Казачонок 1861. Том 7

Глава 16 Добрые вести

Ничего себе, вот и от нашего джигита вести поспели. Ай красавец Аслан, ай да Сашка Сомов. Я еще письмо развернуть не успел, как на дворе произошло оживление. Будто не почта к Прохоровым пришла, а ярмарка прикатила.

Машка первой завизжала на весь двор:

— От Аслана? От Аслана письмо?

И понеслась.

Тут же выскочила Аленка, вытирая руки о передник. Следом нарисовалась Дашка Дежнева, стряхивая с ладоней муку. Видать, тесто месили. Подтянулся и дед, оглядел всех важно, пряча улыбку в седых усах.

И этого было мало. С улицы раздался топот, и в ворота ввалились мои башибузуки в полном составе. Явились за командиром, то есть за мной, чтобы я, не дай Бог, про утреннюю тренировку не забыл. Увидели оживление на дворе и встали столбами.

— Чего встали, хлопцы, заходьте, — сказал я. — Тут вона, — потряс письмом, — весть пришла. Так что занятия малость подвинем.

— Это что же такое случилось? — тут же встрял Васятка, хотя по роже его и без слов видно, что и сам уже все понял.

— Письмо от Аслана пришло, — не выдержала Машка и выпалила за меня. — Понимать надо, — важно подняла она палец к небу.

Ванька вынырнул вообще не пойми откуда. Парни мои про тренировку тут же забыли, только глазами заблестели в ожидании новостей.

— Ну чего вы все вылупились, — пробурчал дед. — Сейчас Гришка прочитает, и все узнаете. А пока не стойте, как пни. Вона, самовар ставьте.

Братцы Дежневы сразу рванули исполнять.

— Алена, неси чего там настряпали, — добавил дед. — Заодно и позавтракаем.

Уселись под навесом у стряпки. Деду Васятка притащил любимое кресло. Машка тут же притерлась ко мне. Я покрутил письмо в руках и понял, что для моих теперь это новость наипервейшей важности.

— Ну? — сказал дед. — Томить долго будешь? Али сперва сам начитаешься, а уж потом нам?

— Сейчас, деда.

Машка захихикала. Я аккуратно разломил печать, развернул лист, кашлянул, глянул на притихшую Аленку и начал читать вслух:

'Любезному брату моему Григорию Матвеевичу Прохорову, супруге моей Алене Матвеевне, дедушке Игнату Ерофеевичу и всему честному дому Прохоровых с поклоном и пожеланием доброго здравия.

Первым долгом уведомляю, что я, по милости Божией, до места службы добрался благополучно и поныне пребываю цел и без всякого телесного повреждения, чего и вам от всего сердца желаю'

Тут Данила не выдержал и фыркнул:

— Это он сам, что ль, так завернул? Наш Сашка? Во могет.

Я опустил лист и посмотрел на него.

— Не сам. Надиктовал, а писал, видать, писарь ихний.

— То-то я и думаю, — оживился Васятка. — А то будто не Аслан наш, а прямо… мудрено больно.

— Написанное слово, Васятка, всегда по-другому выходит. Писарь, видать, слишком грамотный попался, для стройности и от себя чутка подправил. Слушайте дальше, не перебивайте.

Все снова притихли, а я продолжил:

«Особливо же прошу известить меня о здравии супруги моей Алены Матвеевны, не приключилось ли в ее состоянии какой перемены супротив прежнего, не томят ли ее по утрам слабости, хорошо ли она кушает и не требуется ли ей ныне больше покоя, чем прежде бывало. О сем прошу написать мне без утайки, потому как мыслями я о доме пребываю ежедневно».

На этих словах Аленка потупилась и стала теребить край передника. Я это заметил краем глаза и только едва улыбнулся. Остальные, судя по лицам, не поняли ровным счетом ничего.

— А чего это он выпытывает, как мама кушает? Нормально кушает, я видала, — шепотом буркнула Машка.

— Потому что беспокоится о маме твоей, — тихо сказал я. — Слушай дальше и не тарахти.

Перевернул лист и продолжил:

«О том же, когда домой меня ждать, пока сказать определенно не могу. Разговоры у нас ходят разные. Сказывают, что к зиме может быть прислана смена, и тогда некоторых отпустят по домам. Но надолго ли, того никто не ведает. Может выйти короткая побывка, а может и на целый год, ежели начальство наше так рассудит. Всякому приезду в родные места я был бы рад сердечно, ибо по дому и по вам уже скучаю сильно, но в службе казачьей, сами знаете, случается по-разному».

— Это верно, — негромко проговорил дед. — Тут уж как начальство рассудит.

Я кивнул и продолжил дальше:

«Еще уведомляю, что понемногу начал учиться грамоте, дабы впредь не всякое письмо надиктовывать писарю, а самому писать. Пока выходит худо и медленно. Буквы знаю, уже некоторые слова умею сам писать. Однако рука еще не слушается полностью, а свободного времени у нас немного. А пока приходится писаря просить».

Я остановился на секунду и многозначительно глянул на Данилу — дескать, видишь, я ж говорил, что писарь сам со слов Аслана в изящной словесности изгалялся.

'Жизнь наша идет по служебному порядку. Подъем бывает еще до рассвета, когда и небо толком не посерело. Сперва подымают дежурных и тех, кому в утренний разъезд. Следом меняются ночные посты и секреты. Потом урядник смотрит, все ли вернулись, выведывает нет ли дурных вестей, не приметили ли чего в ночи.

После того коней своих обихаживаем. Надо напоить, ноги осмотреть, не набилась ли где грязь, не сбилась ли подкова, в порядке ли подпруга и вся сбруя. Потом оружие в порядок приводим, чистим. Тут без этого нельзя, потому как пыль и сырость железо не щадят, надо следить.

Далее урядник командует, кому на пост, кому в караул, кому в дозор, а кому и с пакетом ехать или курьера провожать. Чаще всего разъезды у нас по дорогам, по тропам, по бродам и по таким местам, где чужой человек проскочить может. За всеми дорогами здесь смотреть надо особо крепко.

К обеду, если все спокойно, дают передышку и харч. Пища простая, как и везде на службе: хлеб, каша, мясо, коли есть, чай. На удаленном посту и того мудрить не станут: что подвезли да сами в котле сварили, то и лопай. Я на это не жалуюсь. После домашнего, конечно, послабше будет, но и голодным не бываю, так что вы о том не тревожьтесь.

После полудня у нас либо ученье, либо служебная рутина. Конная выучка, стрельба, тревожный сбор, караульные инструкции. А иной раз и вовсе не до ученья, потому как работ хватает при самом укреплении или на посту. То навес поправить, то коновязь, то ворота, то заграждение, то дорогу подлатать, то крышу над казармой подновить. По хозяйству службы всегда много, без дела не сидим.

К вечеру бывает второй развод от урядника. Опять назначают, кто в ночной караул, кто в секрет, кто резервом остается. После того ужин. А потом и отдохнуть дают, но не так, чтобы спишь и тебя никто не трогает. Пока одни спят, другие бдят, а лошади стоят так, чтобы в случае тревоги оседлать можно было быстро. Тут с этим не шутят, настороже и днем, и ночью.

Дважды уже приходилось нам выезжать по тревожному сигналу. Гоняли по округе абреков. И пострелять мне уж тоже довелось. Но вы о том не тревожьтесь и не думайте худого. На мне до сей поры ни царапины нет, и из тех товарищей, с кем я чаще в дело хожу, никого еще не задело. С Божией помощью и впредь так будет.

Люди здесь собрались разные. Есть строгие, есть молчаливые, есть и такие, что любят зубы показать, но в целом служба идет как положено. Ко мне относятся, как и ко всем, не выделяют особо. Видят, что я не лентяй, службу несу как надо, за оружием, справой да конем слежу'.

— Во, — вставил дед. — Это уже на нашего Сашку похоже.

— Угу, — кивнул Семен.

'Брату моему Григорию, Семену Феофановичу и Якову Михайловичу особый поклон. Благодарствую за все наставления, что давали мне перед отъездом. Многое здесь к месту пришлось, особенно в том, что касалось сбруи, оружия и бережения сил на службе. И скажи ребятам нашим, чтобы времени зря не теряли, а учились прилежно. На службе всякая мелочь потом цену имеет.

Дедушке Игнату Ерофеевичу мой земной поклон. Скажи ему, что и его наука тоже мимо не прошла. Многое, что он мне говаривал, я по дороге не раз вспоминал. Машеньку поцелуй в макушку и скажи, чтобы не шалила без меры. Даше поклон. Ежели братцы Дежневы, Гришата, Васятка, Леонид при вас бывают, то и им доброго здравия. Всем передай, что я о доме помню крепко.

А ежели Бог даст и грамоту одолею как следует, то в другой раз уже своей рукой письмо напишу, без помощи. На том и остаюсь вам верный, с поклоном.

Сие письмо под мою речь писал писарь второй сотни Еремей Антипов.

С наилучшими пожеланиями Александр Сомов'.

Я закончил читать и замолчал.

Внизу, под ровной рукой писаря, и правда стояла еще одна подпись. Неровная, буквы плясали, одна выше, другая ниже, но это уже точно была его рука.

Аленка первой потянулась к письму. Я молча передал.

Она взяла лист осторожно, бережно. Глянула сперва на подпись, и щеки у нее чуть порозовели.

— Доброе письмо, — проговорила она наконец. — Видать, при деле наш Сашка, не дурака валяет.

— А он правда уже в абреков стрелял? — тут же спросил Ванька, аж вперед подался.

— Правда, — ответил дед раньше меня. — На линии служба такая, там не на печи сидят.

— И по бродам ходят?

— И по бродам, и по тропам. И по башке тебе сейчас настучу, коли рот не прикроешь.

Все засмеялись.

Даже Аленка улыбнулась, хоть глаза у нее оставались влажными.

Я смотрел на них и сам почувствовал, как внутри потеплело. Будто Аслан не за многие версты от нас, а только что вышел со двора, накинув черкеску на плечи. И голос его, живой, упрямый, слышался между этими витиеватыми строками.

— Ну что, — сказал я, когда все успокоились. — Раз уж весть дошла, надо и ответ слать. А то мы тут порадовались, а Аслан из дому новостей не получит.

— Правильно! — первой подскочила Машка. — Пиши сейчас, Гриша. И чтоб от меня тоже привет написал.

— И от меня! — тут же влез Ванька.

— И от нас с хлопцами, — добавил Данила, переглянувшись с братом.

Я только вздохнул и улыбнулся. Потом сбегал в свою комнату, принес бумагу, чернильницу, перо и устроился за тем же столом под навесом. Самовар снова раскочегарили, Дашка вынесла два постных круглика с капустой, и мои казачата тут же на них навалились.

Все снова подвинулись ближе.

— Так, — сказал я, постучав пером по столу. — Ну давайте.

— От меня первой напиши! — тут же взвизгнула Машка.

— Нет уж, сначала старшие, — осадил ее дед. — А то ты там наболтаешь, никакой бумаги не хватит.

Я обмакнул перо в чернила и вывел шапку. Постарался, чтобы и не слишком мудрено было, и не совсем уж по-деревенски. Чтобы не стыдно перед писарем, коли письмо Аслан не сам читать станет.

Потом поднял голову.

— Ну, деда, начинай.

Старик пригладил усы, кашлянул для важности и сказал:

— Пиши так. Дед твой Игнат здравия тебе желает. Дом, хозяйство и жена твоя под приглядом, о том не тужи. Ты службу неси честно, попусту собой не рискуй, коня береги и голову свою напрасно под пулю не суй.

— «Под пулю не суй» я писать не стану, — буркнул я.

— А почему? — нахмурился дед.

— А ежели ихний писарь читать будет, решит, что ты там вовсе Аслана за дурака держишь.

— А я не писарю говорю, а зятю своему, — проворчал дед, глянул на Аленку, но рукой все же махнул. — Добре, напиши по-людски: чтобы без нужды в пекло не совался да лихость поумерил.

— Во, так уже лучше, — кивнул я и заскрипел пером.

Потом повернулся к Алене. Та до этого сидела тихо.

— Теперь ты, Аленка.

Она сперва зарумянилась, потом опустила глаза.

— Да чего мне… Напиши, что здорова. Что по дому все ладится. Что… — тут она на миг запнулась, — что жду.

Последнее вышло совсем тихо. Я только кивнул. Не стал ни улыбаться, ни вытягивать из нее больше. Тут и без меня любопытных глаз хватало.

— Так и напишу. Коротко и по делу.

— И что не лодырничаю, — вдруг добавила она уже тверже. — А то еще возомнит, будто я без него только сижу да вздыхаю. А у нас тут работы непочатый край.

— Это можно, — хмыкнул я.

Машка не выдержала и полезла ко мне прямо под руку.

— Теперь я! Пиши: «Сашка, я тебя целую в обе щеки и чтоб ты там никого не забыл, а меня особенно». И еще, что я уже не шалила седмицу. Нет, две. Ну почти. И что у нас Кузька…

— Стоп, — расхохотался я, а за мной и остальные. — Про Кузьку потом и Ванька отметится.

— Да-да, про Кузьку я много могу рассказать, там такое… — тут же включился тот на полном серьезе.

— Погоди, шельмец. Обожди малость.

За столом опять прыснули.

— Ну, Гриша! — возмутилась Машка.

— А нечего, — буркнул дед. — Две седмицы она не шалила. А кто давеча петуха известкой измазал?

— Дык это маскировка такая. Вона, деда, ты погляди, он среди белых курочек как выделяется. А я слыхала намедни, как Васятка сказывал, что их Яков Михалыч маскироваться учит. Ну я и подумала: чего это наш Петька по двору незамаскированный шастает?

Тут уж грохнули все. Я даже перо от бумаги убрал, чтобы кляксы не посадить.

— Напишу, что Машенька тебя в макушку целует, помнит и ждет. Этого тебе хватит?

— И что я уже большая выросла, скоро мамку обгоню. И тебя, деда, наверное, тоже, — пожала она плечами. — Ты уж на то не серчай, не виноватая я.

— Ох, Маша-маша…

Она надулась, но спорить больше не стала.

Потом пошли мои башибузуки.

— Напиши, Гриша, что времени зря не теряем, — попросил Сема. — Учимся, как велено. И за науку его благодарим. Пущай побольше о службе пишет, нам это шибко интересно.

Данила тут же влез:

— И что, коли вернется, то мы уже не сопляками какими будем. Даже на шашках в полную силу с ним сойтись сможем, тренируемся каждый день.

— Хорошо, — улыбнулся я.

Васятка хотел непременно передать про успехи на полосе препятствий, про стрельбу, про то, как Данила в последний раз почти всех обошел. Гришата тянул свое: надо, мол, спросить, много ли на службе настоящих тревог бывает. Ленька сперва мялся, а потом тоже вставил пару строк.

В итоге я все это свел вместе, от всего отряда. Аслану такое приятно будет прочитать.

Еще Ванька коротко поведал про Кузьку, Дашка попросила, чтобы возвращался живой, невредимый и писал почаще.

— Вот, — сказал я, подняв голову. — Вроде складно выходит.

Ванька помялся рядом, а потом выдал:

— Гриша, а от меня добавь? Чтоб он мне кинжал привез с войны, маленький, но чтоб обязательно настоящий был.

— Вот я тебе сейчас привезу. Хворостиной по жопе, настоящей, — буркнул дед.

— Не надо тогда писать, — тут же пошел на попятную маленький проныра. — Обойдусь, Гриша. Как есть обойдусь.

И за столом опять поднялся смех.

Когда все наконец выговорились, я перечитал письмо вслух уже начисто. Вышло складно. А главное, тепло и по-нашему. Каждый сказал, что хотел, никого не обошли.

— Добре, — сказал дед, дослушав до конца. — Вот это уже письмо, а не бабий треп.

— Чего это треп сразу, — шепнула Машка, но так, чтобы слышал только я.

Я отложил перо и посыпал строчки песком, чтобы чернила быстрее схватились.

Потихоньку стол начал пустеть. Парней я отправил на тренировку без меня. Ванька утащил Машку глядеть на Кузьку. Даша ушла обратно к тесту. Дед сел в свое кресло возле бани и прикрыл глаза.

Со мной осталась одна Аленка.

Посидела молча, потом тихо спросила:

— А можно… еще пару слов?

— Конечно. Я и сам хотел предложить.

Она глядела чуть в сторону.

— Я сперва думала, чтобы ты дописал… что все у меня добре. Что… ну… — щеки у нее снова порозовели, — срок идет, и живот, может, скоро уже видно станет. Чтобы муж мой любимый не тревожился. И чтобы, коли Бог даст, к январю поспел домой хоть ненадолго.

Я покрутил перо в пальцах и помолчал.

— Не надо.

Она вскинула на меня глаза, и в них даже обида мелькнула.

— Почему?

— Потому что бумага штука ненадежная. Сегодня письмо у Аслана, а завтра у писаря или еще у кого. Сам он, может, по складам прочтет, а может, попросит кого. А нам зачем, чтобы про такое чужие люди языками чесали? Пущай до поры тайна останется в нашем доме. Аслан и так все поймет.

Аленка задумалась.

— А ведь верно, — сказала очень тихо. — Я про то и не подумала.

— Вот и я про то же. Тут не тайна великая и не государственный секрет. Просто дело семейное. И всем вокруг про него знать незачем.

Она грустно улыбнулась.

— Значит, не писать?

— Не писать. Я только оставлю, что ты здорова и все у тебя хорошо, и чтобы он не тужил шибко. Этого довольно, он поймет.

Она кивнула и едва заметно коснулась ладонью живота.

— Ну и добре. Пусть лучше живой воротится. А там уж и сам все увидит.

— Вот это правильно.

Я добавил в письмо еще пару строк от нее, перечитал вслух. Она кивнула.

— Спасибо тебе, Гриша.

— Брось, Аленушка, чай не чужие мы друг другу с тобой.

Она ушла в дом, а я посидел еще немного один. Наверное в письме я ошибок наделал, все-таки орфография сейчас не та, к которой я привык, хотя за последний год и начал к ней привыкать мал-помалу, но уж переписывать у писаря не хочу, авось и так поймут, а сам буду подтягивать знания свои. Потрогал самовар, тот все еще держал жар, плеснул себе чаю и взял последний кусок круглика с капустой. Видать, мне и оставили, а я сразу не приметил.

И тут меня словно торкнуло.

Я поднял глаза на деда, задремавшего в своем кресле. На Машку с Ванькой, что крутились возле Кузьки. На Аленку на крыльце. Оглядел весь наш двор.

И до того мне захотелось вот эту картину удержать в памяти, что прямо спасу не было.

Вот именно так, как есть. Деда в кресле. Аленку у самовара, Машку с нею рядом, растрепанную. Моих башибузуков за спиной, чтобы стояли важные, как взрослые, и изо всех сил прятали свои улыбки. Потом эти снимки можно было бы Аслану отправить. Пусть поглядит на своих. И нам дома в рамки повесить.

Чтобы не только лишь в памяти.

Память штука паскудная. Сегодня она каждую мелочь запоминает, до каждой складки на Аленкином переднике, до каждой морщинки на лбу деда. А пройдет год или два, и время ее размоет. Я это еще в прошлой жизни понял. Пока люди рядом, кажется, успеешь, поговоришь, насмотришься еще. А потом раз, а и нет близких рядом. Может просто далеко, а может уже и на погосте. Всяко бывает, жизнь уж так устроена.

Вот я и подумал: а какого, собственно, черта? На дворе ведь не каменный век. Светопись здесь уже не колдовство какое. Я еще там, в прошлой жизни, натыкался иногда на всякое по истории фотографии. Помню на чердаке случайно старых советских журналов откопал, и из любопытства стал копаться с большим интересом.

Там про старые ружья было интересно описано, про железные дороги, и вот про фотодело как раз тоже. Так вот, я запомнил, что еще в начале сороковых в Петербурге французы открыли первое дагерротипное ателье. Да и в Тифлисе, если не ошибаюсь, к концу пятидесятых с этим уже работали всерьез. Стало быть, и я могу к технологиям приобщиться.

Только после дагерротипов дело дальше к этому времени должно было уйти, кажись взялись за стеклянные пластины, мокроколлодионный способ. Мороки там, конечно, тоже будь здоров, но все равно технология посовременнее. Значит, нужен мне не старый дагерротипный ящик, а складная деревянная камера под стеклянные пластины. К ней химия всякая, а еще переносная темная палатка.

Непросто, конечно, но и не с нуля изобретать. Как-никак 1861 год, прогресс на месте не стоит, успевай следить да подхватывать.

А польза от этой затеи могла получиться очень даже нешуточная. Надо будет мне при случае потолковать о фотоделе с Андреем Павловичем Афанасьевым. Он человек умный и не чужд прогрессу, наверняка присоветует что-то дельное.