Казачонок 1861. Том 7

Глава 2 На вольном выпасе

Когда я с высоты птичьего полета смог разглядеть все внимательно, то даже выдохнул, так как подспудно ждал чего-то худшего. Ведь после этой ночной пропажи кобылы было ощущение, что дело это может вылиться в очередную заваруху. Но уже через минуту после того, как начал оценивать обстановку, понял: тревогу бить рано.

Это были и правда горцы, но похоже мирные, с такими мне уже доводилось не раз общаться. Они двигались открыто, не таясь, табун гнали спокойно и чересчур уж близко к нашим пастбищам для тех, кому есть чего опасаться.

Никакой суеты, никаких дозоров по периметру не было. Кажись это самые обычные мирные горцы, судя по всему, просто ведут свой скот, а вовсе не абреки, возвращающиеся в горы с набега.

И наша дурная кобыла действительно была у них. Поэтому я бегом в считаные минуты долетел до своего напарника.

— Васятка, за табуном гляди, — сказал ему. — Похоже, нашлась беглянка.

— Где? — подался он ко мне.

— У чужих. По всему видать, горцы свой скот ведут. Но на абреков не похожи совсем, так что поеду и заберу пропажу, пока они далеко не ушли.

Он, конечно, хотел было возразить, но я уже вскочил в седло. Если сейчас проворонить момент, то они уведут табун дальше, и потом ищи ветра в поле. А так, вроде дело житейское. Лошадь отбилась, к другим пристала, не особо редкая ситуация, надеюсь проблем не будет.

Звездочка понесла меня прытко и довольно скоро я сумел догнать чужой табун. Но на некотором расстоянии убавил темп и подъезжал нарочно не спеша. Оружие не трогал, руки свои держал на виду. Когда меня заметили, двое сразу повернули коней в мою сторону, но без дерготни и нарочитой враждебности. Я остановился на почтительном расстоянии, поднял раскрытую ладонь и крикнул:

— Салам алейкум, уважаемые! По-русски кто понимает?

Один, сухощавый пожилой горец с густой черной бородой, уже тронутой сединой, выехал на пару шагов вперед.

— Алейкум салам, — ответил он с сильным акцентом, но вполне понятно. — Немного понимаю. Что надо, казак?

— Лошадь моя ночью к вашему табуну прибилась, — сказал я. — Кобыла гнедая. На левой стороне шеи, под гривой, клеймо Волгского полка с нашей станичной меткой.

И описал клеймо, как было. Там буквы ВЛГ.ВОЛ, что означали принадлежность кобылы к нашему Волгскому полку, который выставлялся от Пятигорского отдела, ну и к станице собственно. Ставили их согласно правилам, действующим еще с 1834 года, на шее с левой стороны прямиком под гривой.

Он обернулся, коротко сказал что-то своим. Один из джигитов тут же подъехал к кобыле, поглядел, хмыкнул и кивнул в ответ. Видать, все совпало. Бородатый снова повернулся ко мне, уже без прежней настороженности.

— Да, ваша лошадь. Еще темно было, сама к табуну вышла.

— Бывает, — вздохнул я. — Первый раз их на выпас выгнали этим летом. Благодарствую, уважаемый.

Еще немного потолковали. Полностью представляться я не стал, а просто назвался Григорием из Волынской, и довольно этого. С их стороны тоже без лишних подробностей обошлось. Нормальный осторожный разговор чужих людей при случайной встрече в степи.

Кобылу они отдали без всяких условий. Ни намека на торг, будто иначе и быть не могло. Мне даже неловко стало. Я сунул руку за пазуху, достал кисет хорошего табаку, это был трофей, прихваченный еще у Лианозова под Пятигорском, и протянул его горцу.

— Это не плата, уважаемый, — сказал я сразу, чтобы обиды не вышло. — Благодарность.

Он сперва глянул неодобрительно, потом, поняв мое расположение, принял подарок с достоинством и поблагодарил в ответ. На том и разошлись.

Когда я вернулся, Васятка встретил меня так, будто до последнего ждал подвоха от жителей гор.

Кузька, едва мы подъехали, запрыгал вокруг, потом ткнулся носом в бок нашей беглянке, смешно фыркая, вот же ж, словно дите малое.

Остаток дня прошел спокойно. Лошади паслись, а мы больше отдыхали. Было какое-то мимолетное чувство тревоги, но и оно под воздействием солнечных лучей быстро покинуло меня. Немного, правда, погонял Васятку на шашках, чтобы кровь не застаивалась, а так вообще на выпасе мне нравилось.

«Может вообще в пастухи пойти? — подумалось мне, — а что летом так вообще лепота!»

На следующий день, который планировали сделать крайним для первого раза, чутка сместили наш лагерь. Прежнее место выпаса наши коняшки изрядно уже проредили, да повытоптали травку. Вот и перешли мы, найдя участок со свежей.

Я уж начал подумывать, что чуйка моя вчерашняя дала осечку, но как оказалось мысль эта была преждевременной.

Под вечер, когда мы подыскивали место под ночлег, чтобы на рассвете выдвинуться к Волынской, Хан подал знак тревоги. Сам он в эти дни почти не показывался на удивление. Может какую подругу нашел, гадай теперь!

Но при этом как я ему и наказал, он следил за окрестностями на несколько верст вокруг нашего лагеря. И вот получите и распишитесь!

Сейчас же находясь в режиме полета наблюдал, как чуть в обход длинного увала, к нам двигался вооруженный отряд. Это были не те мирные горцы, с которыми вчера я имел разговор, и без всяких проблем вернувшие мне отбившуюся лошадь.

Эти шли и выглядели совсем иначе. Двигались целеустремленно, пастушьей вальяжности не наблюдалось. Всадников насчитал около дюжины, и даже с высоты было видно, что они преследуют далеко не мирные цели.

Абреков, значит, нелегкая принесла.

Я резко вышел из полета и чуть качнулся. Голова слегка поплыла, пришлось приложиться к фляге.

— Васятка! — крикнул я. — Живо по коням, уходим! У нас тут гости скоро будут. И по всему видать, не с добрыми намерениями.

Лишних вопросов он задавать не стал. Пока мы седлали коней и сгоняли кобыл в кучу, меня кольнула неприятная мысль.

Мирные горцы вряд ли решили нарочно навести на нас абреков. Только вот друзьями они нам тоже не были. Видать, повстречали по дороге своих, их спросили, что да как на пути, а те и брякнули между делом: мол, пасут тут двое мальчишек табун хороших лошадей. Может, с умыслом, а может, просто по глупости. Сейчас уже какая разница.

Мы погнали табун к станице, сперва еще надеясь уйти всем скопом. Да только скоро стало ясно, что ничего не выйдет.

Взрослые лошади быстро взяли хороший ход. А вот Кузька не справлялся. Куда там жеребенку до крепких резвых трехлеток. То спотыкался, то шарахался вбок, то отставал, то лез между лошадей и сбивал темп не только себе, но и другим. Из-за него ломался весь ход.

И пришлось принимать решение, которое мне совсем не нравилось.

— Слушай сюда, — быстро сказал я Васятке. — Ты гонишь табун вперед. Держи скорость, какую сможешь, но не загони лошадей. Карачаевки выносливые, да и у них предел есть.

— А ты? — побелел он.

— Я на Звездочке забираю Кузьку с собой. Уйдем в сторону и схоронимся где-нибудь. Если они за табуном двинутся, то нам повезло. А если разделятся, тогда уж поглядим. В любом случае вы на скорости должны успеть уйти, а коли продолжим с Кузькой как сейчас, то все пропадем.

— Гриша…

— Делай, что велено!

Он сжал губы, кивнул и спорить не стал. Молодец Васятка. Не потому, что не испугался, встревожился, конечно, куда без этого. А потому, что понял: сейчас не время для болтовни и нужно слушать приказ командира.

Я резко отвернул Звездочку к речной низине, туда, где вдоль ложбины тянулись камыши и росла осока. Кузька сперва рванул было за уходящим табуном, но я перехватил его за повод, завернул и кое-как потащил за собой. Молодой еще, дурной, что с него взять.

Васятка тем временем уже гнал наших вперед. Не оглядываясь, постепенно наращивал темп. Только так у него был шанс уйти.

До камышей мы добрались вовремя. Я втиснул Звездочку в самую гущу зарослей, сам присел ниже, а Кузьку держал за шею, чтобы тот не метался и не выдал нас раньше времени. Сейчас главное было переждать первые, самые опасные минуты.

Если абреки, выйдя на след, всей сворой пойдут за табуном, то значит, мой расчет сработал. Васятка уже далеко, а без Кузьки ход у него будет хороший. А вот если вздумают прочесывать округу веером, тогда придется выкручиваться по-другому.

Шарпс я держал под рукой, да и револьверная винтовка, готовая к бою, лежала в хранилище. Если на нас выйдут двое-трое, выбора у меня уже не останется.

Я снова потянулся к Хану и вошел в полет.

Абреков и впрямь было двенадцать. К нашей стоянке они выскочили быстро. Остановились, осмотрели примятый дерн, вытоптанную землю, следы табуна. Один спешился, присел, потрогал грунт рукой, и махнул остальным.

Нашли, конечно. Да и как не найти? Наши красавицы после себя не след оставили, а целую вытоптанную дорогу в траве.

Я напрягся, когда двое стали расходиться в стороны. Ну, думаю, началось. Сейчас прочесывать округ начнут.

Но нет.

Один лишь взял чуть вбок, поглядел, что-то проверил и почти сразу вернулся. Видно, жадность пересилила осторожность. В итоге вся дюжина пошла по следу за Васяткой.

Вот тут я зубы и сжал.

— Давай, братец… давай… — прошептал я.

Хан кружил высоко, и сверху я видел, как наш табун уходит, сбившись плотнее, а Васятка держится сзади и чуть сбоку, поджимает, не дает никому отбиться. Для мальчишки, у которого опыта почти не было, держался он на диво хорошо.

Погоня тянулась довольно долго. Дольше, чем я думал поначалу. Потом стало ясно, что быстро это догнать беглецов у абреков не выйдет. Васятка хорошо держал темп, не увеличивая особо скорость, но не тормозя. Это, думаю, сказывалась особая выносливость карачаевской породы. Ведь если обычная строевая лошадь спурт держит около сорока минут, то карачаевская может и два с половиной часа осилить. А такое, надо сказать, не каждому коню под силу, ведь, по сути, это состояние максимального напряжения, в котором лошадь в атаку идет, например в конной лаве или каком другом порядке.

Отряд преследователей постепенно начал сбавлять ход. Похоже, их животные не осилили этой гонки на выносливость.

Сначала двое, потом еще трое подтянулись ближе к двигающимся впереди. Остановились и начали галдеть, размахивая руками. Похоже абреки прикидывали, стоит ли переть дальше к станице и рисковать, или все-таки лучше не лезть. Ведь с каждой верстой шанс выскочить на казачий разъезд, а может быть и попасть в засаду, повышался значительно.

Я смотрел сверху и чувствовал, как по спине прошел холодок. Сейчас, похоже, развернутся. А значит, на обратном пути вполне могут начать шарить вокруг и наткнуться на меня.

Так и вышло. Они постояли, покричали и повернули назад.

Я уже собрался было отзывать Хана и выбираться из камышей, пока абреки не вернулись к нашей бывшей стоянке, как вдруг заметил движение с другой стороны, за вытянутым холмом.

Поначалу даже сглотнул: неужто еще один отряд горцев? Только этого мне для полного счастья сейчас и не хватало. Но стоило Хану пройти чуть ближе к ним, как от души отлегло.

Ехал отряд ровным строем, и сидели всадники в седлах иначе. На всех красовались одинаковые темно-зеленые мундиры. Это были не казаки и не горцы, а регулярная русская конница. Драгуны, скорее всего.

Я машинально начал считать и сбился на первом десятке. Повторно внимательно пересчитал, и получилось двадцать пять сабель.

Самое интересное заключалось в том, что абреки их пока не видели. Холмы закрывали. А значит, у меня появился шанс, которого минуту назад и близко не просматривалось. К станице мне сейчас хода не было. А вот навстречу к русской коннице я вполне поспевал.

Медленно выдохнув, я погладил Кузьку по шее и прошептал ему в самое ухо:

— Не бойся, маленький… Помощь близко уже. Сейчас мы сами к ней на встречу поскачем.

Сказав это, я еще с полминуты не шевелился, прокручивая в голове маршрут. В таких делах спешка до добра не доводит. Это не игра, в которой оступившись, ты можешь получить вторую попытку. Да и Кузька хлопот добавлял, ведь с ним все выходило сложнее, чем хотелось бы.

Еще раз коротко потянулся к Хану. Абреки были там, где и ожидалось: окончательно развернулись и шли назад к нашей прежней стоянке, по-прежнему не подозревая, что по другую сторону увала им навстречу движется русская конница.

Выбираться пришлось осторожно. Кузька все рвался вперед, но я крепко держал его, шепотом осаживал и тащил за собой в поводу по самому дну промоины, там, где ивняк, камыш и осока росли гуще всего.

Наконец в месте, где ложбина, изгибаясь, выводила к увалу, я смог выдохнуть. Холм теперь прикрывал меня от абреков. Вскочил на Звездочку, подтянул Кузьку за повод и уже рысцой пошел в обход, туда, где только что видел драгун.

Подъезжал спокойно. Не хватало еще, чтобы свои же в меня пальнули. Потому еще издали поднял руку и крикнул:

— Свои! Не стреляй!

Меня заметили сразу. Весь отряд начал замедляться. От строя отделились двое: один взял чуть правее, другой левее. Карабины у обоих были наготове, и напряжение их я почувствовал даже на расстоянии.

— Стой на месте! — рявкнул один из них.

Я и встал. Кузька рядом нервно всхрапнул, но не вырывался.

Нас окружили всадники. Среди них выделялся офицер, лет тридцати с небольшим, подтянутый, с жестким волевым лицом и аккуратными усами. Темно-зеленый мундир сидел на нем как влитой, хоть и был уже чуть припылен дорогой. Он остановил коня в нескольких шагах, быстро оглядел меня с головы до ног.

— Кто таков? — спросил коротко.

— Григорий Прохоров, станица Волынская, ваше благородие, — ответил я. — Пасли табун. Вчера мирно разошлись с горцами, а сегодня по нашу душу явилась дюжина абреков.

Он чуть сощурился.

— Один, что ли, был на выпасе?

— Не один. Со мной еще казачонок был, Васятка. Я его с табуном вперед к станице отправил, а сам схоронился в камышах с кобылой и жеребенком. Кузька не поспевал за взрослыми лошадьми и весь ход ломал, а бросить его я не мог.

Офицер глянул на жеребенка, потом снова на меня.

— Поручик Бекетов, Нижегородский драгунский полк, — представился и сам. — Теперь еще раз. Что за абреки, сколько, и где?

— Дюжина, ваше благородие. Все при оружии. Шли к нашей стоянке, оттуда взяли след в сторону Волынской. Наш табун после себя целую тропу оставил, не заметить такое трудно. Друг мой увел лошадей уже далече, так что абреки теперь снова назад повернули.

Поручик нахмурился.

— Откуда такая уверенность, что уже повернули? — спросил он уже другим голосом. — Темнишь ты что-то, Григорий Прохоров. Откуда тебе знать, куда они сейчас идут?

Я понял, что ляпнул лишнее.

Сказал так, будто сам все это видел. А объяснить такое мне было решительно нечем. Не стану же я рассказывать ему про Хана. После подобного разговора меня либо в клетку посадят, либо к душевнобольным определят.

Я замялся. Этого Бекетову хватило, чтобы лицо у него стало еще жестче.

— Ну? — коротко бросил он.

— Так ведь к станице им дальше тянуть не с руки, ваше благородие, — заговорил я. — За табуном они сперва рванули, это верно, добыча и правда хорошая для них. Но до Волынской осталось не так уж и много. А там и на разъезд наткнуться недолго. В честном бою с казаками абреки не будут сходиться. Добычу они, считай, упустили, вот и вернутся туда, откуда пришли.

Поручик смотрел на меня недоверчиво, но молчал.

— Ночью у нас одна кобыла потерялась, — продолжил я. — Прибилась к чужому табуну. Это оказались горцы, скот перегоняющие. По виду были мирные. Они без всяких слов вернули мне лошадь. Но потом, вполне возможно, по дороге в аул кому-то обмолвились, что, мол, тут двое мальчишек пасут табун карачаевских кобыл. А уж абреки на такую добычу явно могли позариться.

Бекетов покосился в сторону увала.

— Мы третий день гоним отряд абреков после налета на почтовую линию, — сказал он сухо. — Курьера они убили. След то теряли, то снова выходили на него. А теперь ты рассказываешь про дюжину вооруженных ухорезов как раз в этом направлении…

— Вполне может быть, что это они и есть, ваше благородие, — ответил я.

Он помолчал, подумал и спросил:

— Знаешь, где именно они сейчас должны появиться?

— Думаю, вон из-за того увала скоро выйдут, — махнул я рукой.

Поручик это сразу отметил. Уголок губ у него чуть дернулся.

— Ты, казачок, либо больно глазастый, либо складно врешь.

Я пожал плечами.

— Не к чему мне врать, ваше благородие. Я сам к вам выехал. Ежели б до этих супостатов мне дела не было, так я бы стороной ушел. Да только бед от них всем хватает.

Он ничего не ответил. Только махнул кому-то из своих, и к нам тут же подъехал драгун постарше, с суровым обветренным лицом.

— Власов, — сказал поручик, не отводя от меня глаз, — мальца пока при нас держать. Из виду не выпускать. Он на тебе.

— Слушаюсь, ваше благородие.

— А ты слушай сюда, Григорий Прохоров, — Бекетов подался чуть вперед. — Проверим твои слова. А пока побудешь при нас. И гляди: если в ловушку заведешь, то несдобровать тебе.

— Добре, ваше благородие, — ответил я.

— Хорошо, — сказал он. — А теперь веди, показывай место.