Казачонок 1861. Том 7

Глава 15 Буря мглою небо кроет

Погода испортилась резко. Не так, чтобы сперва чутка поморосило, а потом постепенно разгулялось. Вовсе нет. Я еще толком одеться не успел, как в стену ударило так, словно в нее огромный мешок песка впечатали, а в следующее мгновение по черепичной крыше уже хлестнуло.

Хорошо еще, что, чуя ненастье, мы оставили у нас на ночь Аленку с Машкой и Дашу Дежневу. Разместились они в своей старой комнате и теперь тоже зашевелились, проснувшись.

Дед стоял в сенях с зажженной лампой, подпирая плечом стену.

— Проснулся? Ну и добре. Похоже, началось, Гриша.

Я открыл дверь, и в лицо тут же хлестануло ветром с дождем. Даже сквозь рев стихии я расслышал, как мечутся и ржут лошади в конюшне.

Ночь стояла черная, без единого просвета. Дождь валил сплошной стеной, а ветер рвал его на куски и швырял в разные стороны. Лампа в руке деда дернулась, что-то ударило по стеклу, и оно тревожно зазвенело. Я рванул в комнату за второй керосинкой.

— Аленка, Машку от окна убери! Пущай на кровати под одеялом сидит!

— Без тебя знаю! — крикнула она, уже оттаскивая упирающуюся егозу.

Я выскочил во двор. Видно было из рук вон плохо, но по звуку я разобрал, что под навесом что-то отчаянно хлопает. Похоже, старая дерюга, которой мы раньше укрывали разную мелочь, теперь работала как парус.

За плетнем у Бурсаков бесновался пес, а у нас в сарае метались курицы. Как там теперь наши карачаевки, оставалось только гадать. До отрядного двора далековато, приходилось надеяться, что парни там тоже не зевают.

Я сунулся к конюшне. Что-то пронеслось у меня над головой, я даже не понял, что именно, только успел пригнуться. Всегда спокойный Сапсан бил копытами в стены и перегородки. Еще немного, и точно ногу переломит. Я заглянул к Звездочке, та испуганно всхрапнула и ткнулась мокрой мордой мне в плечо. Я погладил обоих и побежал обратно к дому.

Не успел я толком перевести дух, как по черепице застучало иначе. Громко, жестко, да еще и с треском, будто сверху кто-то швырял гальку. Град пошел.

Сперва мелкий, а потом полетел уже крупный, с фалангу большого пальца, а то и больше. Льдинки падали с такой силой, что некоторые разбивались, попадая во что-нибудь твердое. Пока я бежал от конюшни к крыльцу, мне дважды угодило в спину и раз в плечо. Впору каску надевать. Больно, черт возьми.

— В дом давай! Башку пробьет, коли зевать станешь! — рявкнул дед.

Я влетел в сени. Аленка выглянула из горницы. Дашка обеими руками держала ставню, у которой, похоже, сорвало засов. Я, отвернувшись, выхватил из хранилища молоток и пару гвоздей, подскочил, вбил как смог и веревкой стянул, а то Дежнева уже едва удерживала.

Мы вернулись в горницу. Из-за печки выглянула Машка.

— Сиди тут и не высовывайся, — бросил я ей.

Снаружи опять громыхнуло. Молния на миг осветила все так ярко, что даже сквозь щели в закрытых ставнях было видно, будто снаружи на миг день настал.

— Гриша, подь сюды! — крикнул дед из сеней. — Гляди!

Дерюгу, которой мы прикрывали всякую мелочь у стряпки, уже сорвало наполовину. Она билась о столбы и хлопала так, будто вырывается. Я бросился к ней, ухватил край, но намокшую ткань тут же снова надуло парусом, и натянуть ее обратно было невозможно.

— Режь! — крикнул дед.

Выхватил нож, полоснул по веревке, и дерюгу в тот же миг унесло в черную муть, куда-то за плетень, в сторону Бурсаков.

По соседним дворам стоял такой гам, будто вся станица разом сошла с ума. Где-то надрывно мычали коровы. Дальше кто-то орал, чтобы держали ворота. Издали прорвался бабий крик и тут же утонул в реве ветра. У Бурсаков пес уже не лаял, а выл.

Потом донесся глухой треск. Видать, у кого-то кровлю целиком сорвало к чертовой матери.

Я машинально глянул в сторону сада и выругался. Молодую яблоньку пригнуло так, что она чуть не легла набок. Одна ветвь уже висела плетью.

Но хуже всего оказалось другое. Со стороны ручья, что шел вдоль нашего плетня, тоже начиналось неладное. Это был уже не привычный плеск и не обычное журчание, а нарастающий гул воды, грозивший перейти в настоящий рев.

Скользя по мокрой земле и ловя спиной увесистый град, я добежал туда. Это был уже не наш ручеек, бодро бегущий с гор. Вода перла бурным потоком, и с каждой секундой ее будто становилось все больше и больше. Неслись ветки, какой-то мусор, даже мелкие деревца. Оставалось воде подняться еще на полсажени, и тогда она доберется до бани.

Хорошо, что с вечера я успел разобраться с забором воды в наши трубы. Иначе этому примитивному гидротехническому хозяйству пришел бы конец. Канаву, где трубы лежали, уже скрыло под разлившимся ручьем.

Град молотил по спине, по папахе, которую я натянул, чтобы голову защитить. Мимо меня пронесло длинную жердь. Видать, выше по течению ручей уже чьи-то постройки начал разбирать.

Я вернулся и еще раз оглядел двор. Грязи хватало, все ямы и колеи уже заполнила вода. Но до крыльца пока не дошло. И ручей, похоже, перестал разрастаться. По крайней мере очень хотелось в это верить. Дом наш, видимо, выстоит. Животные тоже пока в безопасности.

Я вбежал в сени, на ходу отжал мокрую папаху прямо на пол, снова нахлобучил ее и встретился взглядом с Аленкой.

— Ну что?

— Пока путем. Из дома не выходите. Машку к окнам и дверям не подпускайте.

— А ты куда? — сразу понял дед.

— Надо проведать отрядный курень. Мало ли.

Он сплюнул в сторону, но спорить не стал.

— Иди. Только не дуркуй, Гриша.

Через главную улицу ломиться было бы глупо. До куреня проще было добраться в обход, через огороды, где ветер хоть немного меньше доставать будет. Я пригнулся и рванул в черную, ревущую ночь.

Шел вдоль заборов, в двух местах перемахнул плетни, срезая путь через чужие дворы. Один раз вывалялся в грязи, когда пришлось падать и прижиматься к земле от досок, сорванных с соседского сарая.

К тому времени град уже почти сошел на нет, но дождь все еще лупил всерьез, а ветер швырял воду то в лицо, то за шиворот.

Но стоило мне выбраться к нашему куреню, как сразу полегчало. В окне сквозь щели в ставнях пробивался желтый свет лампы. Ворота на баз были стянуты веревкой и подперты жердью.

Я перемахнул через лужу у крыльца и сразу наткнулся на Семена. Тот был без черкески, в одном бешмете, мокрый и чумазый, как черт.

— Ну что у вас, Сема?

— Держимся покуда, — ответил он. — Крышу на конюшне только с краю подрало. Даня с Леней сверху пару жердей навалили, кажись, боле не должно. Гришата с Васяткой лошадей держат, а то те шарахались так, что чуть денники не разворотили.

Баз был более-менее в порядке, слава Богу. Я заглянул в конюшню. Карачаевки храпели, били копытами, жались к перегородкам денников, но уже не метались. Гришата стоял в проходе с лампой и что-то шепотом им бубнил, будто бабка над испуганными детьми. Васятка подсыпал овса, хотя тем, похоже, сейчас было вовсе не до еды.

— Добре, хлопцы, — сказал я. — Только не зевайте. Глядите, чтобы перегородки не посшибали.

Леня появился у меня за спиной.

— Два пучка с крыши сорвало, — буркнул он. — Но пока не течет. Утром поправим.

Я еще раз все осмотрел. Одну ставню на окне перекосило, у стряпки под навесом разметало всякую мелочь, но в общем все выглядело терпимо. Подлатаем, и дальше жить можно.

Главное, мальчишки целы и лошади тоже.

— Слушайте сюда, — сказал я уже всем сразу. — До рассвета со двора ни шагу. Дежурить по очереди. Ручей, похоже, тоже угомонился и дальше уже не разливается. Как поняли?

— Поняли, Гриша, — первым ответил Семен.

Обратно я добрался быстрее. То ли уже обвыкся, то ли буря и вправду начала выдыхаться. Громыхало реже, молнии уже не полосовали небо каждую минуту, а ветер хоть и дул, но прежней ярости в нем не было.

Я уже подходил к нашему крыльцу, когда калитка за спиной вдруг хлопнула, и во двор почти кубарем влетел пацан лет девяти. Без шапки, в одной мокрой рубахе, весь измазанный в грязи. Не сразу я узнал Петьку Кошелева, они живут через два дома от нашего.

— Гриша! Гриша! — заорал он. — Батька помирает!

— Что случилось? — схватил я его за плечо.

Он всхлипывал, захлебывался словами, зубы стучали то ли от холода, то ли от страха.

— Скотина взбесилась… так батька в конюшню кинулся… Черныш его с перепугу того… копытом… Он упал… крови много… не встает совсем… Мамка велела за помощью бежать… Я к доктору не добегу, темно же… не видно ничего…

Я выругался сквозь зубы.

— Деда! — резко обернулся я. — За двором пригляди. Ежели ручей опять подниматься начнет, тогда уж в доме сидите.

— Беги уже, — сказал дед. — Тут сладим.

Петька рванул первым, я за ним.

Когда мы вбежали на баз Кошелевых, буря уже почти отступила. Дождь еще лил, но ветер заметно стих. И все же еще во дворе я понял: мы опоздали.

Так над раненым не кричат. Так воют только по покойнику.

Авдотья Кошелева стояла на коленях прямо в грязи, у самой конюшни, и выла в голос, по-звериному, срывая связки. На земле рядом лежал Терентий. Голова у него была запрокинута, на виске чернела кровь, смешанная с дождем и грязью. Чуть поодаль, из низенькой будки, выл дворовый пес, высунув морду под дождь.

Я присел рядом, приложил пальцы к шее. Пульса не было. Совсем не было. Да и под дождем Терентий уже быстро остывал.

Авдотья вцепилась мне в рукав так, что ногти сквозь ткань впились в кожу.

— Выживет? — выдохнула она с надеждой, но видимо и сама уже знала, что я отвечу.

Я лишь молча качнул головой.

Ее словно переломило пополам. Она уткнулась Терентию в плечо и снова завыла.

Петька стоял рядом. Губы у него дрожали, но он пока не плакал. Только смотрел на отца так, будто ждал, что тот вот-вот сейчас поднимется. И едва заметно шевелил губами, читая молитву.

Я поднялся и огляделся. Черныш стоял под навесом с расширенными глазами. Не бился, не рвался. Только косился на лежащего хозяина и тяжело, виновато всхрапывал. А ведь я этого коня знал. Добрый мерин был, смирный и умный. Терентий на нем и в поле ходил, и в Пятигорск выбирался. Любил его, черта черного, почти как члена семьи.

Я подошел и положил ладонь коню на шею. Тот вздрогнул и ткнулся мне мордой в плечо.

— Что ж ты так, Черныш… Вы ж так дружили…

Конь опустил голову еще ниже и коротко фыркнул, будто понимал, что натворил.

Хотелось выругаться громко и зло, да толку? Животина ведь испугалась. Не со зла ударила. А хозяина уже не вернешь.

Я велел Петьке бежать в дом. Сам сдернул с телеги старый полог, прикрыл им Терентия. Авдотью пришлось почти силой уводить. Она все рвалась обратно к мужу.

Потом подошли еще два соседа, и мы перенесли Терентия в сени, уложили на широкую лавку. Я под светом лампы еще раз осмотрел рану и понял: тут даже если б доктор в первую минуту рядом оказался, то ничем бы не смог ему помочь.

Домой я вернулся под самое утро. Дождь к тому времени почти стих, по небу ползли рваные облака, а ветер дул порывами, но уже заметно тише.

Шел и с досадой думал, что в последнее время покойников что-то больно много стало. То жандармского унтера из станицы в гробу увозят, то меня самого на могилу к отцу тянет, а теперь вот Терентий Кошелев.

Хоть бы на этом уже и закончились визиты старухи с косой в Волынскую.

Солнце встало. Мелкий дождик еще моросил, но после того, что было ночью, это уже сущие пустяки. Зато стало видно, что буря оставила после себя.

На базу грязь была по щиколотку и чавкала под сапогами. По улицам и дворам валялись клочья соломы, пучки камыша, битая черепица, ветки, какое-то тряпье. У соседней хаты стену внизу размыло, и по беленой глине пошла косая трещина. У Бурсаков плетень лег на бок целым пролетом. Кур по дворам побило порядком. Почитай, в каждом хозяйстве что-нибудь да пострадало.

Но постройки у нас простые, а потому и разрушения, при всем их количестве, были такие, что руками поправить можно без особых проблем. Было бы время, да те самые руки, желательно не кривые. Главное, что люди живы остались.

С самого рассвета станица зашевелилась. Где-то уже стучали молотки. Где-то выводили лошадей и чинили конюшни. Кто-то ругался на сорванную кровлю, кто-то на размытую стену, а кто-то молча тащил жерди.

Татьяна Дмитриевна пришла к нам сама, едва рассвело. С ней были Настя и Ванька. Аленка к тому времени уже состряпала немудреный завтрак, а Дашка еще с час назад рванула кормить отряд.

— Мы к Авдотье пойдем, — сказала Татьяна Дмитриевна. — Помочь надо.

— Идите. Ежели там помощь мужская понадобится, говорите. Мы сейчас свой двор еще раз глянем, потом тоже по соседям двинем.

Долго раздумывать я не стал. Собрал своих хлопцев, и мы начали приводить в порядок сначала наше хозяйство.

Поправили завалившийся плетень, пару кольев заменить пришлось. Яблоньку кое-как выправили, сломанную ветвь отрезали. У стряпки прибрались.

Потом двинули к Кошелевым. У них первым делом надо было обновить соломой крышу в нескольких местах, разобраться с плетнем, да и прочей работы там тоже хватало.

— Даня, Сема, несите жерди. Леня, Васятка, свежий прут тащите к плетню. Гришата, ты за глиной.

Работа закипела сперва у Кошелевых, а потом и у других соседей.

Уже на пятом дворе я в который раз убедился: обычный терский двор после такого ненастья и вправду чинится без особой премудрости. Где кровлю растрепало, там заново подвязываешь тугие пучки камыша или соломы. Где турлучную стену размыло, там месишь глину с резаной соломой и руками подновляешь. Где плетень лег, вбиваешь новые колья и вплетаешь свежий прут, пока заново не встанет как надо.

Грязно, тяжело, зато все понятно.

Проня Бурсак, прибежавший от своих, полез на соседнюю крышу. Сидора с Мироном я тоже приметил. Они помогали всем без разбору, но прежде всего обходили вдов.

Мои казачата работали резво. Главное, не зевай, да толком объясни, что делать, а так руки откуда надо растут.

К вечеру основная работа уже была сделана. Я, признаться, со счета сбился и после десятого двора считать перестал.

Вытер рукавом пот со лба, глянул на руки, все в глине и занозах, и вдруг поймал себя на простой мысли: вот в такие дни сразу видно, кто чего стоит.

Еще до заката Волынская более-менее пришла в себя. Не совсем, конечно. Но все важное, без чего никак нельзя, мы поправили всем миром. Остальное можно было доделать позже.

Еще два дня после бури ушли у нас на сплошные хозяйственные хлопоты. Казалось, все уже сделано, ан нет. С утра и до темноты мы латали, поднимали, подпирали, носили жерди, месили глину, перевязывали плетни, поправляли крыши. Станицу понемногу приводили в исконный вид.

На третий день хоронили Терентия Кошелева.

С утра я зашел к ним еще до колокольного звона. Во дворе уже было людно, но станичники не шумели. Говорили вполголоса, будто боялись лишним словом потревожить покойника.

Терентия положили в горнице, на двух столах, сдвинутых вместе. Лицо ему умыли, волосы пригладили, кровь со лба и виска как смогли вычистили.

Одет он был в парадную справу. Чистый бешмет, черкеска с газырями, подпоясан как следует. В гроб, справа у плеча положили папаху, по левую — кинжал. На груди поблескивали две старые медали.

— Так и надо? — невольно спросил я у деда.

— А как же иначе, внучек. Казака и после смерти казаком хоронят. Чтоб и там его знали, чей он и из какого роду.

Я молча кивнул. В этом была своя правильность. Если человек всю жизнь службу нес, ответ держал не только за себя, но и за других, то и смерть этого уже не отменяла.

Авдотья сидела у стены на лавке. Слез почти не осталось. Только когда взгляд ее падал на мужа, губы начинали подрагивать.

Петька стоял у стола прямо, как палка. За эти дни малец будто сразу на пару лет подрос. Все понимал уже, но до конца, кажется, так и не верил. Поглядывал то на отца, то на мать, то на входящих казаков.

Гроб казаки подняли и понесли в церковь открытым, на руках, сменяя друг друга. Я тоже подставил плечо.

Отец Василий перекрестил покойника, нас и начал читать негромким, уверенным голосом. От этого и вправду становилось чуть легче.

— Упокой, Господи, душу чада Твоего, казака Терентия…

Потом был путь до кладбища. Гроб снова несли на руках. Женщины шли следом.

Авдотья сперва держалась, шла, уткнув глаза в землю. А потом будто что-то внутри у нее оборвалось, и она завыла протяжно, на всю улицу. Ее причитания тут же подхватили другие.

И никто их не одергивал.

Я это отметил сразу. В моей прошлой жизни непременно нашелся бы умник, что стал бы морщиться от таких эмоций. А здесь никто и слова не сказал. Так и должно быть. Горе не прятали, а выпускали наружу.

Казаки, понятно, не голосили. Но и каменных лиц я ни у кого не видел. Проня Бурсак шел насупившись. Мирон украдкой вытер глаза. Сидор шагал, глядя под ноги. Даже дед Игнат, казалось, слезу смахнул. У нас всплакнуть по товарищу постыдным не считалось. Стыдно было забыть его или не проводить как обычаем заведено.

Кладбище стояло за станицей, на небольшой возвышенности. Могилу выкопали глубокую, хоть земля после бури и не до конца просохла. Рядом лежал свежий дубовый крест, крепко сработанный.

Когда гроб поставили у края, женщины опять заголосили. Авдотья уже, кажется, не видела никого, кроме мужа. Татьяна Дмитриевна и Аленка держали ее под руки.

И тут, перед самым опусканием, дед тронул меня за локоть.

— Не стой столбом, Гриша. О покойнике доброе слово сказать надобно. Душа его сейчас нас слышит.

Сказал и сам шагнул вперед первым.

— Терентий Кошелев, — проговорил он глухо, но так, что все услышали. — Был казак справный, служил честно. Хозяйство держал крепкое, все как положено. Коли до дела доходило, не трусил. Царствие ему Небесное.

Следом Проня, неожиданно смутившись, хрипло добавил:

— И сосед он был добрый. Не жадный. Ежели попросишь чего, никогда не отворачивался. Земля тебе пухом, Терентий.

Потом и другие станичники говорили. Кто вспоминал, как он службу нес. Кто поминал, чем тот ему в жизни помог. Говорили просто и честно. По-нашему. Перед Богом, перед людьми и перед самим собой. И я сказал доброе слово о нашем соседе.

Когда гроб опустили, отец Василий прочитал последнюю молитву.

Петьке дали горсть земли. Он бросил ее в могилу, и комок глухо стукнул по крышке. Малец вздрогнул, но не заплакал. Потом казаки взялись за лопаты. Земля застучала чаще, тяжелее. Авдотья отвернулась и уткнулась лбом Аленке в плечо.

С кладбища народ расходился медленно. На поминальный обед шли родня, соседи да самые близкие. Народу все равно набралось немало.

Столы накрыли у Кошелевых. В тесной горнице, в сенях и даже под навесом. Еда была простая: кутья, лапша, каша, хлеб, пироги. Никто не шумел, не чокался, не кричал.

Место Терентия за столом оставили пустым. Туда никто не сел. Перед тем местом стояла отдельная миска, лежала ложка, налитая чарка, накрытая ломтем хлеба.

За столом говорили вполголоса.

Авдотья обернулась к Татьяне Дмитриевне:

— На девятый день приходите… И на сороковой тоже… Я батюшке заранее скажу… Я часть вещей Терентия раздам… на помин души… Душе до сорокового дня тяжко…

— Придем, — тихо ответила Татьяна Дмитриевна. — Все сделаем. Не бойся, подсобим. Я тоже мужа не так давно потеряла. Знаю, что это такое.

— И Петьку одного не оставим, не переживайте, — вставил я. — Приглядим. И казак из него выйдет справный. Чтобы Терентий оттуда, — поднял я глаза к небу, — глядел и радовался за сына.

Она подняла на меня глаза и только кивнула, потом словно что-то вспомнила и перевела испуганный взгляд на отца Василия.

— Вот только он без исповеди ушел, батюшка, — сдавленно проговорила Авдотья и крепче прижала платок к губам. — Не успели… Не причастился Терентий… А ну как маяться теперь станет? А ну как домой потянется, к нам с Петькой? Господи, да за что же такая беда…

Я про такие страхи слыхал и раньше. У нас очень боялись, когда человек уходил не приготовившись по-христиански. Потому и убивалась она сейчас за душу Терентия.

Отец Василий поднял на нее глаза и ответил твердым, успокаивающим голосом.

— Полно, Авдотья. Не накликай на покойного худого. Был он человек крещеный, жил, по совести, трудился, семью держал, службу исправно нес. Господь и без наших страхов, да домыслов все видит.

Она всхлипнула и затрясла головой:

— Да как же не бояться-то, батюшка… Не успели ведь… Не по-людски вышло…

— Что можно, то и сделаем тепереча, — так же ровно сказал он. — Завтра ко мне придешь. Сорокоуст подам, панихиду отслужим, и на девятый день, и на сороковой помянем как должно. И тебя научу, какие молитвы читать эти сорок дней. Молись за него крепко, а не терзай себя попусту. Душе Терентия сейчас твоя молитва нужнее страха.

Авдотья закрыла лицо ладонью, вытирая слезу.

— Спаси Христос, батюшка, — еле выговорила она. — Я приду и все сделаю, как скажешь.

Разошлись уже под вечер. Домой я пришел выжатый, как лимон. Лег и сразу провалился в сон.

А утром меня разбудили не петухи и не дед. Мне на грудь с размаху плюхнулось что-то теплое, вертлявое и страшно довольное жизнью.

— Гриша! Гришка! Вставай же! Вставай скорей! Тебе плясать нынче надобно!

Я открыл один глаз и увидел Машку. Волосы торчат в разные стороны, глазищи блестят, а на лице такая улыбка, будто она клад нашла в огороде.

— Чего мне надобно? — хрипло спросил я.

— Плясать! — повторила она еще громче. — Тебе письмо пришло!

Я сел на постели и уставился на нее.

— С каких это пор у нас пляшут, коли письмо пришло?

Машка уже собралась объяснять, но из сеней хмыкнул дед.

— Иди давай, внучек. Тебя и вправду дожидаются. Просто малая от радости бесится. Коли добрая весть пришла, тут и сплясать не грех.

— Ага! — важно подтвердила Машка. — Я ж говорила.

Я натянул штаны, бешмет и, зевая, вышел во двор.

У ворот стоял конный почтовый курьер. В руках он держал припасенный специально для меня конверт.

— Григорию Матвеевичу Прохорову. Лично в руки, — протянул он мне конверт.

Бумага была плотная. Адрес выведен красиво, уверенной рукой. Видно, умелый писарь постарался: «Станица Волынская, Григорию Матвеевичу Прохорову». А ниже, корявым почерком приписка: «от Александра Сомова».