Казачонок 1861. Том 7

Глава 9 Чужое добро

— Да уймись ты уже! — гаркнул дед. — У него вон пятеро казачат на поруках, а тут ты пристала, как банный лист к заднице.

— Ну, Гриша, скажи деду, что ты обещал! — насупилась Машка.

Я только рассмеялся.

— Да ладно тебе, дедушка. Часок, и побегу. Коли пообещал, слово назад не воротишь. Дуй, егоза, к стряпке. Сейчас вареньица наварим.

Дед только рукой махнул и ушел к своему любимому креслу у бани, а Машка тут же юркнула впереди меня.

На деле я затеял не одно только варенье. Захотелось попробовать сделать абрикосовую пастилу. Девчата, может, и лучше бы сладили, да я, признаться, за последние дни от бабьей болтовни малость устал. А Машка… что Машка. Та, как сорока: трещит без умолку, носится туда-сюда, но не мешает, а только веселья добавляет.

У Татьяны Дмитриевны выпросил на это три корзины абрикосов. Первым делом растопил печь в стряпке, потом принялся перемывать плоды. Два раза воду сменил, после чего выложил их обсыхать на поддон.

Полежали они совсем немного, а уже глядишь, желтые, мягкие, душистые, так и просятся в рот.

— Можно? — потянулась Машка к самому красивому.

— Руки мыла, помощница? — спросил я с улыбкой.

— Конечно.

— Когда?

— Так-то вчера было.

— Ой, Маша-маша, горе наше, — сказал я, потрепав ее по голове.

Пришлось самому тащить девочку к бочке, поливать из ковша и заодно отмывать чумазую моську. Как только она заслуженно слопала абрикос, я усадил ее рядом и велел разделять плоды пополам, а косточки складывать отдельно.

Сначала она старалась на совесть. Даже язык от усердия высунула. Потом я заметил, что Машка придумала себе забаву: одну половинку в миску, вторую в рот, а косточку кидает в ведро, стоявшее примерно в сажени от лавки.

— Машка.

— Я только попробовала.

— Вижу, вижу. От твоих проб у нас на варенье ничего не останется.

— А вдруг они испорченные? Я ж проверить должна.

— Ну да. Спасительница ты наша.

— Угу, я такая! — растянулась она в улыбке.

В следующий раз, как заметил ловко исчезающий у нее во рту абрикос, я тихонько щелкнул егозу по лбу. Машка возмущенно засопела и тут же принялась изображать смертельную обиду.

— Все. Я больше не помогаю тебе, Гриша, коли так.

— Тогда и пастилу с вареньем тоже есть не будешь.

Она задумалась ненадолго.

— Ладно. Тогда я только самые мятые кушать стану.

— Договорились, — улыбнулся я.

На печь поставил большой чугунок с очищенными от косточек абрикосами. Плеснул немного воды, выдал Машке длинную деревянную ложку и подставил ей чурбак, на который она тут же вскарабкалась.

— Мешай теперь и гляди внимательно.

Поначалу она взялась за дело бодро, но, когда печь раскочегарилась и в чугуне все закипело, чутка растерялась.

— Гриша, оно булькается.

— А ты не зевай.

— Я не зеваю, я думаю.

— О чем?

— Когда уже есть станем. Охота же!

— Сначала пастилу сделаем, а потом уже и за варенье возьмемся. Торопиться не надо. Поспешишь, людей насмешишь. Слыхала такое?

— Слыхала, — вздохнула девочка.

Мякоть тем временем разошлась как надо. Абрикос размяк, пустил сок и начал густеть. Я добавил немного меда, еще раз сам хорошо перемешал и снял чугунок остывать. Потом стал протирать все через сито в большую миску.

Вот тут Машка опять ожила.

— Я тоже!

— Ты все мимо раскидаешь.

— Не раскидаю.

Разумеется, после первой же попытки горячий абрикос оказался у нее на щеке и на платьице.

— Ай, жжется! — взвилась она.

— А как ты хотела? Надо протирать через сито, а не на щеки намазывать.

Я глянул на нее и не выдержав, хохотнул.

— Чего ты смеешься?

— Да ты бы себя видела. Теперь сама как абрикос.

Она тут же вытерла щеку пальцами и запихнула всю пятерню в рот.

— Вкусно-то как!

После протирки масса стала ровная, однородная, без кожицы и жилок. Я принес два больших поддона, что мы для яблочной пастилы приготовили, и чистую белую холстину, которую с боем выцыганил у Аленки. Полотно слегка смазал медом, а потом тонким слоем, ладонью и деревянной лопаткой, размазал по нему теплую абрикосовую мякоть.

Машка стояла рядом на чурбачке и сопела мне в ухо.

— А почему тонко так?

— Сохнуть быстрее будет.

— А если я хочу потолще?

— Тогда это уже не пастила выйдет, а невесть что.

Она подумала и важно кивнула.

Солнце в тот день припекало хорошо, так что поддоны я поднял на крышу навеса, взобравшись по приставной лестнице. Только отвернулся, гляжу, Машки нигде нет.

— Гриша, а я туточки! — раздалось сверху.

— А ну слазь живо! Сейчас и пастилу перевернешь, и сама шлепнешься!

— Не шлепнусь, я ловкая! — тараторила она, сползая вниз. — Ну что теперь, Гриша?

— Теперь ждать.

— Опять ждать?

— А ты думала?

Она тяжело вздохнула, будто после трудового дня, а потом, с моего дозволения, принялась вылизывать миску, в которой оставалась сладкая масса. Я только улыбнулся и махнул рукой, сам же занялся вареньем.

— Ну что, наварили? — спросил дед, оглядывая меня и чумазую Машку.

— Угу, — сказал я. — Варенье вон остывает. Как повечеряем, скажу Аленке, чтоб по горшкам разложила. А пастила на крыше сохнет. Ее на ночь домой занесу.

К вечеру я полез проверить поддоны и увидел, что поверхность уже схватилась тонкой пленочкой. Осторожно тронул уголок пальцем и остался доволен. Не зря, кажись, затеял.

На следующий день, ближе к полудню, когда я в очередной раз полез смотреть пастилу, залаял Черныш, новый пес соседей Бурсаков. Появился он у них этой весной.

Я спустился вниз и повернулся к воротам. Там стояли трое горцев.

Старший сидел на сером коне, выпрямившись так, будто кол проглотил. Борода седая, лицо чуть одутловатое. По бокам от него держались два джигита помоложе. Один мне был незнаком. Второго я узнал сразу. Это был тот самый горец, что встретился мне давеча на дороге, увидел мерина и пустил своего коня в галоп.

Вооружены были все трое, но вражды в них не чувствовалось. Да и чревато такое в станице. Остановились у ворот, дальше не лезут, не окликают, просто ждут.

За спиной послышались шаги деда.

— Кто там? — спросил он негромко.

— Горцы.

— Много?

— Трое.

Он хмыкнул.

— Ну, коли так, надо спросить, с чем пожаловали.

— Я выйду, дедушка. Кажись, знаю, зачем они тут.

Я откинул засов и шагнул за ворота, прикрыв за собой створку. Остановился рядом с ними.

— Салам алейкум, уважаемые. С чем пожаловали к моему дому?

Седобородый сказал что-то низким голосом, но я ни слова не понял. Второй, помоложе, перевел вполне сносно:

— Алейкум салам. Мир твоему дому, казак. Пришли мы не ссору искать.

— И вам здоровья, — ответил я. — Добре, коли без ссоры. Слушаю вас.

Старший коротко что-то бросил. Толмач тянуть не стал.

— Покажи коня.

Я помолчал, потом кивнул.

— Добре. Обождите малость.

Вернувшись во двор, я в двух словах объяснил деду, что горцы хотят глянуть моего трофейного мерина. Тот только кивнул, велел показать. Мол, что тут такого.

Я отвязал мерина от коновязи, взял за повод и вывел к воротам. Гнедой сперва шел спокойно, только ушами поводил. А вот когда увидел седобородого, сразу подобрался. Морда вытянулась, ноздри дрогнули.

Старик спешился и медленно шагнул ему навстречу. Сказал что-то тихо на своем и протянул ладонь.

Мерин фыркнул, ткнулся носом тому в плечо и потянулся к руке.

Тут и без всякой тамги все стало ясно. Конь его узнал.

Старик провел ладонью по шее мерина, по гриве, потом обошел сбоку и указал на левую ногу. Молодой переводчик сразу заговорил:

— Это наш конь, казак. Его абреки увели у нас. Тут знак нашего дома, ошибки быть не может.

Я перевел взгляд на того джигита, что недавно повстречался мне на дороге. Теперь понятно, отчего его тогда перекосило. Узнал коня сразу, а дальше, видно, один лезть разбираться не решился. И правильно, между прочим, сделал.

— Мерина этого я трофеем с тех абреков и взял, — сказал я. — Точнее, мне его офицер отряда драгун отдал за помощь. Погоняться за ними пришлось знатно.

Старик внимательно посмотрел на меня и что-то негромко сказал толмачу.

Пришлось рассказывать все как было. Про табун, про абреков, про драгун, про поручика Бекетова. Как после дела офицер дозволил мне взять долю из трофеев, и я выбрал именно этого мерина, потому что остальное мне не приглянулось.

Молодой переводил почти без запинки, а седобородый слушал, не перебивая. Только руку с шеи коня так и не убрал.

Когда я договорил, повисла короткая пауза.

— Ахмед верит тебе, — сказал толмач. — Но конь от того краденым быть не перестает. Ты не вор, но дело это не меняет.

Я в тот же миг заметил, как напрягся третий, самый горячий из молодых. Видать, готов был встрять. Но старик почувствовал это раньше меня, сердито бросил ему несколько слов, и тот сразу осекся, шагнув назад.

После этого Ахмед снова повернулся ко мне и заговорил уже мягче.

— Не будем ссориться, — перевел толмач. — Пусть старшие решат по обычаю. Как рассудят, так и будет.

— Вот это верно, — сказал подошедший дед. — Такой вопрос с атаманом решать и надо.

Дедушка, конечно, сперва учтиво поздоровался с горцами, особенно с Ахмедом. Мне даже показалось на миг, что они раньше где-то пересекались, но это я решил отложить на потом.

Тянуть не стали. Я попросил всех обождать, и уже через четверть часа мы с дедом и трое горцев шли к станичному правлению. Первым зашел я. Атаман был занят, потому о случившемся рассказал писарю Дудке. Тот выслушал внимательно и попросил обождать.

Минут через пятнадцать вышел и сам Гаврила Трофимович.

— Салам алейкум, уважаемый Ахмед, — поприветствовал он горца и его спутников.

Те ответили почтительно. Я понял, что они точно не в первый раз видят друг друга.

Расселись под навесом возле правления. Кроме атамана были писарь Дмитрий Дудка, дед Игнат и еще двое из совета стариков. Вполне хватало, чтобы дело рассудить по совести.

Мерин стоял тут же, в стороне, привязанный к коновязи, и время от времени поводил ухом, будто сам понимал, что решается его судьба.

Говорили долго. Я снова рассказал все как было. Потом толмач пересказал со слов старика их историю. Коня у них абреки увели еще по весне, прямо с пастбища.

Строев выслушал всех, не перебивая. Потом подошел к коню, поглядел на клеймо и спросил у меня, видел ли я его раньше. Я ответил честно, что видел и хорошо запомнил. Горская тамга, на наши совсем не похожа.

Старики переглянулись и принялись совещаться.

В итоге наши уважаемые, включая и деда, который в этом собрании тоже голос имел, пришли к одному выводу: коня надо вернуть. И то будет правильно. Как ни крути, хозяин сыскался, вопросов тут быть не может.

— Добре, — сказал я. — Раз так рассудили по правде, значит, так и будет.

Сам я, конечно, чутка жалел, но не так, чтобы всерьез. Не успел толком привыкнуть к этой животине. Выезжал-то на нем всего пару раз. Как пришло, так и ушло. Нечего тут печалиться.

Седобородый выслушал перевод, кивнул Строеву с заметным уважением и сказал несколько слов. Молодой толмач перевел:

— Ахмед благодарит атамана. Говорит, решение мудрое и справедливое.

Потом старик повернулся уже ко мне. Долго смотрел, будто что-то окончательно взвешивал. После чего отстегнул от пояса кинжал.

Ножны были темной кожи, с серебряной чеканкой по устью и наконечнику. Рукоять из темного рога, ладная, без лишней вычурности, но такая, что сразу видно: работа хорошего мастера.

Старик протянул кинжал рукоятью вперед. Я даже не сразу понял, что это мне.

Толмач произнес:

— Ахмед говорит: ты ни в чем не виноват. Наоборот, если бы не ты, на этом коне и дальше ездили бы конокрады. Ты добыл его в бою и не стал врать, когда хозяин пришел за ним. Поступил как настоящий воин, знающий, что такое честь. Это тебе в благодарность.

Я принял кинжал обеими руками.

— Благодарствую, — сказал я тихо и кивнул старику.

Тот ответил еще несколькими словами. На этот раз даже молодой, что до того зло косился на меня, глянул уже иначе, с уважением.

— Ахмед говорит: в его доме ты всегда желанный гость. Придешь с миром, и всегда найдешь у нас кров и хлеб.

Я еще раз поблагодарил горцев и коротко поклонился. На этом и разошлись. Уже затемно.

Следующие два дня после истории с мерином прошли без новых гостей и приключений, зато дел навалилось по самые уши.

По утрам гонял отряд. Яков Михалыч с ребятами и без меня работал по установленному плану, только бурчал для порядка, когда я ускользал по своим делам. Днем крутился по двору, помогал, где надо, а к вечеру успел дважды выбраться с Даней на выселки к Турову.

В деле прохоровских шашек тоже пошли подвижки. Не каждый раз выходило войти в тот самый ритм, что накрыл нас в день посвящения Дани. Но пару раз наша тройка, сокол, тур и медведь, снова складывалась как надо. Мы окончательно убедились: тогда это была не случайность.

Даня давил, как молодой бычок. Феофанович своим туром держал общий рисунок боя и не давал нам его разрушать. А я между ними порхал со своими клинками. И всякий раз ловил одну и ту же мысль: вот бы сюда еще Аслана. Очень хотелось понять, как дополнит нашу связку волк. Да только побратим нынче уже был на полевой, и оставалось лишь ждать да молить Бога, чтобы у него там все было хорошо.

Так за хлопотами и подкатило двадцать пятое июля.

К тому часу абрикосовая пастила, что мы намедни затеяли, уже дошла как надо. Машка особенно за нее переживала, будто боялась, что плоды ее трудов кто-нибудь утащит втихаря, а потому дергала меня по нескольку раз на дню.

— Гриша, готово?

— Нет пока, Машенька, потерпи.

— А теперь уже все?

Поначалу на нее было смешно смотреть, а под конец она уже начала меня выбешивать. Потому я решил больше не тянуть и, проверив поддоны в последний раз, понял, что пастила и вправду дошла до нужной кондиции.

Оба поддона выставил на стол под навесом. Осторожно отделил пастилу от холстины. Та не ломалась, не текла, а тянулась мягким, упругим листом. Разделил сперва на широкие полосы, потом скатал их в одинаковые тугие рулеты.

Их уже стал резать на дольки, чтобы удобно было есть. С двух поддонов вышло примерно семь фунтов, ну или около трех кило, и еще целая миска разных обрезков набралась. Но с ними быстро расправилась Машка и вовремя подоспевший Ванька.

— А это не получилось? — сходу сунула она в рот обрезок. — Так я помогу, не переживай, Гриша.

— Я тоже вообще-то помочь хотел, — стоял рядом насупившийся Ванька, которого эта егоза вроде как случайно, но очень ловко оттирала от миски.

Я выговорил хулиганке и велел делиться по-честному. Вид при этом был точь-в-точь как в «Свадьбе в Малиновке»: «Это мне, это снова мне…»

Ванька, хоть и старше ее едва ли не вдвое, все равно был еще ребенком. Насупился от такого раздела добра, но отнимать у девчонки не стал. Пришлось брать все в свои руки и делить остатки самому. Те тут же исчезли по карманам и во рту обоих сорванцов.

К столу как раз подошли Татьяна Дмитриевна с Настей, что-то решавшие с Аленой по хозяйству. Данька с Семкой, Гришата и Васятка заскочили после тренировки у Якова Михалыча, и я решил устроить, так сказать, дегустацию.

Мальчишки быстро раскочегарили самовар. На столе появились кружки, дедушка как-то незаметно устроился на лавке со своей трубкой, и мы стали снимать пробу, запивая пастилу горячим чаем.

Первой, конечно, схватила кусочек Машка. Откусила, зажмурилась, будто до того вовсе не умяла миску обрезков, и даже ногой притопнула.

— Ой, вкусно-то как!

— Угу, — сказал Ванька. — Только к зубам липнет.

— К чаю зимой лучше не найдешь, — заметил Семка.

Даня, дожевав, добавил:

— И в дорогу удобно. Не крошится, сладкая, легкая.

Вот на этих словах у Татьяны Дмитриевны даже глаза по-особому блеснули. Она любую удачную вещь сразу через торговлю в голове прогоняла.

— Хороша, — сказала она, еще раз попробовав маленький кусочек. — Нежная, не грубая, а какая душистая… Такую на продажу делать, с руками бы отрывали.

Я только головой покачал.

— Э, нет. Абрикосов да персиков у нас нынче маловато, так что эта только для себя. А яблочную вы и без меня не хуже сделаете. А коли такая полюбилась, думайте, где на будущий год абрикосов закупить. Да и у нас деревьев еще подсадить можно. Правда, урожай не сразу пойдет.

— Это да, — с легким вздохом согласилась Тетерева. — Точно посадим, а там как Бог даст.

Настя засмеялась.

— И правильно. А то маменька небось уже ее на базар в Пятигорск везти собралась.

— Цыц, — отрезал дедушка. — Будет она еще тут над матерью хохотать.

Настя сразу притихла, уткнувшись в кружку.

— Да ладно вам, Игнат Ерофеевич, — сказала Татьяна Дмитриевна. — Молодо-зелено.

— Ну дык учить и надобно, пока зелено. А как созреет, поздно будет, — ухмыльнулся дед.

За столом было шумно, просто и хорошо. Даже дед, который сперва ломался, взял кусочек, пожевал и одобрительно крякнул. Похвалил меня.

Вот в самый разгар этих семейных посиделок и появился гость.

Сначала я услышал с улицы знакомый голос. Громкий, веселый, с тем самым кавказским распевом, который ни с чем не спутаешь.

— Эй, Григорий-джан! Дома ли ты, дорогой? Мне сказывали, тут славный род Прохоровых проживает!

Я аж вскочил с лавки.

У ворот стоял Арам Гукасян собственной персоной. Пыльный с дороги, довольный, борода лоснится, глаза смеются. Позади возок, а при нем двое людей из его каравана, знакомых мне по прежним встречам.

— Арам-джан! — не удержался я, подошел и обнялся с ним. — Тебя-то каким ветром?

— А вот таким, что хороших людей забывать нельзя, — захохотал он. — Ехал мимо, думаю: дай загляну. Или уже нельзя?

— Тебе всегда можно. Проходи, гостем будешь.

Он вошел во двор, со всеми поздоровался, дедушке руку пожал, Машке подмигнул и тут же учуял сладкое.

— О-о, а это что у тебя, Григорий? Слушай, какой запах! Я еще за пять верст до Волынской его почуял.

— Есть такое, Арам. Пастилу сделали. Садись за стол.

— Дай попробовать, а то я прямо тут умру от любопытства.

Арам уселся, Алена подала ему чашку с чаем, а я подвинул миску с пастилой. Он взял кусочек, пожевал, поднял брови и прицокнул языком.

— Ай, дорогой, да это не пастила, а солнечный лаваш какой-то. Хорошо вышло. Очень хорошо.

Он еще немного рассказывал о дороге из Пятигорска, а потом глянул на меня уже серьезнее. Все так же улыбаясь.

— А теперь, Григорий-джан, у меня для тебя будет разговор. Только такое лучше наедине.

Я сразу подобрался, поднялся и отвел его на веранду бани, где усадил в дедушкино кресло-качалку. Шум из-за стола сюда доносился, но не мешал. Арам огладил бороду и заговорил:

— Помнишь, ты в Пятигорске просил, чтобы я на базаре ушами не хлопал, если про одного черноморца что услышу?

— Помню. Было дело.

— Ну вот. Услышал.

Я промолчал, только глянул внимательнее.

— На прошлой седмице торговал я в станице Барсуковской, — продолжил он. — Возле харчевни один дурной молодой бахвалился, будто во всей станице против него противников нет. Денег в шапку накидали, народу собралось немало. И тут в круг шагнул один казак. Спокойный такой, плечистый, усы черные, взгляд прожигающий. На поясе две шашки. Нынче такое редко увидишь.

Я слушал, не перебивая.

— Бились на кулаках, до первой крови, — продолжал Арам. — Тот местный тоже не дурак был, руками быстро работал. Но этот раз поднырнул, коротко стукнул, и у горлопана бровь лопнула. Деньги его. Быстро, чисто, без лишнего шума. Народ еще гудел, а он уже ко мне подошел.

— К тебе?

— Ну а к кому? У меня прилавок стоял почти напротив. И товар, между прочим, хороший был, дорогой. Так вот он купил у меня английский компас в латунной коробочке. Вещь редкая. Не всякий день такую спрашивают. Я ради разговора и сказал: мол, если нужен еще такой же или хороший футляр, то найду, через месяц снова сюда заеду. А он отвечает, что поздно. Дескать, в Барсуковской он только две седмицы, а потом уедет.

Арам поднял палец.

— И вот тут его окликнул какой-то худосочный парнишка. Остапом назвал. Я это сразу запомнил. Да и говор у того казака был малоросский, как ты и говорил.

— Уверен? — спросил я.

Арам развел руками.

— Дорогой, я не пьяный был. И память у меня, слава Богу, не дырявая. Малоросский говор, две старые шашки на боку, обе как близнецы, и имя Остап. Чего ж тут еще?

Я выдохнул медленно.

— Благодарю тебя, Арам-джан.

— Э, не за что. Я сразу понял, что человек этот тебе зачем-то нужен. А для друга разве трудно приглядеть?

Я задал ему еще с десяток вопросов. Как выглядел, на чем был, с кем говорил, куда потом пошел. Арам отвечал толково, не путаясь. И чем дальше, тем крепче я понимал: это он. Тот, кто мне нужен.

Значит, тянуть нельзя.

Мы вернулись к столу, и Арам как ни в чем не бывало снова принялся расхваливать нашу пастилу. Я его торговый интерес ловко перевел на Тетереву, и они тут же заговорили о будущей продукции. Может, о чем и сговорились, но это уже прошло мимо моих ушей. Все мысли были в Барсуковской.

Он еще немного посидел, чинно распрощался и уехал. А я, не откладывая, оседлал Звездочку и поскакал на выселки к Турову.

Тому я рассказал последние новости без утайки.

— Значит, нашелся все же ворон, — сказал он. — И не так уж далеко.

— Угу.

— Когда выезжать думаешь?

— Да хоть завтра с утра.

Он кивнул.

— Верно. Тянуть не надо. Но и напролом переть тоже.

— Потому к вам и приехал.

— И правильно. Вместе поедем, — сказал мастер. — Вдвоем. Даню пока не берем.

С этим я был согласен.

— Михалыч с отрядом останется, я поговорю, — добавил я.

— Вот и добре.

Собирались без суеты, но быстро. В переметные сумы пошли сухари, вяленое мясо, фляга, запас патронов и всякая дорожная мелочь. Одна шашка висела на поясе, вторая ушла в хранилище. Про огнестрел я тоже не забыл. Свистульку с вороном взял с собой.

Еще затемно вывел Звездочку. Она фыркнула спросонья. Хан устроился на луке седла и притих. Разведку начнет, как только рассветет. У выезда из станицы меня уже ждал Туров на своем старом, но еще крепком мерине Буяне.

— Ну что, Гриша, — сказал он тихо. — С Богом?

— С Богом, мастер.

И мы тихо выехали из Волынской в серую предрассветную муть, держа путь туда, где надеялись застать Остапа Ворона.

Дорога на Барсуковскую шла по степям и предгорьям Ставрополья. Звездочка и Буян ход держали уверенно. Мы их не загоняли, шли то рысью, то шагом.

К полудню первого дня сделали привал у ручья. Напоили лошадей, сами перекусили домашней снедью и двинулись дальше. Хан округу держал под присмотром, но никаких тревожных сигналов не подавал. Тракт жил своей обычной жизнью: подводы, редкие верховые, пыль, пашни по обе стороны дороги. Только жара донимала крепко.

— Что, Гриша, — сказал Феофанович уже под вечер, — задумался?

— Да вот и мыслю, как бы нам того черноморца не спугнуть.

— Спешить не будем. Сперва оглядимся, — кивнул мастер. — А уж потом решим, кто он нам: враг или друг.

На ночлег стали в неглубокой балке. Развели маленький костерок, похлебали немудреной похлебки, запили чаем и легли прямо на бурки, стреножив перед тем лошадей.

На рассвете снова тронулись.

Второй день дался тяжелее. Июльская жара давила нещадно. Лошади тоже утомились, зато сама дорога стала живее. Все чаще попадались телеги, поля, хутора, а к обеду и вовсе пошли места людные.

Еще раз остановились, перекусили на скорую руку и к вечеру второго дня выбрались на пологий подъем. Я первым поднялся на гребень, придержал Звездочку и огляделся.

Внизу, в теплой вечерней дымке, белели курени и темнели крыши Барсуковской.

— Ну вот и добрались, — сказал, поравнявшись со мной, мастер.

Я молча кивнул, не отрывая глаз от станицы.

— Глядишь, Гриша, тайна этого Ворона нам вот-вот и начнет приоткрываться.