Казачонок 1861. Том 7

Глава 8 Абрикосовое варенье

Ласточка увезла Аслана на службу и жизнь пошла своим чередом. Своим-то своим, да только чувствовалось, что побратима оторвали от нашей семьи. А когда думаешь о том, что это надолго, то становиться грустновато.

Но предаваться душевным расстройствам сейчас никак не время, наоборот нужно сосредоточиться на решении поставленных задач. Да и Машка-егоза, носящаяся тут и там со своими вопросами, Ванька, ежедневно воспитывающий жеребенка Кузьку и бурчащий дед, заскучать не дадут.

Да и буквально неподалеку у меня целый, пусть и маленький отряд из пацанов, что за последнее время уже заметно окреп. И мы с ними, по моим ощущениям, пусть не быстро, но мы начинаем представлять какую-то силу. Зубы у моей сиротской команды резаться начали, и это как минимум.

На Алену, правда, я теперь смотрел иначе. Не потому, что до того слепой был. Просто прежде видел в ней свою названную сестру, хозяюшку, девчонку со сложной судьбой, которой всеми силами пытался помочь и уберечь от невзгод. А теперь вот невольно старался различить, какие изменения с ней происходят.

С виду было почти не понятно. Ни тошноты поутру, ни капризов, ни слабости она не показывала. Работала, как и раньше занимаясь хозяйством, в основном на пару с Дашей. То тесто месила, да кухарила, то Машку с Ванькой одергивала, то с секретничала с подружайками. Лицо правда заметно порозовело, глаза более живые стали. Крепкая баба Аслану досталась, что тут скажешь.

Разве что пару раз видел, как она будто невзначай прикладывает ладонь к животу. Только лишь на одно только мгновение. Сама, похоже, этого за собой не замечала.

Еще осторожнее на высокий порог ступать стала, перестала опрометью носиться, какая-то степенность в ней проявилась.

Срок-то совсем у нее маленький, но даже несмотря на это Аслан понял. Или она, почуяв, сама мужу рассказала. В расспросы такие я не лез, ни к чему мне эти знания. Главное, что побратим ушел на службу, и теперь кроме жены ему будет ради чего возвращаться, оно глядишь и сложные испытания джигиту преодолеть поможет.

Я набирал в ведро воду из трубы, когда Алена вышла из бани с бельем. Взгляд мой невольно на ней задержался.

— Чего, Гриша, так смотришь? — спросила она, заметив.

— Да так, — ответил я. — Гляжу, не уморилась ли чай сегодня.

Она только фыркнула.

— Уморишься тут с вами. Один уехал в горы, другой глазами сверлит, будто я чашка фарфоровая и рассыпаться могу при падении. Не дождетесь.

Я усмехнулся.

— Ну и добре.

— Не уморилась, — кивнула она уже мягче. — И ты не надумывай лишнего, Гриша. Я и сама за собой гляжу, все знаю, что да как, чего можно, а чего нельзя. Так что ты меня более не опекай. У тебя и своих забот полным-полно.

Сказала она это спокойно. О довольно простом отношении к беременным женщинам в это время я знал. И то, что от домашних хлопот, подчас тяжелых, и даже от работы в поле, никто на этот период их не освобождает.

Да и они с удивлением на такого умника поглядели бы, скорее всего. Ежели воды в поле отошли у роженицы, то она там прямиком и разродиться может, потом дитя свое грудью покормит, и некоторые тут же за работу берутся. Конечно, это накладывает кучу своих проблем, например чрезвычайно высокую детскую смертность в империи, но веками именно так и происходило. Люди просто не знают, как по-другому, да и возможности такой признаться не имеют.

Я кивнул и больше эту тему не поднимал, лишь украдкой приглядывая. Не мое дело лезть к бабе с расспросами. Мне защитить при нужде нужно, да думать, чтобы было чего пожевать, да во что обуться. Но с этим справимся с Божьей помощью. А пока лишку внимания интересному положению не уделяем, а занимаемся своими делами по плану.

Сегодня после очередной тренировки у Турова, Феофанович махнул мне рукой на навес, стоящий в сторонке, дав понять, что поговорить нужно на едине.

— Ну что, Гриша, — сказал он негромко. — Будем дальше тянуть али нет? — кивнул он на Даню, что сейчас по его команде проводил тренировочный бой с Гришатой.

— Не стоит уже тянуть, — ответил я. — После того, что мы про Кравцова узнали, да про этого Остапа Ворона, все больно серьезно закручивается, Семен Феофанович. Да и про графа доморощенного забывать негоже. А теперь выходит на Кавказе имеется казак с двумя прохоровскими шашками. Нам при этом самим остается силы набираться, мы ведь не знаем, чего от этого черноморца ожидать. А как ни крути, Даня в этом вопросе человек не посторонний, хоть и сам пока о том не ведает.

Туров кивнул мне.

— Вот и я так думаю. Пора, Гриша, уже Даньку в дело это посвятить. Я же частенько ему шашку ту даю, особенно когда мы наедине бьемся. Так он кажись уже что-то подозревать стал, чует разницу, да и как ее не заметить.

— Угу, время пришло, — подтвердил я.

— Это да, только вводить надо с умом. У Даньки огонь имеется, а вот выдержки не всегда достает. Коли он не так нас поймет, да крылья свои распушит, то и дров наломать в таком деле может немало.

— Значит, будем объяснять вместе, — пожал я плечами. — Другого не дано, да и глядеть в оба нужно.

На том и порешили.

И вот на следующий день под вечер, уже вдвоем с Данилой Дежневым вновь появились на выселках. Привязали своих карачаевок к коновязи и стали дожидаться мастера. Тот по своему обыкновению появился сразу. И ведь толком шуму мы и не подымали. Не перестаю удивляться, как он это делает.

В воздухе понемногу стала повалятся вечерняя прохлада, которую ежедневно с гор приносит ветерок. И после июльской жары она всегда кажется эдаким спасением.

Туров кивнул на лавки под навесом и на самовар, пыхтящий возле крыльца. На столе все вместе мы организовали небольшое чаепитие, а затем я начал.

— Данила, — сказал я. — Ты давно уже понял, что мы с Семеном Феофановичем тебя выделяем и по-особому обучаем шашкой владеть.

— Это-то я понял давно, мне даже и Семка говаривал не раз, да и остальные наши ребята то примечали. Но коли надо, то я готовый. Мне, признаться, наука эта и самому люба.

— Добре, — вставил Туров. — Этому как раз и есть объяснение, по которому я вас с Григорием сегодня позвал именно вдвоем.

Данила приподнял брови в удивлении и чуть напрягся, ожидая.

— Помнишь, как Семен Феофаныч давал вам с Семеном разные шашки для учебного боя?

— Помню, — сразу сказал он. — Я почти всегда у Семы выигрываю в последний месяц, да и у остальных ребят тоже, особенно если вы мне дозволяете моей любимой шашкой биться.

— Вот про нее, про твою шашку любимую как раз и речь, — кивнул я. — Шашка та не простая…

На столе появился клинок с медведем. Я слегка выдвинул его из ножен и теперь клеймо просматривалось отчетливо.

— Вот. Обрати внимание на клеймо медведя.

— Угу, — улыбнулся Даня, — я и раньше его примечал. И у Семена Феофановича видал на шашке клеймо, тоже на пяте.

Сначала рядом с шашкой медведя лег клинок с туром, а потом и с соколом.

— Ничего себе! — округлил глаза Дежнев. — Их что? Один мастер сделал? — спросил он.

— То нам не ведомо, но скорее всего так и есть. Может когда и узнаем. Но уже сейчас нам известно многое, о чем и решили тебе поведать.

После этого начался рассказ о моем пращуре Алексее Прохорове, о его выучениках, о славе, которую снискал его отряд. Поведали и про шашки, что разошлись от Прохорова. И что сейчас нам известно о том, что есть сокол, тур, волк, медведь и еще ворон, про которого будет отдельный разговор.

Данила сидел не шелохнувшись, даже чай в кружке у него остыл. Только глаза иногда невольно возвращались к клинкам.

— До сей минуты про тайну, что ты сейчас услышал, знали только трое. Я, Семен Феофанович и Аслан. Теперь вот четвертым будешь ты и больше никто знать об этом не должен. Ни брат твой, ни Даша, ни наши ребята. И это не от того, что мы их не ценим или не доверяем в чем. У меня даже дедушка, что владел всю свою жизнь этой шашкой, — прикоснулся я к клейму сокола, — не знает о том. Все это для их же безопасности и спокойствия. То наша тайна и более ничья.

Он слегка нахмурился и коротко кивнул.

— Понял.

— Не просто понял, а крепко-накрепко себе это в голову вбей, — вставил Туров. — С этого момента, Даня, ты не только себе принадлежишь, но еще и этой тайне. Усек?

— Понял я все, Семен Феофанович, — перевел Данила глаза на меня. — Гриша, я не подведу, слово даю.

Я вздохнул и продолжил:

— И шашка с вороном вот недавно еще всплыла. А еще их, похоже, две имеется. Одну в старом тайнике нашел когда-то Семен Кравцов, и добром ему то не аукнулось. Потом она ушла через горца на базар. А теперь владеет ей казак из черноморцев по имени Остап Ворон. И если верить торговцу, то у него таких теперь две.

Даня качнул головой и удивленно прищелкнул языком.

— Угу, — кивнул я. — И чего от него ждать, мы пока не знаем. Друг он нам или враг покуда не понятно. Но одно ясно, что в тайну ту он посвящен и силу клинков этих обуздал. Значит и нам мимо пройти уже не выйдет.

Феофанович потер усы и глянул на Данилу исподлобья.

— Вот и выходит, парень, что ты теперь не сбоку-припеку в этом деле. Медведь к тебе потянулся не просто так. А значит и спрос с тебя отныне другой будет.

— А зачем вы мне это все сейчас поведали? Только из-за шашки?

Я усмехнулся.

— Из-за нее тоже. И потому, что проверили тебя, поняли, что сродство с ней, или как это зовется, ты имеешь. Вот все это время Семен Феофанович, ежели ты заметил науку тебе вбивал не на страх, а на совесть. Ждали мы пока ты готов будешь, и теперь вот время пришло.

Он опустил глаза на медвежью шашку, лежавшую на столе.

— Добре, — сказал тихо. — Благодарствую за доверие.

Феофанович вдруг поднялся.

— Ну что ж, раз сказали, теперь давайте поглядим, каков ты в деле. Языком трепать можно до утра, а вот как шашка заговорит, мы сейчас и поглядим.

— Прямо сейчас? — Я посмотрел на него.

— А когда еще? — буркнул мастер.

Мы вышли во двор, Феофанович остановился посреди и молча указал, кому, где встать. Данила взял медведя с осторожностью, даже с благоговением. Я вытащил сразу две своих шашки. Даня, не видевший ранее второй только глаза округлил, но вопросов задавать не стал, а лишь тихо кивнул. Семен Феофанович держал в руке клинок с клеймом тура.

— Слушайте братцы, — сказал он негромко. — Нам сейчас не биться до победы надобно, а понять как сие оружие работает, когда мы вместе. Даня, особливо это тебя касается.

— Понял, — хрипло ответил тот.

— Ну так пошли.

Сначала все было как обычно. Шаг, сход, отсечка. Я принял Данин удар, увел в сторону, пытаясь обозначить ответ, подловив друга. А он резко дернулся, выгнулся как-то странно понизу, непонятным для меня приемом поставив блок.

Феофанович стоял сбоку, глядел, молчал. Потом Даня пошел еще раз и еще. Уже на третьем таком заходе я почуял нечто знакомое. Словно шашка в руке полегчала, а ноги сами стали выбирать куда ступить, двигаясь казалось самостоятельно. Потому в какой-то момент я даже почти перестал за ними следить, сосредоточившись на схватке.

Феофанович влез в наш рисунок неожиданно. Не сбил его, не оборвал, а именно дополнил. Его клинок сухо звякнул о Данин, потом о мой, и с этого момента все пошло совсем иначе.

Это уже не было похоже ни на учебный бой, ни на обычную рубку противников.

Мы двигались втроем, и при этом никто никому не мешал, похоже даже наоборот, дополняли друг друга. Мне на миг показалось, что добавь сюда десяток-другой противников и они будут порублены в капусту в два счета, не успев даже клинки обнажить.

Все это походило на какой-то безумный танец с шашками, и вероятно со стороны выглядело как некий ритуал. Казалось, ритм и эту беззвучную музыку слышали все мы, наполняясь от нее энергией, передавая неведомым образом ее друг другу.

В какой-то момент я ощутил, что пот начал заливать лицо, а бешмет, в котором я вышел на площадку, можно было выжимать. Думаю, с остальными товарищами происходило примерно то же.

Интересно, что при такой вот синхронизации движения, выпады, и приемы обладали своим рисунком боя, словно у каждого была уникальная техника, как шестеренка, выполняющая определенную функцию в едином часовом механизме.

Медведь Данилы больше давил, ломился в ближний бой. Мой сокол порхал, развивая смертоносную скорость, а тур Феофановича действовал с какой-то степенной размеренностью, но с таким напором и упорством, что казалось в таком режиме он сможет прорубиться через любые порядки врага.

Туров резко шагнул мне за правое плечо, и я не глядя сместился, освобождая ему место, проводя секущую атаку воображаемого противника по голени. В ту же секунду Даня проскочил низом туда, где мгновение назад был я, и его медведь завершил эту связку нанося невероятный рубящий удар с верху в низ такой силы, что думаю глиняный болван развалился бы от него на две ровные части.

Создавалось впечатление, что наши шашки каким-то образом вошли в резонанс с сознанием, многократно ускорив нас, и подняв мастерство владения на новый не досягаемый ранее уровень, открывая не известные доселе техники и приемы.

— Круг! — коротко рыкнул мастер.

И мы разом не сговариваясь встали в треугольник спинами друг к другу.

Феофанович первым оборвал это безобразие.

— Стой!

Мы стояли тяжело дыша, какое-то время молча, готовые в любой момент продолжить бой. Я отчетливо чувствовал, что обе шашки в моих руках словно стали их естественным продолжением. Повернул голову на Феофановича и увидел, как по его виску медленно стекает струйка пота.

Некоторое время никто не издавал не звука. Первым Даня шумно втянул воздух и выдавил:

— Это чего сейчас было?

Я усмехнулся одними губами.

— Сам хотел бы знать.

Он перевел на меня еще дикий, но уже вполне осмысленный взгляд.

— Я же… я ведь не думал почти. Только чувствовал, где вы оба будете и когда. Разве такое бывает?

— У меня так же, — сказал я.

Феофанович медленно убрал клинок в ножны.

— Вот потому мы и не торопились с твоим посвящением, Даня. Сначала надо было убедиться, что ты можешь себя контролировать. А теперь вижу все еще сложнее, чем мы себе с Гришей представляли.

— Феофанович, — тяжело выдохнул я, — а ведь с Асланом мы такие номера не проделывали, только лишь в парах работали.

— Ну, что теперь поделать, век живи век учись. Откуда ж нам было знать о том. А теперь будем дожидаться его, и только тогда появиться возможность проверить как в эту пляску войдет волк.

— Пляску… — медленно повторил Даня, — сам хотел сказать, что мне все это танец напоминало. В голове даже какая-то музыка словно играла, сам не пойму как так. Это все из-за шашек?

— И из-за них, и из-за нас самих, — ответил мастер. — Мы ведь уже поняли, что шашки наши не каждого принимают. Например, брат твой Сема ничего не почувствовал, а тебя она сразу услышала. Так-то вот.

— А может Семке просто не медведь подходит, а какая-нибудь рысь например? — спросил Даня.

— Вполне, — подключился я, — мы того не знаем, даже не ведаем сколько их всего сохранилось на белом свете. Никаких сведений о том пока найти не удалось.

— Ты понял, Гриша, что произошло-то хоть? — спросил Феофанович.

— Кажись понял. Выходит, что когда мы действуем вместе, то клинки неведомым образом дополняют друг друга, и мы бьемся как единое целое. Возможно, это и был секрет удали и непобедимости отряда пращура моего Алексея.

— Угу, примерно так. — протянул мастер, — нам теперь нужно продумать как обуздать эту энергию и научиться ею пользоваться. Хотя бы пару раз в седмицу проводить такие вот танцы.

— И похоже, Семен Феофанович каждому из нас шашки дают свою силу, надо бы понять это получше, чтобы суметь управлять в нужный момент.

— Тренировки, Гриша, тренировки, — ответил мастер. — А теперь ступайте, братцы, вам и так нынче по темноте в станицу добираться.

Ехали в Волынскую с Даней молча. Он вопросов более не задавал, придерживая рукой ножны на боку.

А я в голове крутил мысли о шашке с вороном. Ведь если этот черноморец Остап не свихнулся, как Кравцов, и смог раскрыть секрет двух прохоровских шашек, то вполне может статься, что он мог бы стать одним из нас. Если, например, подарить ему свистульку с вороном, что я в колодце нашел, и позвать к нам. Чем не идея? Надо о том хорошенько подумать.

19 июля было довольно жарко, я в этот день отстранился от тренировок с парнями, сгрузив эту ношу на плечи Михалыча, под его насмешливое бухтение, разумеется. А все дело в том, что началась активная пора в наших садах.

Тетерева зря времени не теряла, и вот теперь по ее команде весь наш бабий отряд занимался сбором персиков и абрикосов, о целой рощице которых я ранее толком и не знал. Конечно, для продажи их было недостаточно, но вот для собственных нужд, чтобы варенья наварить да кураги насушить, вполне хватало.

Трофейный мерин, что достался мне после боя с абреками, оказался с характером — видать, скучал по прежним хозяевам, а меня пока не жаловал. Потому сегодня я решил оседлать именно его, чтоб побыстрее нам уже подружиться.

До садов наших было верст пять. Выдвинулись мы еще в темноте, да и когда прибыли на место, то небо только-только начинало сереть. Тут дело в том, что лучше всего собирать персики с 5 до 9 утра, пока солнце жарить не стало. По словам Тетеревой перегретые на солнышке плоды портятся шибко быстро. Сбор на южной стороне они с девчатами пару дней назад провели, а теперь и остальных пора пришла. Снимать персик стоит, как только характерный румянец появился, да с ветки плод легко слезает.

— Деревьев этих у нас хоть и немного, — говорила Татьяна Дмитриев, — на продажу и думать нечего, но домашних всех накормим, а зимой к чаю вареньице — милое дело. Мы ведь еще и поливали два раза в седмицу, почитай по два ведра под каждое дерево. Землю, Гриша, пролить надо пяди на три, тогда и урожай добрый будет. И вона гляди мульча насыпана, она влагу хорошо бережет.

Я и правда обратил внимание, что вокруг каждого ствола примерно на два вершка от земли была насыпана солома, наверное, это и есть та самая мульча, уточнять не стал.

— Немного осталось, сегодня думаю соберем остатки, ну и через седмицу или две уже за кизил примемся.

— Добре, — улыбнулся я, — командуйте.

Спорить с «начальницей» не стали. Вообще увидев это хозяйство, что сейчас целиком и полностью было в руках Тетеревой я только порадовался, что принял правильное решение. Яблочки потихоньку наливались, и глядишь в этом году удастся хороший урожай снять. Мы ведь кормиться с этого дела планируем, как ни как.

Под деревьями суетились Настя с Дашей, две нанятые калмычки и Ванька. Меня как-то быстро определили на такелажные работы. Носил пустые корзины, а к возку таскал уже полные. Персики шли отдельно, абрикосы отдельно. Татьяна Дмитриевна командовала всем этим хозяйством, как заправский председатель колхоза.

Абрикос имел прям медовый запах. Персик тоже распространял аромат, будто напитался энергией кавказского солнышка и земли.

— Надо, Гриша, навесы сделать да столы сколотить, чтобы потом яблоки на месте обрабатывать, когда поспеют, — сказала Татьяна Дмитриевна, оглядывая груженую пустыми корзинами телегу. — На месте будет сподручнее, ведь это персиков не много, а яблок сам видел сколько должно уродиться.

— Ну так за чем же дело встало, — сказал я, — коли мне нужно подключиться то говорите, а если просто деньги требуются на стройку, то я дам.

— Вот и хорошо, — улыбнулась она.

В нашем дворе закипела работа. Настя с Дашей на столе под навесом резали абрикосы пополам, вынимали косточки и раскладывали срезом вверх. Татьяна Дмитриевна требовала убирать битые и давленые.

— Это сюда в кадушку, на варенье пустим. А это отдельно на сушку заложим.

— А падалицу куда? — спросил я.

— Да куда ж еще то, — хохотнула она, — хрюшки чай тоже кушать хотят. — И девчата косточки не выбрасывайте, их в дело пустим.

Машка и Ванька тоже помогали по мере сил, правда периодически чумазые, устав от монотонного труда, принимались носиться вокруг, один раз даже опрокинув поддон с дольками, за что получили нагоняй.

— Ой и уморилася я нынче, — плюхнулась на чурбачок рядом со столом, картинно разведя руки, чумазая Машка.

— Уморилась, говоришь, — с улыбкой спросил я.

— Угу, а тож! Гляди скока переделала, — махнула она рукой на поддоны с аккуратно выложенными персиками, — разве такой работящей девочке гостинцы не полагаются?

Машка сделала большие-большие глаза, часто заморгав пушистыми ресницами.

Эта умилительная картина вызвала дружный смех.

— Эх, ты попрошайка, — улыбнулся я, протягивая леденец на палочке.

— А я тоже так-то стараюсь, — увидел сладости Ваня.

Хорошо, что в моем хранилище на такой случай были сладости, потому и он получил угощение, после чего оба запрыгали от радости.

Большая часть абрикоса и персика ушла на сушку. Часть Татьяна Дмитриевна велела ставить в тазах на варенье. Сахар нынче деньги немалые стоит, так для этого дела она меда закупила. Но все равно варенья не шибко много планировалось.

На крыше золотились ряды абрикосовых половинок. Под навесом пахло медом и вареньем, которое варили тут же. Татьяна Дмитриевна ходила довольная и улыбалась, не забывая раздавать ценные указания направо и налево.

— Вот видишь, Гриша, — сказала она, оглядывая хозяйство. — А ты все боялся, что не управимся.

— Любо, Татьяна Дмитриевна, у вас прям талант!

— Скажешь тоже, — хохотнула она.

На другой день мне пришлось ехать к Тетеревой. Они с Настей у себя варенья абрикосового наварили, и к вечеру велели забрать несколько бочонков.

Верхом не сподручно, вот и решил проверить трофейного мерина. Запряг его в телегу, подкинул на задок пару рогож, чтоб бочонки не катались и сел на облучок. В целом горская лошадь показала себя вполне достойно. По началу косился на меня, конечно, но копыта переставлять не прекращал.

Татьяна Дмитриевна вытерла руки о передник:

— Гляди, Гриша, не растряси. Меду туда не пожалели. Если выронишь больно жалко трудов будет, а так зимой как найдешь!

— Да довезу, не бойтесь.

Настя рядом стояла, уставшая от хлопот на жаре. Волосы выбились из-под платка, но глаза веселые, даже подмигнула мне на прощание.

Ехать тут было всего ничего, думаю, что даже на руках я перенес бы шустрее, чем времени на упряжь потратил.

Навстречу мне показался всадник. Это был горец, обычный на вид, ничем не приметный. В запыленной черкеске, с уверенной посадкой, оружия не видать. Я бы, может, и внимания на него не обратил, мало ли по каким делам тот в Волынской.

Но увидел, как он сначала безразлично мазнул взглядом по телеге. А потом задержался на коне, тут же натянув поводья. Жеребец его при этом головой махнул и всхрапнул недовольно.

Я остановил мерина.

Несколько мгновений мы молчали и просто смотрели друг на друга. Потом незнакомец медленно перевел взгляд на правую заднюю ногу мерина, туда, где располагалось клеймо. Лицо у него при этом резко изменилось и напряглось.

Я подобрался, не понимая, что от него ожидать.

— Ты чего, уважаемый?

Он не ответил.

— Узнал, что ли? — спросил я уже жестче. — Откуда мерина этого знаешь?

Горец дернулся, будто только теперь что-то вспомнил. В глазах у него мелькнула тревога, то ли злость, то ли все сразу, я так и не понял.

Я слез с облучка на дорогу.

— Стой. Погоди. Где ты его видел?

Он снова не ответил. Лишь скользнул по мне взглядом, после чего, коротко оглянувшись на пустую дорогу, хлестнул коня плетью и ускакал прочь, словно за ним гнались.

— Ах ты ж… — задумчиво почесал я затылок, поняв, что история с трофейным мерином скорее всего еще не закончена.