Казачонок 1861. Том 7

Глава 13 Гости в станице

С Туровым мы простились еще на въезде в станицу. Он потянул к своим выселкам, а я свернул домой.

Подъезжая ко двору, сразу напрягся. Еще издали приметил у нас чужих. У коновязи стояли незнакомые кони, под навесом темнели люди в мундирах. После истории с Остапом, да еще и недавней встречи с жандармами, от этого зрелища можно было ждать чего угодно.

Потом пригляделся и выдохнул. Мундиры были мне знакомы, темно-зеленые. Это нижегородцы, к гадалке не ходи.

Один из драгун у ворот узнал меня сразу и широко улыбнулся. Я въехал на баз, спешился, и тут же подскочивший Ванька повел Звездочку к коновязи. А я увидел, как из-за стола под навесом поднимается поручик Бекетов.

Все такой же подтянутый, сухой, с аккуратными усами и спокойным лицом человека, который привык держать себя в руках. Только мундир на нем нынче был куда чище, чем в день нашего знакомства.

Машка крутилась возле драгун и таращилась на них с таким любопытством, будто к ней несколько генералов в гости привели. Алена вынесла из дома блюдо с какой-то снедью и, увидев меня, улыбнулась.

— Здорово дневали, вашбродь, — сказал я, подходя.

— Слава Богу, Григорий, — ответил он и даже слегка усмехнулся. — Не ждал?

— Признаться, нет.

— Оно и видно, — хмыкнул Бекетов. — А я вот решил заехать.

Я покосился на деда. Тот сидел за тем же столом и глядел на меня вполне спокойно. Сразу стало ясно, что поручик уже успел с ним потолковать, пока меня не было.

— Слыхал я, — продолжил Бекетов, — что мерина, которого я тебе в счет доли отдал, пришлось вернуть хозяину.

Я дернул плечом.

— Было дело, ваше благородие. По совести рассудили. Так оно и правильно.

— Может, и правильно, — кивнул он. — Только мне все равно такое не по нраву. Выходит, я тебя трофеем одарил честь по чести, а ты по итогу без коня остался. Непорядок.

Он обернулся и махнул одному из своих. Из-за сарая вывели коня, которого я до того не заметил.

Это был гнедой мерин, крупнее наших карачаевок, сухой, ладный, с широкой грудью и красивой лоснящейся гривой. На лбу узкая белая отметина. Уши небольшие, настороженные. Молодой, резвый, но без дурной горячки.

С первого взгляда видно было: не рабочая лошадка. Порода.

— Чистый кабардинец, — сказал Бекетов, не без удовольствия разглядывая мою физиономию. — Мерин, так что лишней дури в нем нет, а вот сила и выносливость имеются в достатке. Для тебя, Григорий, самое оно.

Я молча обошел коня вокруг.

Наши карачаевки в горах цены не имели, этого у них не отнимешь. Невысокие, умные, выносливые. Но в этом мерине чувствовалась еще и стать. Таких кому попало не дарят.

— Ваше благородие… — начал я.

— Не надо, — перебил он. — Принимай спокойно. Это тебе в благодарность. Ну и чтобы, так сказать, справедливость восстановить. Командование меня за то дело с абреками наградой облагодетельствовало, а это мой тебе ответ выходит.

Он подошел ближе и потрепал коня по шее.

— Я тогда еще понял, почему ты из всей добычи коня выбрал. Не стал в вещах абреков копаться, значит, толк в этом понимаешь. Вот и владей, Гриша.

Я медленно выдохнул.

— Благодарствую, вашбродь.

— Зовут его Сапсан.

Вот тут меня и впрямь пробрало.

Я даже моргнул пару раз. Соколы на моих шашках, Хан вон сидит на коньке крыше, а теперь еще и конь Сапсан. Полный, черт его побери, соколиный набор выходит.

— Не нравится имя? — нахмурился Бекетов.

— Да нет, наоборот, — поспешил я развеять сомнения поручика. — Лучше имени и не придумать.

Сапсан тем временем вытянул морду и аккуратно ткнулся мне в плечо, будто знакомился. Я провел ладонью по его теплой мускулистой шее.

— Ну вот и добре, — сказал дед. — Без коня казак кругом сирота. А теперь, Гриша, иди хоть умойся с дороги. На кого ты похож? У тебя гость в доме, а ты весь в пыли.

После поездки и правда хотелось сперва ополоснуться. Аленка вынесла мне чистый бешмет, забрала дорожную одежду, и я у бочки возле бани быстро привел себя в порядок. Потом вернулся под навес, где уже накрывали на стол.

Алена подала чай, хлеб, холодное мясо и миску с огурцами. Машку от стола сперва попробовали оттереть, но она все равно устроилась неподалеку и хлопала ушами. Дед сел во главе стола, как хозяин дома, а Бекетов оказался напротив меня.

Мы спокойно дневали, а я при этом не без интереса разглядывал поручика. Это был не франт и не паркетный шаркун, а настоящий полевой офицер. Загорелый, сухощавый, подтянутый, с прямым взглядом. Сейчас, сидя напротив Бекетова, я вдруг поймал себя на мысли, что именно так и рисовались мне в прошлой жизни благородные русские офицеры из произведений Лермонтова, Куприна и других классиков.

— Что глядишь так? — спросил поручик, заметив мой взгляд.

— Да так… — неопределенно ответил я. — Спасибо, что заехали.

— И правильно, — буркнул дед. — Нынче не всякий добро помнит.

Бекетов чуть усмехнулся и взял чашку.

— Внук ваш, Игнат Ерофеевич, в тот день нам шибко помог. Даже потерь в отряде, думаю, было бы больше, не говоря уже о том, что нам еще не один день пришлось бы за теми абреками гоняться.

— Это да, он у нас глазастый, — сказал дед не без гордости.

Дальше разговор сам собой перешел на лошадей. Мне даже вспомнилось, что в прошлой жизни мужские посиделки частенько скатывались к разговорам об автомобилях. Эпоха другая, а суть та же.

Больше говорил Бекетов. Как драгуны отбирают коней, как за ними ходят, как учат. Почему хороший мерин в походе часто надежнее норовистого красавца-жеребца.

Я слушал с интересом, потом и сам втянулся. Сказал, что карачаевки в наших предгорьях многих крупных строевых лошадей обходят. Про выносливость их рассказал, про ум, про то, как они в горах дорогу держат. Поручик не спорил, а, наоборот, кивал, соглашаясь.

— Для гор и трудной дороги карачаевская порода замечательная, — сказал он. — Тут ты прав. Но нам они не подходят. Ежели я своих молодцов на таких низкорослых кобылах на смотр выведу, смеху на весь полк будет. А вам, казакам, лучше и не сыскать.

Чаю мы выпили не по одной чашке. Дед пару раз вставлял свое слово, и я с интересом смотрел, как они с Бекетовым неожиданно легко сошлись.

Потом я все же спросил:

— А как вы, вашбродь, вообще узнали, что коня пришлось вернуть?

Бекетов чуть повел плечом.

— Кавказ, Григорий. Здесь слух иной раз быстрее газеты ходит. Вот и до меня дошло. А мне как раз в ваших краях быть выпало, так я и решил заскочить.

— Добре, благодарствую, вашбродь.

Я только договорил, как от ворот донесся голос:

— Сказано же вам было, господа, обождать!

Потом другой, уже резче, почти с визгом:

— У меня дело спешное, государственное. Отворяй, не то сам отвечать будешь!

Мы с Бекетовым переглянулись. Поручик медленно поставил чашку на стол и поднялся с места.

— Похоже, Григорий, гостей нынче у тебя полон дом, — сказал он с усмешкой.

Я встал следом. Дед тоже было дернулся, но я качнул головой, мол, сами разберемся. Аленка подтянула к себе Машку, чтобы та под ногами не путалась.

У ворот стоял шум и ругань, причем односторонняя. Двое драгун заступили проход и стояли как вкопанные. Один даже ладонь на эфесе держал лениво, вроде бы и намекая, но с видом столь уверенным, будто ему все происходящее смертельно наскучило.

За воротами топтался Солодов. С ним были трое жандармов, все запыленные, злые и явно давно не видевшие ни отдыха, ни нормального сна. Немудрено, погоня за Остапом им даром не далась. Лошадей их держал еще один жандарм. Видно было, рассчитывали наскоком вломиться и учинить допрос прямо на месте.

— Я вам русским языком говорю, — повторил драгун с показательной ленцой, — их благородие изволят трапезничать. Приказано никого не пущать, покамест прием пищи не завершен.

Второй поддержал товарища:

— Ежели очень припекло, извольте обождать. Но сколько именно, я вам не скажу. Не могу знать.

Я еле сдержал улыбку. Толковые все-таки у поручика драгуны. И морды такие серьезные, и говорят так чинно, что не прицепишься. Хотя сразу понятно, что издеваются над жандармами.

Бекетов, стоя у меня за плечом, тоже оценил картину. Усы у него чуть дрогнули, но лицо осталось невозмутимым. Только в глазах блеснули озорные искорки.

Солодов первым заметил меня и глаза у него сузились.

— А вот и он, — сказал он громко. — Очень хорошо. А я уж думал, что молодой человек опять куда-нибудь испарился.

Бекетов повернул ко мне голову.

Я пожал плечами с самым невинным видом.

— Не возьму в толк, ваше благородие, о чем Павел Игнатьевич толкует.

Солодов зло дернул щекой.

— О том толкую, Григорий Прохоров, что дурно и не по-человечески было убегать, когда вас просили помочь раненому.

Я сделал лицо еще глупее, чем было нужно.

— Раненому? Какому еще раненому?

Солодов хотел шагнуть вперед, но драгуны с места не сдвинулись. Только один чуть выставил локоть, и этого оказалось довольно, чтоб остановить коллежского асессора.

— Мы встретили этого малого с другим казаком на дороге, — сказал Солодов уже Бекетову. — С нами был тяжело раненный унтер-офицер. Просили помочь, а они предпочли сбежать.

Бекетов неторопливо сошел с крыльца, остановился в двух шагах от своих драгун и сверху вниз глянул на Солодова.

— Любопытно, — проговорил он спокойно. — А чем именно, по-вашему, этот юноша мог помочь вашему раненному?

Солодов открыл рот, но поручик не дал ему вставить слова.

— Он разве доктор? Фельдшер? Военврач? Или вы надеялись, что он вашего унтера на себе понесет?

На это ответить было нечего. У жандармов лица стали еще кислее. Солодов несколько мгновений смотрел на Бекетова, потом на меня, потом снова на него.

— Вопрос стоял не так, — сказал он сухо. — Но теперь это уже неважно.

— Раз неважно, — кивнул поручик, — то и шум под чужими воротами поднимать ни к чему.

Солодов явно хотел огрызнуться, но сдержался. Только скрипнул зубами от бессильной злости.

— Пойдемте, — бросил он жандармам. — Результат здесь как с козла молока. Но я этого так не оставлю!

Один из жандармов напоследок глянул на меня с такой злостью, что иной бы, наверное, и отвел глаза. Я его взгляд выдержал спокойно, хотя внутри неприятно кольнуло. Похоже, ответка от Солодова или жандармов еще может прилететь. Надо будет при случае обсудить это с Андреем Павловичем.

Когда жандармы отошли от ворот, Бекетов развернулся ко мне.

— Раненным помогать, конечно, необходимо, — сказал он. — У нас в полку доктор имеется, золотые руки. Я видывал, как он людей с того света вытаскивал. Только он далеко теперь. А у вас в станице кто-нибудь лечить умеет?

— Дык, у нас Семен Петрович, доктор хороший, — ответил я.

Бекетов кивнул.

— Тогда и сами сыщут вашего Семена Петровича.

— Сыщут, — подтвердил я.

Только сам почти не сомневался, что толку уже не будет. Я того унтера у ручья видел мельком, но и того хватило. Если его еще потом трясли столько времени, вытащить будет очень непросто.

Мы вернулись за стол. Бекетов допил чай, похвалил Аленкины разносолы и снова заговорил о лошадях, будто ничего особенного и не случилось.

Распрощались мы уже под вечер. Я еще раз поблагодарил поручика за коня, а он пообещал при случае заскочить снова.

Утром я только вернулся с обычной зарядки с моими ребятами, когда у ворот опять показались жандармы.

Ехали они уже не так, как вчера. Мундиры привели в порядок, но было видно: ночь у них вышла бессонная, толком отдохнуть не успели. За ними катила подвода, на которой я сразу разглядел свежеструганный деревянный гроб.

Солодов тоже был с ними. Увидев меня у ворот, придержал коня и подъехал ближе.

— Доброго здравия, Павел Игнатьевич, — сказал я негромко.

Он долго молча смотрел на меня. Я уж подумал, сейчас снова начнет ломать комедию с государственной важностью и дознанием. Но сказал он другое:

— Я это не забуду. Еще встретимся, Григорий.

Я промолчал, а он чуть подался вперед в седле.

— Чую, ты заодно со сбежавшим Вороном, — проговорил он тихо, чтобы слышал только я. — И получается, что раз его покрываешь, то и ты повинен в смерти нашего унтера. И это я так не оставлю, помяни мое слово.

Я пожал плечами.

— Не понимаю, о чем вы, Павел Игнатьевич.

— Доказать пока не могу, — продолжил он, будто не услышал. — Но, поверь, я докопаюсь.

Отвечать я не стал. Только снова пожал плечами.

Солодов глянул мне в глаза, потом на двор, на деда, который как раз шел к воротам от крыльца.

— Поговорим еще, — повторил он и тронул коня, поехав вслед за подводой с телом жандармского унтера.

Я смотрел ему в спину, пока жандармы не скрылись за поворотом. Похоже, дело и правда заворачивалось нехорошо. Но что уж теперь поделать.

Скорее всего, наш Гаврила Трофимович выделил «гостям» подводу и гроб, чтобы смогли довезти товарища как положено. На Кавказе смерть всегда рядом ходит. Сегодня живой, завтра лежишь в ящике, и никому уже нет дела, кем ты был: правильным служакой, казнокрадом, землепашцем или казаком. Все под Богом ходим.

И вот тут меня будто кольнуло.

Сколько раз поминал это дело, сколько откладывал. То стрельба, то погоня, то стройка, то поездки. Всегда находилось что-то, что мешало сдержать слово, данное самому себе. А между Пятигорском и Георгиевском по-прежнему стоит покосившийся деревянный крест. Уже год стоит. Я его, когда мимо проезжал, поправлял, чтобы совсем не завалился, но это не дело.

Надо было сделать по-людски, как и собирался. И откладывать больше не стоило.

Когда сели дневать, я так и объявил своим парням:

— Готовьтесь, братцы. Завтра в Пятигорск едем.

— Стряслось что, Гриша? — спросил Сема Дежнев.

— Да не то, чтобы стряслось. Есть у меня дело одно незавершенное. Поможете. Заодно и карачаевок выгуляете. Из Пятигорска двинем дальше, в сторону Георгиевска.

— А куда именно? — спросил Гришата.

— Примерно на середину пути. Братья Дежневы там уже бывали. Год назад на нас с батей там деловые налетели, его прямо на тракте и пристрелили. Вот могилка его там и осталась. Хочу по-людски обустроить. Крест каменный поставить, а то сердце кровью обливается, как на тот перекошенный гляну.

— Добре, — сразу сказал Васятка. — Поможем, Гриша. Не беспокойся.

На рассвете выехали всем кагалом. Я в этот раз сел на Сапсана. Пора было привыкать к новому коню. Подо мной он шел мягко, широко шагая, без лишней дерготни. Подготовка у него была знатная, Бекетов знал, кого дарил.

Звездочку оставили дома. Когда я выводил мерина, она так на меня глянула и так фыркнула, будто обиделась. Я угостил подружку солью, извинился тихонько, просил не ревновать.

Взяли телегу Дежневых, ту самую, усиленную, на железных осях. Погрузили инструмент, лопаты, веревки и нехитрый дорожный припас.

До Пятигорска добрались без хлопот. Погода стояла ясная, и главной бедой была жара, особенно когда солнце поднялось в зенит. Даже наши карачаевские кобылы, куда уж выносливее многих, и те на остановках жадно тянулись к воде.

Хан тоже не подводил. Ему эта погода явно была по душе. Свою пайку мяса он просил реже обычного, видно, кормовой базы кругом хватало, и добычу себе он добывал сам. Но про меня не забывал. То на телегу к Васятке присядет, то над нами круг сделает.

В Пятигорск приехали в первой половине дня и, не заворачивая в Горячеводскую к Михалычу, сразу направились к подножию Машука. Там, неподалеку от старого кладбища, держали дворы каменотесы. Из камня они могли сработать многое: ступени, подоконные плиты, жернова, кресты, надгробия.

Под навесами белели и серели заготовки. Где-то сбоку несколько мастеров били зубилами, и воздух от каменной пыли стоял тяжелый.

— Нам сюда, братцы, — сказал я, спешиваясь. — Даня, возьми, — передал ему повод Сапсана.

Парни в таком месте были впервые. Сразу завертели головами, разглядывая каменные кресты и массивные глыбы, из которых потом рождались изделия.

Широкоплечий каменотес с белесой пылью в бороде сперва посмотрел на меня без интереса. Видно, решил, что мальчишка пришел глазеть. Но когда я прямо сказал, что нужен крест на могилу отца, лицо у него стало другим.

— Простой надо? — спросил он.

— Простой. Отец мой простым казаком был. Вычурности не надобно. Главное, чтобы стоял долго.

Он молча кивнул и повел под дальний навес. Там, прислоненный к стене, стоял каменный крест. Без завитушек, без лишней резьбы. Прямой, строгий, тяжелый на вид.

Именно такой я себе и представлял.

— Этот вот в запас вытесал, — сказал каменотес, хлопнув ладонью по камню. — Добрый вышел. Уже месяц как дожидается. Ежели берешь, уступлю немного.

Я обошел крест кругом, провел ладонью по шероховатой стороне. Камень с одной стороны был прохладный, с другой уже нагрелся на солнце.

— Беру, — сказал я.

Каменотес еще раз глянул на меня, потом на парней.

— Надпись будешь на камне резать?

— Хорошо бы, если быстро справишься, мастер.

Он покачал головой.

— На камне могу, да не раньше, чем через седмицу. Ежели торопишься, ступай к жестянщику. Закажи табличку, а я потом ее по месту прилажу. Не хуже выйдет.

— Из чего лучше делать?

— По кошельку смотри. Жесть быстро ржа берет, даже крашеную. Самое крепкое — чугун, только это лить надо, а значит, долго. Лучше всего бронза или латунь.

— Благодарствую, мастер. Как табличка будет готова, вернусь и тогда крест заберу.

Когда вышли от каменотеса, я немного выдохнул. Хорошо, что крест уже был готов. Иначе могли бы застрять тут надолго.

Жестянщика нашли на краю базара, там, где чинили самовары, клепали трубы и возились с печным железом. У него в мастерской гремело, звенело и пахло металлом.

Он выслушал меня, почесал за ухом и сказал, что к вечеру управится. Табличку обещал сделать из латуни и потом как следует отполировать.

На том и сладили. За срочность пришлось добавить полтину, иначе ждали бы несколько дней.

С текстом я мудрить не стал и заказал так:

Здесь покоится чадо Божье казак

Матвей Игнатьевич Прохоров.

Родился 23 сентября 1825 года.

Убит 5 июля 1860 года.

Упокой, Господи, душу его во Царствии Твоем

К Степану Михалычу мы приехали уже ближе к вечеру. Встретил он нас, как родных. После приветствий оглядел меня внимательно.

— Случилось чего, Гриша? — спросил он. — Чего смурной такой? Опять в неприятность влип али сам ее кому устроил?

— Не, Михалыч, все в порядке, — ответил я. — Бате крест на могилу заказал. Завтра табличку заберем, а потом на георгиевский тракт двинем.

Он сразу посерьезнел и кивнул.

— Это ты правильно удумал.

Потом оглянулся на парней.

— Ну, казачата, чего встали? Дуйте умываться, и за стол сядем. Гриша, баня нужна?

— Хорошо бы.

— Сделаем.

Вечером мы как следует отпарились. Смыли с себя дорожную пыль, отлежались на полках. Парни поддевали друг друга, а я сидел, вдыхая горячий воздух, и думал об отце.

Как бы сложилась моя жизнь, не погибни он тогда на тракте?

Ответ, если, по совести, был прост. Никак бы не сложилась. Не было бы меня в этом мире, и все. Жил бы себе и дальше Григорий Прохоров, сын Матвея, в своей станице рядом с батей и дедом. А я, возможно, и не попал бы сюда вовсе.

На следующий день, как и договаривались, забрали у жестянщика табличку. Вышла она добротной, тяжеленькой, без выкрутасов. Буквы ровные, чистые, будто под линейку.

Потом подождали у каменотеса и получили крест уже с прилаженной табличкой. Мастер помог нам его погрузить на телегу, обмотал края дерюгой и велел везти аккуратно.

На рассвете следующего дня выехали на тракт.

Телега Дежневых и тут не подвела. Железные оси держали нагрузку уверенно, хотя крест был увесистый. Я еще вчера при погрузке это хорошо прочувствовал.

Где-то после полудня Гришата, который долго молчал, все же спросил:

— Гриша… а это то самое место, где батю твоего убили?

— То самое. Ну, почти. Когда я его хоронил, лопаты у меня не было, вот и рыл землю руками. А там, где его из обреза стрельнули, грунт совсем каменный. Потому и вырыл могилу чуть в стороне.

После этого какое-то время ехали молча. Потом уже Сема спросил:

— Ты тогда один остался?

Я усмехнулся с горечью.

— Один. У нас две подводы было. На одной колесо поломалось. Батя решил, что сами управимся, обоз вперед ушел. А потом подъехали деловые и с ходу палить начали. Бате первого выстрела в грудь хватило. А я в овраг юркнул, потому и выжил. Они меня, видно, добивать не стали, хабар сгребли и укатили. А я потом до самой темноты землю руками рыл, чтобы могилку бате справить.

После этого никто уже вопросов не задавал. Да и у самих ребят было что вспомнить. У Дежневых рана свежая, про Леню и вовсе говорить нечего, а Васятке с Гришатой тоже жизнь уже успела показать зубы.

Ехали молча. Только телега поскрипывала под тяжестью каменного креста. Оси мы по дороге смазывали уже не раз, но пыли было много, вот она и брала свое.

К месту добрались уже после полудня. Старый деревянный крест я приметил издали.

Спешился первым, подошел, снял папаху и провел ладонью по серому высохшему дереву.

— Вот, батя. Проведать тебя пришел. И не один. Со мной мои друзья… можно сказать, товарищи боевые. Сейчас порядок у тебя наведем.

Потом обернулся к ребятам.

— Ну что, братцы. За дело.

Сперва мы убрали в сторону старый крест. Потом лопатами выкопали новую яму, поглубже прежней. Гравия в земле хватало, и звон железа стоял такой, что, наверное, далеко его было слыхать.

После подогнали телегу ближе и начали стаскивать крест.

Вот тут пришлось попыхтеть. Мы с Семой и Данилой приняли на себя основную тяжесть, а Гришата с Васяткой держали его веревками и стравливали понемногу, чтобы он не рухнул, а сошел по жердям плавно.

Потом опустили его в яму и стали ровнять, трамбуя вокруг основания землю со щебнем. Я несколько раз отходил к тракту, смотрел со стороны, возвращался, подправлял. Хотелось, чтобы стоял как надо.

К вечеру управились.

Солнце уже клонилось к горизонту. Латунь на табличке в его свете отливала теплом, буквы читались ясно. Я пробежал по ним глазами и с трудом сглотнул вставший в горле ком.

Старый деревянный крест уложили на телегу. Я встал перед могилой, снял папаху. По обе стороны от меня выстроились мои парни и тоже обнажили головы. Молитву я прочитал, как умел.

— Упокой, Господи, душу чада Твоего, казака Матвея Прохорова, — добавил уже негромко.

Потом мы молча собрали инструмент и вывели лошадей на тракт.

Я уже сел в седло, проехал с десяток шагов и обернулся.

С дороги крест смотрелся просто и добротно. Именно такой, какой и должен быть. Солнце уже клонилось к закату, и латунная табличка блеснула мне прямо в глаза ярким зайчиком.

От этого на душе вдруг полегчало. Я невольно улыбнулся и тронул поводья.