Казачонок 1861. Том 7

Глава 19 Буйная ярмарка

Пытаться переорать взбесившуюся толпу смысла не было никакого. Я зацепился взглядом за багровеющего квартального надзирателя, который ни свистом, ни криком уже ничего поделать не мог. Несколько стариков, видно уважаемых, махали руками, призывали к порядку, но толпа их не слушала.

— Братцы, за мной! Держаться плечом к плечу! — приказал я своим парням.

Испуга в их глазах не видел, только спокойную уверенность. что мы поступаем как должно. И уже в следующую секунду мы вшестером, плечом к плечу, врубились в разрастающийся бедлам.

Я быстро прикинул, кто тут может быть заводилой. Обычно в таких свалках народ сам по себе аморфен. Но только крикни правильные слова, подай в нужный момент пример, и толпа уже прет в указанном направлении. Значит, надо выбивать тех, кто орет громче всех и задает это чертово настроение хаоса.

Таких я приметил сразу троих.

Два здоровяка уже хорошо принявших на грудь, подогревали толпу криками и кулаками, не особо разбирая, кому и за что прилетают их удары. У одного еще, как назло, в руках появился здоровенный дрын. Третьим был молодой, ретивый горец с кинжалом, тот самый, что в начале выскочил из-за спины торговца и первым ударил детину, вступившегося за воришку. Джигит вертелся как уж на сковородке, размахивая клинком, что-то выкрикивал на своем гортанном наречии. То, что кровь до сих пор не пролилась по-настоящему, было, похоже, чистой случайностью. Все могло измениться в любой момент.

Я резко мотнул головой своим, быстро разобрав цели жестами.

Сам пошел первым, а они сразу клином двинулись следом. В такой толчее иначе нельзя. Растянут поодиночке, затопчут и не заметят. Подростковая комплекция, как ни крути, в такой замятне не преимущество, а скорее наоборот. Любой неуклюжий бугай просто навалится тушей, и тогда будет не до веселья. Ведь прижать к какой телеге просто элементарно.

Врезались мы в самую сердцевину свалки, и я сразу услышал, как справа что-то хрустнуло под кулаком Гришаты, чья-то шапка слетела мне под ноги, кто-то завыл, в нас полетел отборный мат на великом и могучем, но нужный коридор мы все-таки себе пробили.

Тот самый, что орал: «Наших режут!», даже толком обернуться не успел. Он уже снова набирал в грудь воздуху для нового вопля, когда я поднырнул и со всей дури всадил ему кулак под дых.

Глаза у него полезли на лоб. Воздух из легких детины вышибло разом. Он согнулся пополам, безуспешно пытаясь вздохнуть, и начал оседать, цепляясь руками за какого-то бедолагу.

Рядом здоровяк с дрыном как раз замахивался на двух горцев, но Васятка уже юркнул ему за спину. Я только краем глаза увидел, как мой казачонок низко присел и со всего маху подсек того сзади ударом под колено. Видимо болезненно прилетело, потому что детина ахнул, потерял опору и начал опускаться вниз. В тот же миг Гришата от души приложил его кулаком по затылку.

Дрын вылетел из рук буяна, шлепнувшись на землю. Кто-то о него сразу споткнулся, и на том месте тут же образовалась куча-мала из нескольких особо рьяных активистов.

Братья Дежневы с Ленькой тем временем не давали толпе нас захлестнуть. Шли по бокам, давили плечами, оттирали самых горячих в стороны, орали, чтоб те расступались, и это, как ни странно, работало. А на кого не действовало, тем, судя по звукам, прилетало по сусалам от всей души.

Молодой горец с кинжалом оказался резче прочих. Он увидел, как мы рассекаем толпу, словно нож масло, и справедливо решил, что мы собираемся выключить и его тоже. Горец мигом развернулся, лезвие блеснуло прямо перед моим лицом. Двигался джигит умело. Зацепил он кого-то или нет, я в такой толчее разобрать не мог.

Семка и Даня зашли на него с двух сторон, пока я пер напрямик. Горец контролировал взглядом именно меня и потому пропустил боковой удар от Семки в челюсть. Его мотнуло. Он только начал разворачиваться, чтобы противостоять новой неожиданной угрозе, как Даня навалился на него и впечатал в телегу. Семка тут же подскочил, да и я уже был рядом.

Через пару секунд джигит лишился оружия и перестал быть одним из главных агрессоров этой свалки. Он мотал головой, шипел, пытался вывернуться, но мы держали крепко. Кинжал я поднял из пыли, сунул якобы за пазуху, а на деле убрал в сундук-хранилище.

Все это заняло считаные секунды. Может, пять. Может, десять. В такие моменты время течет иначе.

Ярмарка еще ревела, будто случился пожар между рядами. От крика уши закладывало. Но стоило этой троице выбыть из игры, как накал начал медленно спадать.

И вот тут мы сделали второй ход.

Ленька с Данилой, уловив мой жест, почти силком выдернули вперед квартального надзирателя. Тот уже осип до хрипа, фуражка у него съехала набок, багровое лицо пошло пятнами, а в руке все еще был свисток.

Я шагнул вперед так, чтобы меня видели рядом с полицейским чином, набрал в грудь воздуха и рявкнул во всю дурь:

— Назад! Назад, сволочи! Ножи долой, палки бросили! Ты, сутулый, убрал нож, я сказал! Кто еще раз дернется, пойдет под караул! Кандалами греметь захотели, сукины дети⁈

Голос я не жалел и орал в полную силу. И что самое интересное, это подействовало. Скорее всего потому, что рядом стоял полицейский чин. Выходило уже не так, будто в драке какой-то пацан уверенно распоряжается, а казалось, что сама власть наконец-то вмешалась в дело, а я просто помогаю полицейскому.

Кто-то еще по инерции пер вперед, но уже без прежнего напора. Один горячий горец успокоился и сам убрал нож в ножны. Другой, только что махавший кулаками, тоже остановился и вдруг вспомнив про шапку, валявшуюся в грязи, принялся ее поднимать и чистить. Несколько человек и вовсе отпрянули в сторону и поспешили сбежать без оглядки.

Я сразу, не давая толпе опомниться, повернулся к квартальному надзирателю и гаркнул так, чтобы слышали все вокруг:

— Ваше благородие, троих зачинщиков брать?

Тот сперва опешил, хлопнул глазами, будто не сразу понял, что я ему власть обратно возвращаю. Но в итоге сообразил, кажется, что происходит. Прокашлялся, кивнул важно. В этот самый миг из толпы как раз вылетели спешившие на помощь надзирателю двое будочников, запыхавшиеся, со сбитыми фуражками и дубинками в руках.

Вот тут наконец-то окончательно очнулся наш квартальный надзиратель.

— Ещё как брать! — прохрипел он сорванным голосом. Потом добавил уже злее и тверже: — Вязать буянов! Этого, что кинжалом махал, первым у меня пойдет! И этих двух пьяных чертей тоже в холодную! Живо!

Дальше дело пошло бодрее.

Семка с Даней так и держали молодого джигита, впечатав того в борт телеги. Я отступил на полшага, давая будочникам подойти. Один тут же вывернул горцу руку, другой рванул кушак и стянул ему запястья за спиной. Тот зашипел, задергался, попробовал вырваться, но после пары добрых тычков дубинкой по ребрам пыл у него заметно убавился.

Гришата с Васяткой в это время навалились на одного из пьяных дебоширов. Тот, согнувшийся после моего удара, еще не оправился полностью, пытался материться и махать руками, но Ленька сзади дернул его за ворот и быстро угомонил. Руки ему тоже крепко связали за спиной.

Второго подхватил будочник за локоть. Квартальный сам ткнул его кулаком в грудь, а я, не мудрствуя, поддал коленом по бедру, чтобы опору потерял.

Через несколько мгновений вся троица уже была скручена.

И только тогда я впервые почувствовал, что самый острый момент, похоже, миновал.

Пока будочники вязали буянов, я успел оглянуться на наш ряд. Татьяна Дмитриевна не растерялась. Увидев, что беда вроде бы отхлынула, она уже поднимала опрокинутый ящик и приводила товар в порядок. Слава Богу, почти все уцелело. Встретившись со мной взглядом, разглядев при этом, что твориться вокруг, Тетерева коротко кивнула.

Ярмарка еще шумела, конечно, но уже совсем не так, как несколько минут до этого. Кто-то, ругаясь, подбирал с земли товар. Кто-то искал потерянную шапку. Кто-то матерился просто потому, что досталось ему в общем-то напрасно. Но главное, общий уровень агрессивности толпы понемногу падал.

А вот того самого воришки, из-за которого все и началось, и след простыл. Юркий, видно, паршивец оказался. Пока тут люди друг друга месили, он давно уже сделал ноги.

Торговец, что поймал этого преступника за руку, метался у разворошенного лотка, злой, как черт. Он что-то выкрикивал своему молодому родичу, уже стоявшему со связанными руками рядом с будочниками. Было видно, что доводить дело до такой драки он совсем не хотел. А этот горячий дурень просто невовремя выскочил из-за спины старшего. В общем-то защищал от пьянчуг пожилого родича, я его понимаю. Однако во всем надо знать меру, а джигит со своей защитой явно перестарался. Особенно когда полез махать кинжалом, будто всех вокруг убивать собрался.

Пьяная же парочка похоже влезла вообще не в свое дело. Увидели, как горец трясет за грудки какого-то щуплого парня, и решили, что настал их звездный час спасать «своего». За правду, видите ли, встать решили, не удосужившись разобраться, где та правда. Скорее просто кулаки почесать захотели да погорланить. Может и старая обида на черкесов в них сидела. А может статься, что это обычная пьяная дурь.

Ну а дальше толпа сделала то, что умеет лучше всего. Подхватила удобный лозунг и понеслась, не разбирая ни причин, ни смысла.

Стоило людям понять, что никакой резни тут не было, что вся замятня выросла из-за воришки, а самых ретивых уже поволокли в полицию, как охотников буянить резко поубавилось.

И только начал я выдыхать, выпрямился, размял ушибленное плечо и уже подумал, что пронесло, как на другом конце ярмарки снова какой-то умник начал очередной концерт.

— Черкесов выгораживают! — заорал кто-то так звонко, что даже поверх общего гула было слышно отчетливо. — Городовым заплатили! Наших вяжут, а черкесов выпускают! Продажные опричники!

Я тут же повернул голову на голос. Сразу понял: либо там какой-то ушибленный пьяница орет, либо работает провокатор, причем довольно умелый. Вторую волну пытался поднять, и уже не только против черкесов, но и против полиции.

И у него это, кажись, это начинало получаться.

Я увидел, как на том краю площади народ опять начал разворачиваться. Стало ясно: минута-другая, и все пойдет по новому кругу. Только теперь уже, возможно, с нападением на городовых и настоящей кровью.

Мне сразу стало не по себе. Нужен был другой ход, быстрый и действенный.

Я огляделся, и идея пришла сама.

У соседней лавки валялся опрокинутый фонарь. Стекло у него лопнуло, масло растеклось и загорелось. Так бы оно и выгорело на голой земле, но рядом, как на грех, валялась мятая рогожа. Видимо, она оказалась мокрой и потому не загоралась, а только дымилась. Однако в любой момент огонь мог перекинуться дальше — на рассыпанную далее солому.

Я ткнул пальцем в сторону в общем-то пока незначительного задымления и заорал во всю глотку:

— Пожар! Солома занялась!

Ленька сообразил первым.

— Назад, дурачье! — гаркнул он так, что ближайшие обыватели шарахнулись.

— У кого порох в лавке, убирай! Живо! Сейчас рванет! — подхватил Гришата.

Вот тут народ дрогнул уже по-настоящему.

Это была ложь, конечно. Но не совсем из пустого места. Солома и правда могла полыхнуть в любой момент, мы просто нарочно преувеличили угрозу, чтобы сбить толпу с прежней волны. Мои парни игру подхватили здорово. Сразу начали накручивать окружающих, и в нескольких местах раздался бабий визг.

Я прекрасно понимал, что мы с моими башибузуками можем сейчас устроить не пожар, а новую давку. Бабы кинутся врозь, купцы начнут спасать добро, кого-то могут затоптать, и все завертится заново.

Но другого быстрого способа переключить людей с черкесов и городовых на общую опасность я в тот миг не видел. Народ начал ругаться, особо те, кто рисковал в пожаре товар потерять.

Старики тут же насели на горлопанов:

— Совсем срама не стало…

— На торгу, при бабах, при детях…

— Поганцы, добро людское чуть не пожгли, а еще глотки дерут…

Когда наш потешный «пожар» общими усилиями был потушен, я попробовал поискать провокатора, из-за которого и пришлось весь этот спектакль разыгрывать.

— Гляньте, братцы, кто орал, — сказал я своим. — На том конце, где народ на черкесов да городовых опять натравить хотели, узнать бы кто там умный такой выискался.

Мы разошлись в разные стороны, стараясь не терять друг друга из виду. Быстрый опрос показал, что кричал молодой и щуплый парень. В порванной одежонке, с разбитой рожей и свежей ссадиной через всю щеку.

Под это описание отлично подходил тот самый воришка, с которого все и закрутилось.

Со своей битой мордой он действительно мог сойти за невинно пострадавшего. Вот люди и поверили ему. Особенно те, кто видел не всю замятню, а только ее часть.

Странно было другое. После того как он вырвался, то по уму должен был исчезнуть и радоваться жизни где-нибудь на своей малине. А он, наоборот, остался и принялся раскачивать народ на непотребства дальше.

Вывод напрашивался неприятный, но простой. Похоже, работал воришка не сам по себе, а заодно с той пьяной парочкой, что полезла его «спасать» от горца. Эти гаврики выручили его в начале замятни, а он потом попробовал их вытащить из рук полиции. Кажись, обычные подельники, и тогда все складывается.

Логика была железная, да только попробуй теперь это докажи. Будочники с квартальным надзирателем уже увели задержанных. Торговец-черкес до последнего вертелся возле своего горячего родича, видно, уже прикидывал, как того будет вытаскивать, и ушел за ними следом. Залог будет, взятка или знакомства подключит, мне до того дела, если честно, не было никакого.

Да и что станет с двумя буянами, мне было тоже без разницы. Разрулить массовое побоище удалось, без смертоубийства обошлось, и то славно.

После такой свалки ярмарка, казалось бы, должна была разом свернуться. А вот и нет. Поорали, побегали, товар с земли пособирали, упреков друг другу напихали, и понемногу жизнь опять пошла своим чередом. Торговля возобновилась, будто ничего особенного и не произошло.

Когда атмосфера на ярмарке начала возвращаться к привычной, ушло и внутреннее напряжение. Вроде бы сама свалка пролетела быстро, а нервы помотала знатно.

Мы не стали терять время и продолжили торговлю. Я в очередной раз убедился: варенье кизиловое и пастила идут довольно хорошо. Покупают, правда, в основном приезжие, благо на воды их едет немало. Главное, не моргать и предлагать, как следует. Местные-то эту продукцию для себя и сами испокон веку делают, им оно без надобности.

У Тетеревой продавать выходило особенно бойко. Она грамотно давила на то, что товар у нас долго хранится. Хоть через месяц до усадьбы довезут, хоть через три, все равно смогут лакомиться и вспоминать солнечный Пятигорск.

Вот это народ и подкупало.

Путь до Петербурга нынче, если что, и месяц мог продолжаться. Железная дорога сюда еще не дотянулась, да и появится не скоро. Пока все держится на конной тяге. Долго, дорого и хлопотно. Потому и приезжают сюда не на неделю, а чуть ли не на весь сезон. Бывает выезжают из столицы еще весной, когда снег даже не весь сошел.

Я мерно покачивался в седле своего кабардинца Сапсана, поглядывая по сторонам на городские улицы. Домой двинулись тем же порядком, что и раньше. Дежневы правили телегами, рядом с Семой сидела довольная торговлей Татьяна Дмитриевна, а остальные парни ехали верхами.

Мы еще не успели выбраться из Пятигорска, когда я услышал надсадный бабий визг, а следом бешеный стук колес. Уже через секунду из-за поворота вылетел воз, и сразу стало ясно: кони понесли.

На облучке сидел перепуганный подросток, вцепившийся в вожжи обеими руками. С управлением он не справлялся. Лошади его не слушались и на все потуги пацана не реагировали.

Из-под колес шарахались куры. Одна, кажется, не успела да так и осталась на дороге расплющенная, распластав крылья. Собака, поджав хвост, сиганула в канаву. Женщина на обочине бросила корзину и рванула прочь.

— Дорогу! — орал кто-то.

Да какую там дорогу. Понесших коней словами не остановишь.

Хуже всего было то, что улица впереди, через несколько десятков саженей, делала поворот. Возок же, судя по всему, должен был пролететь его прямо, не вписавшись. А дальше, за слабой оградкой и низким кустарником, начинался парк.

И в парке в этот час людей хватало. Парочки, мамки с детьми, няньки, праздные гуляки.

Я это понял сразу и слишком ясно увидел, чем все может кончиться.

На размышления времени уже не оставалось. Я ударил коленями Сапсана в бока и бросил его вперед.