Казачонок 1861. Том 7

Глава 18 Кулинарные радости

Август уже подходил к концу. На календаре стояло 24 августа 1861 года, и, едва я это осознал, как в памяти что-то навязчиво промелькнуло. Не сразу, но все же вспомнил что меня так взбудоражило.

Завтра ведь двадцать пятое число. Варфоломеев день.

Не скоро еще, лет через тридцать, именно этот день сделают войсковым праздником Терского казачьего войска. Пока до того еще дожить надо. Само войско у нас молодое. Всего год назад, по инициативе князя Барятинского, Линейное казачье войско разделили на Терское и Кубанское. Терское нынче состоит из четырех полков, двух конных батарей и четырех команд. Во главе его поставлен наказной атаман генерал-майор Христофор Егорович Попандопуло. Штабы располагаются во Владикавказе, Грозном и Моздоке.

Шуму при объявлении о таком разделении было немало. Я и сам хорошо помнил, как у нас в Волынской на кругу зачитывали указ. В тот же день мне, по особому распоряжению сверху за особые заслуги, дозволили носить оружие раньше положенного срока.

Ну и чего теперь ждать до девяностого года, пока кто-то там наверху соизволит назвать этот день праздничным? Да ну его к лешему.

С самого утра у меня настроение было приподнятое. Тем паче, пост уже дней десять как закончился, и захотелось устроить праздник чревоугодия. А что? Имею право.

Я долго кумекал, чего бы такого приготовить, и тут вспомнил про клешняков пшеном фаршированных. У кубанцев это блюдо шибко уважают. В реках да лиманах раков полно, и готовить их умеют так, что пальчики оближешь. На Тереке народ к ракам поспокойнее относится. А мне вот прям приспичило. Я даже губами причмокнул и улыбнулся в предвкушении.

Клешняков для этого блюда нужно было набрать прилично. С собой я взял Васятку, Гришату и Ваньку. Этот прохвост уже пару дней крутился вокруг меня, все норовил чем-нибудь подсобить, ну я и решил: пущай пробежится с нами. Машка тоже просилась, да и взял бы, но ей спать надо, ведь раков ночью ловят на мелководье, когда они кормиться вылезают.

— Гриш, а куда пойдем? — спросили меня парни.

— За клешняками, братцы.

— За кем? — вылупился Гришата.

— За раками, дубина, — хмыкнул Васятка. — Ты чего, ни разу их не видал?

— Видал. Вот только ловить не доводилося.

— Вот сегодня и доведется, — улыбнулся я.

Снарядились быстро. Две верши, плетеные из ивняка, у нас в сарае с прошлой рыбалки лежали. Еще одну я днем у Бурсаков одолжил. Прихватили колышки, веревку, мешочек с рыбьими потрохами на приманку да керосиновую лампу. Ночь все-таки.

До рукава добрались уже в густых сумерках. Вода там шла неспешно, у берега рос камыш, а под обрывчиком торчали старые корни. Место подходящее. От воды тянуло сыростью, тиной и речной прохладой.

— Ну и вонь у твоей приманки, Гриша, — сморщился Ванька, когда я развязал мешок.

— Главное, чтоб работало, Ваня, — ответил я. — Зато рак учуять должен.

Васятка хохотнул, а Гришата рукавом нос прикрыл.

Верша штука простая. У нас на Вологодчине такие мордами называли. По сути, это два вставленных друг в друга конуса или цилиндр с воронкообразным входом внутрь.

Смысл в том, что рыба или рак, стремясь прикормкой поживиться, залазит через узкую горловину, а обратно выбраться уже не так-то просто.

Привязали внутрь по тряпице с приманкой, ближе к середке.

— Ставить, братцы, надо в тихом месте, — объяснял я. — Где камень, корень, ямка али заводь без течения. Ночью рак на мелководье выходит. Вот там его мы станем ждать.

Первую вершу мы сунули под нависший берег, где из глины торчали корни. Вторую поставили у камней, чуть дальше. А третью я закинул в стороне, в спокойной заводи.

Ванька, желая помочь, сам полез ставить колышек. Нога у него поехала по илистому дну, и малой с размаху сел в воду на задницу. Хорошо еще, не ушел с головой.

Васятка громко заржал.

— Тихо вы, — цыкнул я, подхватывая Ваньку за шиворот. — Тебя, помощник, не клешняков смешить позвали. Беги на берег, сушись.

— Я ж хотел как лучше, — сопел мокрый и чумазый Ванька.

Я переставил вершу сам, крепко вбил колышек, подтянул веревку и еще раз оглядел воду. Все, кажись, вышло ладно.

— Теперь что? — спросил Гришата.

— Теперь уходим, — сказал я. — Ночь за нас поработает. А на рассвете придем и поглядим, кто там к нам пожалует в гости.

— И все? — расстроился Ванька. — Я думал, прямо сейчас мешок раков наловим.

— Это тебе не лавка на базаре, где за копеечку купить можно. Терпение, Ваня.

Домой шли тихо, почти без разговоров, освещая путь лампой. А как дошли, так повырубались влет. Поднял я всех еще затемно, и почти сразу мы двинули проверять, чего нам ночь принесла.

На лугу стояла сырая предрассветная прохлада. Шагали по мокрой от росы траве. Еще на подходе увидели, как над водой стелется туман, и рукав, где мы ставили верши, будто спрятало под белесым покрывалом. Было тихо. Даже птицы еще толком не проснулись.

— Гляди в оба, — шепнул я Ваньке. — И рядом держись.

Сам осторожно подошел к первой верше. Веревка вела под берег, и я, ухватившись, потянул. Сперва шло легко, а потом, как только из воды показался бок, внутри что-то заскребло, забилось, зашевелилось.

— Есть, кажись, — едва не захлопал в ладоши Ванька.

— Не ори, — шикнул я.

Мы вывалили добычу на траву. Пара пескарей, еще какая-то мелкая рыбешка, мусор и девять раков. Не великое богатство, но начало было неплохо.

Один сразу пополз в сторону, подняв клешни. Ванька ткнул в него пальцем и тут же отдернул руку, не дожидаясь щелчка.

— Ух же, злющий какой.

— А ты как думал, — хмыкнул Васятка.

Вторая верша была заметно тяжелее. Раков там набилось почти два десятка, да еще и крупных таких. Усатые, темные, сердитые, они полезли в разные стороны, клацая клешнями и цепляясь за траву. Один вцепился Гришате в сапог.

— Да отвяжись ты, паразит, — зашипел тот, подпрыгивая на одной ноге.

Мы над ним дружно расхохотались.

— Должно хватить, — сказал Васятка, сгребая добычу в корзину. — Еще б третья не подвела.

В третьей было семнадцать раков и два окунька. На мою задумку этого вполне хватало.

— Гриш, а можно одного живым донести? Я Машке покажу. Мы бы его в какой посудине поселили и прикармливали.

— Ваня, это тебе не поросенок, чтоб на откорм держать, — улыбнулся Васятка.

— Можно, Ваня, — сказал я. — Только гляди, чтоб палец тебе твой дружок не отхватил.

Домой возвращались в хорошем настроении. Когда вошли на баз, совсем рассвело. Ванька бегом понесся показывать Машке рака. Та сперва взвизгнула, а потом сразу подалась ближе и уставилась на клешни нового питомца.

Раков и просто так можно было сварить. С укропчиком, с солью, и дело с концом. Все бы и так умяли за милую душу. Но у меня на них нынче был план особый.

Аленка поглядела на меня с прищуром.

— Чего это ты с утра пораньше затеял?

— Настроение хорошее, вот и весь сказ, — ответил я. — Давай-ка, Аленка, не ругайся, а лучше помогай.

Сперва вскипятили большой чугун воды. Клешняков стали ошпаривать партиями, потом давали им немного остыть и принимались за разделку. Головки отламывали, брюшко осторожно надрезали, лишнее выбрасывали, а внутрь набивали промытым пшеном.

Возни вышло немало, но у Аленки дело спорилось. Работали мы за столом возле стряпки. Даже дедушка на запах вышел, принюхался и только одобрительно крякнул.

— Ну, раз уж взялся, не испорть, — сказал он.

— Постараюсь, дедушка.

В котел я кинул лука, посолил воду, потом уложил клешняков рядком и дал им спокойно доходить. Пшено в них распаривалось, и запах пошел такой, что у меня самого чуть слюнки не потекли.

Пока я возился с котлом, Аленка затеяла свое. Услышав, что я праздничный стол собираюсь устроить, она, видать, тоже решила подключиться. Вытащила миску, сметану, муку и принялась делать сладкое тесто.

— Раз уж тебя кухарить потянуло, — сказала она, — то и я детей побалую бобошками.

У нас на Тереке так ласково звали то, что в других краях пампушками зовется. Только наши были помельче, буквально на один укус. Тесто шло почти то же, что и на сладкие лепешки, только Аленка сделала его мягче. Потом отщипывала кусочки и перекатывала в ладонях, припудренных мукой, пока не выходили маленькие ровные колобки.

Машка тут же прилипла к столу.

— А мне можно?

— Тебе можно только смотреть, — отрезала Аленка. — А то налепишь мне тут.

— Ну ма-ам…

— Ладно, иди руки помой, да косынку давай перевяжу, а то растрепа такая мне тут волос натрясет.

Я только усмехнулся. Дети вокруг стола крутились, как мухи возле меда. Ваньке тоже, похоже, эти шарики из теста до зарезу приспичило покатать.

Колобки Аленка усаживала на деревянную доску ровными рядками. Когда набралось их порядком, она поставила большую сковороду и щедро плеснула подсолнечного масла.

Шарики пошли в горячее масло один за другим. Там они быстро вздувались, румянились и начинали аппетитно пахнуть. Аленка вылавливала их шумовкой, давала лишнему маслу стечь обратно, а потом макала бобошки в нардек, арбузный мед, что мы намедни приготовили, и затем посыпала маком.

Машка, не удержавшись, лизнула испачканный палец и зажмурилась от удовольствия.

— Вкусно-то как…

— Ага, — согласился Ванька, уже тянувший шею через стол. — Давайте уже пробовать.

— Сказано было обождать, — буркнул я. — Вот как все за столом соберемся.

Глядя, как на доске растет горка румяных бобошек в маке и нардеке, я вдруг подумал, что скоро ребятне со всей станицы в школу идти. И хорошо бы в первый учебный день угостить их чем-нибудь вот таким.

К обеду на баз стекся весь наш прохоровский совхоз. Дед уселся во главе, рядом Аленка, Машка, Дежневы, Гришата, Васятка, Леня, Тетеревы в полном составе.

Клешняки удались на славу. Возни было много, но понравились они всем без исключения.

— Может, сегодня тоже морды на ночь поставим? — спросил Гришата, улыбаясь.

Я только плечами пожал. Мол, поглядим.

А бобошки и вовсе произвели впечатление. Ванька, слопав две, сразу потянулся за третьей, но Татьяна Дмитриевна без всякой жалости шлепнула его по руке.

— Сладкого много вредно.

За столом засмеялись, а мальчишка только вздохнул, глядя, как Машка демонстративно, не торопясь облизывает свою вторую бобошку. Аленка ей даже на палочку насадила.

И когда народ уже наелся, стал переговариваться, Татьяна Дмитриевна отставила миску, вытерла руки о полотенце и сказала:

— Ну что, Гриша, Алена, спасибо. Удивили. Очень вкусно.

Остальные тут же ее поддержали.

— У нас ведь уже кизил подошел. Да и яблоки можно начинать перерабатывать, пастилу выделывать. Вон, глядишь, и к ярмарке в Пятигорске поспеем.

— Если помощь нужна, говорите, Татьяна Дмитриевна. Тренировки с казачатами, коли будет нужда, на несколько дней перенесем.

— Так чего ж ждать? — сказала она. — Мазанку там уже поставили, печь есть, столы широкие под навесом стоят. Надо начинать. Можешь на первых порах и сам поучаствовать. Все же идея-то с этой пастилой твоя. Да и абрикосовая летом у тебя дивно вышла.

На том и порешили.

Откладывать не стали и уже на другой день я стоял и глядел на ту самую мазанку. Она не для жилья, выполняла хозяйственную роль, но пока погода держалась, работать все равно собирались на улице. Стены из плетня, густо глиной обмазаны и потом побелены. Крыша соломой перекрыта. Спереди большой навес, под ним длинный стол и лавки.

Рядом с навесом стояла уличная печь, побольше, чем наша возле стряпки. Сбоку от нее было сложено все хозяйство для работы: поддоны, тазы, чугуны, пара ящиков с мелочевкой.

Татьяна Дмитриевна тут же подняла деловую суету. Я даже понял, что она, похоже, хочет показать мне, как справляется с этим хозяйством. Быстро распределила всех по местам.

Несколько калмычек, которые, как оказалось, уже давно ей помогали, собирали кизил и таскали его в корзинах. Наши девчата ягоду тщательно перебирали, потом промывали в кадке, куда мои казачата ведрами таскали воду с ручья. Совсем размякший и мятый кизил откладывали в сторону.

— На варенье ягода нужна крепкая, — сказала Тетерева. — Чтобы не каша-какая вышла. Все-таки на продажу делаем. А этот тоже не пропадет, мы потом для дома из него немного сварим.

— Вот, Гриша, — сказала Настя, не поднимая глаз, — теперь и ты знаешь, чем мы тут занимаемся.

— Добре, молодцы, девчата. Слов нет.

Тем временем в тазу на печи уже грелась вода с добавленным медом. Туда понемногу стали сыпать ягоду. Леня у нас был поставлен за печкой следить. Варенье начало не кипеть, а томиться. Пену Татьяна Дмитриевна снимала сама, с таким видом, будто от этого сейчас зависит судьба всей ярмарки.

Пошел терпкий, густой запах. Сразу стало ясно: первая партия удастся.

Но больше всего меня в тот день интересовали яблоки.

Для первой пастилы Татьяна Дмитриевна велела брать не самые сладкие, а те, что с кислинкой. Яблоки пошли в печь целиком, на противнях. Лежали там, пока кожица не лопалась, а мякоть внутри не становилась мягкой, почти печеной.

Потом их вытаскивали на стол, чуть остужали и принимались протирать через сито. Работа эта, прямо скажу, была не из легких. Настя с Дашей, засучив рукава, деревянными ложками и толкушками прогоняли мякоть через мелкую сетку из конского волоса. Шкурка и семечки шли в сторону.

Получалась густая, пахучая, теплая яблочная масса. Вид у нее был, честно скажу, так себе. Но запах стоял отличный.

Тетерева добавила в пюре меда.

— Сладости немного дадим, чтобы не так кисло вышло.

Первую партию размазали по поддонам тонким слоем. Где-то на ткань, где-то прямо на гладкие доски. Татьяна Дмитриевна сосредоточенно разравнивала массу длинной деревянной лопаткой.

— Вот так, — сказала она. — Толсто мазать нельзя.

Поддоны выставили сушиться.

— И когда это есть можно будет? — спросил Ваня уже в третий раз.

— Когда подсохнет, — ответила мать.

— А когда это?

— Ежели донимать станешь, то никогда и не подсохнет.

Татьяна Дмитриевна, проходя мимо, ткнула меня локтем в бок.

— Ну что, атаман яблочного войска, доволен?

— Любо, — сказал я честно.

Она усмехнулась и кивнула на поддоны с пастилой.

— Вот эта первая партия дойдет, и вместе с вареньем можно будет на ярмарку свезти. Заодно поглядим, как пойдет.

Было бы, конечно, хорошо с нашим товаром и в Наурской на ярмарке показаться. Про нее на Тереке все слыхали. Только больно далеко туда добираться, так что решили начать с Пятигорска.

Когда первая пастила наконец дошла до ума, ее уложили в ящики, а кизиловое варенье разлили по небольшим бочонкам. Татьяна Дмитриевна за всем этим хозяйством следила внимательно, глаз не спускала.

Поехали мы всемером: наш отряд в полном составе и Тетерева. Она в торговле, как-никак, разбиралась куда лучше моего, да и все это дело сейчас в основном на ее плечах держалось. Мы с парнями больше шли как поддержка да помощники.

Двинулись на двух телегах. Одна Дежневых, вторую я одолжил у Трофима Бурсака. Семен правил своей, Даня второй. Бочонки и деревянные ящики с пастилой закрепили как следует. Остальные отправились верхами.

Так мы и въехали на постоялый двор Степана Михалыча в Горячеводской.

Пятигорск в такие дни всегда был особенно шумен. Как только устроились, пошли с Татьяной Дмитриевной договариваться насчет места на торгу. Еще издали, при подходе к базару, послышался особый гвалт, а в нос ударили самые разные запахи.

С местом проблем не возникло. У Тетеревой тут еще старые знакомые остались, вспомнили вдову купца. Так что на рассвете следующего дня мы уже под ее командой разгружали товар.

Споро перекидали бочонки и ящики, разложили все так, чтобы показать лицом. Пастилу, само собой, нарезали для пробы. Варенье тоже выставили в небольших горшочках. Народ начал подтягиваться.

— Это что ж такое?

— Пастила, сударыня, яблочная, домашняя, — объясняла Татьяна Дмитриевна. — На меду приготовлена, свежайшая. Вы только попробуйте.

Распробовали. И понемногу продажи пошли.

Я в торговлю не лез, больше со стороны наблюдал. Вот уж чего мне не хочется, так это на базаре стоять и языком молоть. Без того, конечно, в нынешнее время никуда, но именно потому у меня и имелся специально обученный человек с многолетним опытом. Я видел, как Татьяна Дмитриевна оживлялась с каждой новой покупкой, а когда дело пошло веселее, так и вовсе вся подобралась.

Кизиловое варенье тоже спрос нашло. Брали прямо бочонками, как мы и предполагали. Мелкой тарой торговать особого смысла не было. Дорога на воды дальняя, и тащить потом почти месяц в Петербург или еще куда кучу глиняных горшков дураков нет. Брать так брать, чтоб дома уже разложить по-своему. Тут все в логистику нынешнего времени упиралось.

— Вот видишь, Гриша, — негромко сказала Татьяна Дмитриевна, когда на миг стало потише. — Я ж тебе говорила, что пойдет. Гляди, как варенье-то понравилось. Даже и не ждала такого.

— Вижу, — улыбнулся я. — Похоже, еще пара дней, и все, что привезли, разлетится.

— Ничего. Девчата в Волынской тоже на печи не сидят. Прямо сейчас пастилу делают, яблок-то дивно наросло.

— Угу, — вздохнул я. — Коли б не буря, так было бы еще больше.

— Это да, но тут уж мы ничего поделать не можем, — пожала плечами Тетерева.

Буря нам и правда проблем подкинула. Да и не только нам, а считай всему хозяйству Волынской. У нас после нее потери составили чуть не половину урожая яблок, а четырнадцать деревьев и вовсе пришлось вырубать.

К полудню половину товара, что мы сегодня выставили, уже разобрали. Запас еще в Горячеводской лежал, но его, видно, уже завтра сюда подтянем. Солнце грело хорошо, будто и не знало, что осень уже на пороге.

Я смотрел, как Васятка отрезает какому-то франту кусочек пастилы на пробу, когда слева поднялся крик.

Сначала я внимания не обратил. Тут шуму и без того хватало. Но потом почуял неладное, повернул голову и увидел, что у соседнего ряда, возле лавки с ремнями и мелкой железной утварью, сцепились двое.

Горец, уже в годах, крепкий, сухой, держал за ворот молодого русского. Тот вырывался, матерился и все норовил сунуть руку за пазуху. Рядом на земле валялся опрокинутый с прилавка товар.

По роже молодого я сразу понял: воришка попался за руку. Видать, тишком хотел что-то стянуть, да торговец его вовремя ухватил.

Я видел, как русский паренек получил по шее, потом еще раз. И тут из соседнего ряда протиснулся подвыпивший детина. Не ведаю, знал он того воришку или просто пьяная кровь взыграла. Он подскочил, оттолкнул торговца и заорал:

— Ты чего парня бьешь, черт лохматый⁈

Пожилой горец отшатнулся, а из-за его плеча вынырнул другой, помоложе. И, защищая старшего, без разговоров ударил буяна со всего размаха кулаком в грудь.

И вот тогда я понял: запахло жареным.

— Черкес русского бьет! — вдруг истерично завопил кто-то сбоку.

— Да он вора выгораживает! — злобно прозвучало в ответ.

Народ зашумел. Большинство торговцев предпочли не ввязываться. Все-таки они были местные, давно знали друг друга. Но хватало вокруг и приезжих, и праздно шатающихся гуляк, и еще не пойми кого. В общем, с обеих сторон начала собираться толпа. Одни призывали проучить «абреков», другие орали оскорбления в адрес русских воров и пьяниц.

Какой-то седоусый старик пытался образумить народ, но его тут же оттерли.

Татьяна Дмитриевна выпрямилась. Лицо ее побледнело, а на щеках наоборот выступил румянец от волнения.

— Гриша, — сказала она негромко, — похоже, дело худое начинается.

Я и сам все видел. В руках у людей появились палки, батоги, доски. Завизжала какая-то баба.

И понеслось.

Лавку опрокинули. Один удалец начал размахивать здоровенным дрыном во все стороны. Молодой горец выдернул из ножен кинжал, вроде как желая отмахнуться и не подпустить к себе вплотную, но вышло наоборот.

— Режут!

— Наших режут!

— Держи его!

Я заметил, как к месту драки протискивается единственный оказавшийся неподалеку квартальный надзиратель в приметном мундире. Он раздувал щеки, свистел в свисток, что-то выкрикивал, но на него никто не обращал внимания.

Драка грозила перейти в резню. В такой мясорубке уже не важно, кто с кем сцепился и из-за чего. Пострадают случайные люди, а их на ярмарке не мало.

Как бы мне ни хотелось отвернуться, совесть не позволяла этого сделать.

— Татьяна Дмитриевна, — сказал я быстро, — за лавкой спрячьтесь. Ежели сюда докатится, лезьте под нее.

— А ты куда? — встревожилась она.

В ответ я только вздохнул и решительно махнул рукой.