гришата после своего подвига был малость бледноватый, но в седле держался уверенно. Только больше молчал.

Ехали неспешно. После купания и чистки лошадки выглядели посвежевшими, шерсть на них лоснилась и блестела в лучах заходящего солнца. Красота.

Когда въехали во двор, солнце как раз опускалось за холмы. Свет от него шел какой-то непривычный. Не золотой, как обычно, а мутновато-красный, будто смотришь через цветное стекло.

Дед сидел в своем кресле под навесом у бани. Трубка в руках у него не дымила, а на столе рядом стояла глиняная кружка. Подойдя ближе, я уловил легкий запах сладкого вина.

Старик покосился на меня и сразу сказал:

— Завтра к утру, а может и пораньше, буря грянет. Надо приготовиться, Гриша.

Я сперва даже хмыкнул.

После постной трапезы на берегу, жары, купания и общей расслабухи такие вести меня не порадовали. А уж когда от деда кагором потянуло, я и вовсе решил, что старик нынче слегка согрешить удумал.

— С чего это вдруг? — спросил я, привязывая Звездочку. — Небо, кажись, чистое.

— Чистое оно у тебя, потому что глаза молодые еще, не видят толком, — буркнул дед. — Ты на солнце погляди. Видишь, как садится? Не ясное оно нынче, а в мутную красноту уходит, будто в дыму.

Я присмотрелся внимательнее.

И правда. Край неба был именно такой, как он и сказал.

— Это еще не буря, — заметил я. — Ну, дождь…

— Эх ты, — дед сплюнул в сторону и ткнул трубкой за станицу. — А горы? Видишь? К вечеру шапкой закрылись. И облака неровные какие идут. Низ к реке тянет, а верх уносит в горы. Значит, слои воздуха меж собой борются.

Он сказал это с таким видом, будто сам там наверху все видел.

— И воздух нынче липкий, тяжелый, — добавил дед. — Птица к земле жмется. Собаки с обеда сами не свои. Все вместе просто так не бывает.

Я невольно втянул носом воздух.

— Ладно, — сказал я. — Может, гроза и будет. Но отчего сразу буря-то?

Дед пожевал губами, покосился на кружку, потом на меня.

— А потому, внучек, что есть примета вернее всех примет, — сказал он уже тише. — Старый перелом у меня перед непогодой всегда ноет. А чем злее буря идет, тем сильнее кость выкручивает.

Он шевельнул ногой и недовольно сморщился.

— Сегодня так разболелось, что пришлось даже кагора хлебнуть. Иначе бы не усидел.

Я слегка улыбнулся.

— А ты не лыбься, — тут же буркнул дед. — И бабам не сказывай, что у меня болит, да что я в пост кагору выпил. А то закудахчут.

— Добре, — сказал я. — Не сдам.

— Вот и молодец. А теперь не стой столбом. Надо на крыши жердей подкинуть, чтоб солому не разметало. Сараи проверить. Скотину запереть как следует. Все легкое с базу под навесы убрать. Коли стороной пронесет, то вместе посмеемся. А коли нет, еще спасибо скажешь.

С этим я уже спорить не стал. Тон у деда был такой, что не до шуток. А опыта жизненного у него побольше моего, тут спорить нечего.

Семена, Данилу и Леньку я отправил за длинными жердями. Надо было прижать ими соломенные крыши на сараях и над конюшней. Васятке с Гришатой велел таскать под навес все, что ветер мог перевернуть или унести. Ваньке досталось кур загонять в сарай. Сперва он надулся, но, когда началась настоящая война с петухом, быстро вошел во вкус.

— Кузьку тоже завести? — спросил он, когда управился.

— Так завели уже, — ответил я.

Девчат я тоже к делу припахал. И Проньку Бурсака предупредил. У них там сразу засуетились. Да и не только у них. По станице быстро пошла весть, народ начал готовиться к ненастью.

А нам ведь надо было не только свой баз в порядок привести, но и проверить курень отряда, двор Алены с Асланом и Тетеревых. Работы хватило всем.

— Что стряслось? — спросила Татьяна Дмитриевна, увидев нас.

— Дед бурю чует, — ответил я коротко. — Надо готовиться.

Она только кивнула и сразу включилась в дело.

Когда мы с Семеном тащили очередную жердь к конюшне, подошел дед. Шел, прихрамывая сильнее обычного.

— На этот угол еще две кинь, — сказал он, глянув вверх. — Иначе сорвет.

— Сделаем, дедушка, — ответил я.

К сумеркам и свой двор, и те, где обещались помочь, мы кое-как приготовили ко встрече с непогодой. Авось и пронесет, но чем гуще становились сумерки, тем беспокойнее вели себя лошади. А у Бурсаков вон пес так и не замолкал.

Я еще раз обошел двор. Проверил двери, затворы, ворота, ставни. На всякий случай оставил в сенях под рукой топор, заправленную керосином лампу и веревки.

Вечеряли поздно и почти молча. Устали все. Даже Машка, обычно неугомонная, клевала носом и ела без разговоров. Дед был особенно напряжен. Похоже, и правда беду чуял.

Я глаза прикрыл и долго ворочался. Слышал, как в темноте беспокойно фыркают лошади. Птица в сарае тоже никак не могла угомониться. Да и станичные собаки не унимались.

Потом уже глубоко за полночь будто притихло.

Проснулся я не от крика и не от грома. Меня словно кто-то толкнул. И в следующее мгновение дом загудел от такого порыва ветра, что аж стены застонали.

Натягивая сапоги и слушая, как разворачивается стихия, я понял: дед ошибся только в одном.

До рассвета буря ждать не стала.