Когда в пути не один

Глава 13

Председатель облисполкома находился в одном из северных районов области, где участвовал в работе партийно-хозяйственного актива. Звонить ему туда и комментировать оперативные сводки будет Липатов.

Филиппову же с «бригадой» из трех человек предстояло заниматься подготовкой доклада на сессию, в которой примет участие Лымако.

По договоренности все трое должны были прийти не к девяти, а к десяти часам, выпросив это утреннее время на то, чтобы рассмотреть в своих подразделениях самые неотложные вопросы и поставить перед работниками первоочередные задачи.

Используя это время, Владимир решил еще раз зайти к Мелешину, секретарша которого сообщила ему еще вчера, что Анатолий Петрович хочет его увидеть, а по какому вопросу — этого не сказал. В тот же день Филиппов попытался встретиться с Мелешиным, но не застал его: секретарь облисполкома уехал на сессию в родной район. А секретарша, на мгновение прекратив печатать что-то на машинке, сообщила, что Анатолий Петрович из района неизвестно когда вернется.

Уже в своем кабинете Владимир с определенной долей тревоги задумался о том, зачем он мог понадобиться Мелешину. Может, опять воробьевские штучки? Но вполне возможен и какой-то другой вопрос. Ясно одно: если что-то очень срочное — передал бы через своего помощника.

И Владимир начал готовить кабинет для работы своей «бригады»: убрал со столов газеты, оперативные сводки и сборники ЦСУ, положил на угол большого стола пачку бумаги, открыл окно, чтобы проветрить помещение.

Неожиданно дверь кабинета широко распахнулась и вошел секретарь обкома партии Дружнов, высокий, с густой шапкой начавших седеть волос.

Он энергично поздоровался с Филипповым за руку и без лишних предисловий изложил причину своего появления:

— Владимир Алексеевич, помогай склонить твоего шефа к тому, чтобы в заречном пригородном районе создать заповедник. Разве плохо иметь в области нетронутый уголок флоры и фауны?

— Согласен с вами, Дмитрий Борисович, дело хорошее. А в чем должна заключаться моя помощь? — Филиппов знал, что Дружнов курирует в обкоме партии капитальное строительство, но кроме выполнения своей основной работы, как истинный любитель и ценитель живой природы, немало делает и для ее сохранения.

Именно про него в отсутствие Богородова второй секретарь обкома партии однажды сказал: «Возглавлять „бригаду“ надо поручить кому-то другому: у Дружнова одни зайцы в голове». Выражение стало крылатым: его знали многие, часто цитировали, но ущерба авторитету Дружнова это не нанесло. Напротив, уважение к нему только повысило его значимость и в деле, которое помимо своих прямых обязанностей он двигал вперед.

Вспомнив все это, Владимир спросил:

— Так чем же я-то могу помочь вам, Дмитрий Борисович? Я готов, если смогу это сделать.

— Вот и хорошо. Говорят, у тебя рука легкая, а Иван Васильевич подготовленные тобой резолюции всегда подписывает.

И Дружнов уточнил задачу:

— Я оставлю тебе документы, а ты подготовь нужную резолюцию и отдай все своему шефу на подпись.

Дружнов протянул солидную папку документов и пояснил, кому надо их адресовать.

— Все будет сделано, Дмитрий Борисович! — заверил его Филиппов.

Секретарь обкома довольно улыбнулся и, пожав ему руку, вышел из кабинета.

Когда за ним закрылась дверь, Владимир, не откладывая дела, взял четвертину листа и под названными Дружновым фамилиями написал резолюцию: «Прошу совместно рассмотреть и для принятия решения внести вопрос на заседание исполкома. Срок 20 дней. На контроль Филиппову В. А. Подпись — Славянов И. В.».

Вскоре резолюция была отпечатана на фирменном бланке, приколота к первому документу и вложена в папку председателя… А через месяц вопрос, поставленный секретарем обкома партии Дружновым, рассматривался уже на заседании исполкома областного Совета и решение о создании в области заповедника было принято.

Немногим раньше десяти часов утра вся «бригада» была в сборе. Закрывшись на задвижку, целый день работали над докладом председателя облисполкома. Все понимали, что особую значимость сессии придавало участие в ее работе Председателя Президиума Верховного Совета Союза ССР Лымако, которого люди больше знали и помнили как министра иностранных дел.

Ни на минуту не забывая того, что Славянов за историю с неудачным соавторством не объявил ему даже выговора, Филиппов особенно хотел подготовить уже и первый вариант доклада на высоком уровне, чтобы при обсуждении с заместителями председателя получить поменьше замечаний.

Владимир старался изо всех сил, и в конце дня, отпустив членов «бригады», остался в кабинете один, и проработал над докладом допоздна. Домой возвращался голодный и усталый. По пути вынув из почтового ящика газеты, взглянул — и неожиданно для себя обнаружил среди них конверт со служебным штемпелем. Сердце его при этом невольно вздрогнуло. Личных дел вроде ни с какими организациями у него не было.

«Что же это за новости? Добрые или плохие? Возможно, письмо предназначено другому адресату, а к нам в почтовый ящик попало по ошибке, по чистой случайности?» — предположил Владимир.

Подошел лифт, Филиппов нажал кнопку своего этажа и со все возрастающим чувством напряженного ожидания вновь принялся рассматривать конверт. Нет, как бы ему ни хотелось ошибиться, все было верно — и фамилия, и инициалы. Наконец, открыв дверь своей квартиры, он шагнул в прихожую и, не раздеваясь, отрезал ножницами кромку злополучного конверта. Вынул листок, мгновенно пробежал глазами напечатанный на нем текст. И содержание его лишило Владимира остатка сил и аппетита: в руках он держал повестку в суд!

В голове сразу мелькнула мысль: возможно, это опять происки Воробьева? Тогда чего он добивается? Ясно, что человек жаждет, чтобы за «примазывание» к соавторству Филиппова привлекли к ответственности по статье закона, предусматривающей за подобные деяния весьма неравнозначные меры наказания — небольшой штраф или двухлетнюю отсидку.

С горечью и обидой Филиппов думал тяжкую думу: он никак не ожидал, что этот изобретатель, с виду такой тихий и даже смиренный, окажется настолько кровожадным и мстительным! Хотя чему тут удивляться, ведь не зря в народе говорят, что внешность обманчива, а в тихом омуте черти водятся. И вообще подлость человеческая границ не знает. Да! Теперь опять надо что-то выяснять, принимать какие-то меры для своей защиты, опять придется обращаться за помощью к Мелешину… И даже хорошо, что к нему: по работе в юридическом институте он знаком и с председателем областного суда, знает и немало других судей, возможно, и того, кто будет рассматривать это дело.

Их добрые отношения с Мелешиным сложились еще тогда, когда тот был председателем Лувернинского райисполкома.

Несмотря на свое огорчение и тревогу, Владимир не без удовольствия вспомнил, как по заданию Славянова он отправился однажды в этот район для ознакомления с работой известных на всю область хозяйств «Идея Ильича», «Мир», а также одного отстающего колхоза, данные о которых предполагалось использовать в докладе на совещании руководителей колхозов и совхозов области. Что и говорить, задание было ответственным, и Владимир провел в районе несколько дней, а перед отъездом Мелешин пригласил его ночевать к себе домой. В дружеской беседе Анатолий Петрович интересовался в основном работой Филиппова, но не скрывал и своего жгучего желания побольше разузнать о председателе облисполкома: дескать, что это за человек и как с ним работается тем, кто в аппарате ближе других к нему?

Владимир уже тогда понял, что вопросы эти задаются неспроста. К тому времени Мелешин уже защитил диссертацию, был кандидатом наук, и вполне возможно, что рассматривался как один из претендентов на пост готовящегося уйти на пенсию секретаря облисполкома.

Филиппов отступать от заведенного для себя правила не собирался и рассказал о Славянове ровно столько, сколько посчитал нужным, и, главное, только хорошее. Плохого слова в осуждение или в критику своего начальника Владимир не говорил никогда и никому, даже своей жене. Это, видимо, понравилось Мелешину, и с тех пор отношения его с Филипповым приняли самый дружеский характер, что подтвердил и последний случай с письмом из комитета.

Немного успокоившись, Владимир переоделся, умылся и даже слегка перекусил, чем очень удивил жену.

— Не узнаю тебя. Сытым, что ли, пришел? Интересно, кто тебя успел накормить? — внимательно оглядев мужа, спросила Катерина.

— К сожалению, есть такие люди, которые поступками своими отбивают у человека не только аппетит, но и всякое желание разговаривать, — ответил он ей и, выпив для порядка стакан клюквенного киселя, отправился в зал смотреть новости.

Вскоре, убрав со стола и вымыв посуду, в комнате появилась и жена, осторожно опустилась в кресло и тихо спросила:

— Что случилось? Рассказывай.

— Завтра, когда все выясню, возможно, и расскажу, но, скорее всего, нет, ибо дела эти служебные и секретные. А пока давай посмотрим, что там нового в стране и мире… — И с этими словами Владимир, поудобнее устроившись, попытался было следить за событиями на экране, хотя заранее предполагал, что телевизионные новости сегодня его заинтересовать не смогут.

Мысли его вновь и вновь возвращались к повестке в суд, конверт с которой он положил в правый нагрудный карман пиджака. А успокоившаяся жена живо комментировала передачу, прилагая максимум усилий, чтобы вовлечь и Владимира в разговор. По окончании выпуска новостей Филиппов ушел в спальню и, устроившись на своей половине большой кровати, стал думать о последствиях, которые его ожидают, если дело о мнимом соавторстве будет рассматриваться в суде.

Вспомнив на миг беседу Славянова с Юшаниным, Филиппов представил в такой ситуации себя и с ужасом осознал, что тут можно и в самом деле забыть даже дверь, в которую следует выйти… Правда, подобных разносов сам Владимир пока еще не получал, удалось избежать этого даже при рассмотрении письма из комитета. Однако теперь, из-за этой злополучной повестки в суд, на жизненном горизонте Филиппова вновь обозначилась возможность очень реальных и драматичных по своим последствиям проблем. И ладно еще, если только это. А вдруг и в самом деле состоится суд? И еще неизвестно, по какому вопросу и каким будет его решение!

А вдруг Мелешин, на которого пока что была основная надежда, ничего не сможет выяснить и сделать, чтобы суд не состоялся или чтобы его перенесли? Тогда ему, Владимиру Филиппову, как человеку, использовавшему свое служебное положение, определят одну из мер, предусмотренных статьей 141 УК РСФСР!

Сомнения и терзания лишили Филиппова всякого сна. Не помог ему и проверенный практикой прием — выпить стакан воды с двумя ложками меда, и лишь когда, заставляя себя отвлечься от нелегких раздумий, он принялся считать десятками — желаемого добился после третьей тысячи.

…Испугавшись и устыдившись того, в каком неприглядном виде он оказался, Филиппов открыл глаза. Ему приснилось, будто он попал на сборы офицеров запаса, но при построении отбился от своих и вдруг очутился в колонне каких-то незнакомых, очень рослых людей, одетых, как и он, пока еще в штатское.

Шеренга за шеренгой большие люди шли, не обращая на него никакого внимания. И тут Владимир услышал слова, обращенные к нему: «Филиппов, вставай на правый край. Это твое место, там ты будешь очень хорошо смотреться»…

Потом он неожиданно оказался рядом с женщиной, которая спросила его про какую-то Клару из санатория в Подмосковье — где, мол, он с ней познакомился, а затем сообщила, что Клара присылала сюда своих знакомых на отдых, и она их хорошо устроила. Рассказав это, собеседница изъявила желание проводить Филиппова до того места, где должна находиться его колонна. По дороге они оказались у глубокого высохшего колодца. Владимир нагнулся посмотреть туда, вниз, — и с головы его свалилась не то шапка, не то шляпа и упала на дно. А поскольку колодец был без воды, хорошо вычищен и освещен, шапку на дне его было прекрасно видно. И Филиппов с опаской подумал, что если за ней лезть, то без посторонней помощи оттуда уже не выбраться.

«Не волнуйся за шапку, — словно прочитав его мысли, успокоила его женщина. — Ее поднимут». И в этот момент Владимир оказался в проеме колодезного сруба и, напрягаясь изо всех сил, старался не упасть вниз, а перешагнуть его и ступить на землю. С большим трудом ему удалось выкарабкаться. А женщина, будто не замечая его мучительных усилий, стояла рядом и даже не подала руки.

Когда Филиппов почувствовал под ногами земную твердь, незнакомка как ни в чем не бывало повела его дальше. Вскоре они оказались в доме, все комнаты которого были забиты какой-то аппаратурой, а рядовые в наушниках что-то прослушивали.

«Мне же тут нечего делать!» — удивился про себя Владимир, а вслух сказал:

— Я же не радист, а писатель! Здесь ничего нужного для меня нет!

И в это время женщина исчезла, а к Филиппову подошел военный, осмотрел его с ног до головы, подвел его к выходу и сказал, что теперь можно уходить.

Владимир огляделся и вдруг заметил, что стоит полуголый — без брюк и трусов.

— Что ж, мне так и идти?

— Нет, — ответил военный. — Можешь одеться.

Филиппов снова посмотрел по сторонам, но ни брюк, ни трусов нигде не увидел. Рядовые и офицер вслед за женщиной тоже исчезли. Выходит, надо идти в таком виде? Наполовину голым?

От ужаса Филиппов проснулся, включив ночник, посмотрел на часы и обнаружил, что уже гораздо позднее обычного, что он попросту проспал, но тут же успокоился: Славянов в Азербайджане, и не надо торопиться, чтобы успеть к восьми утра. «Бригада» же соберется опять на час позже.

Поразмыслив немного над увиденным во сне, Владимир с удовлетворением заключил, что совсем неплохо, если в колодец свалилась только шляпа, а не сам он! А повестка в суд — это чье-то желание засадить его в яму, в тюрьму значит. Вот что такое колодец! Далее, относительно отсутствия брюк и трусов. Видимо, кому-то очень хочется выставить его на посмешище. Да, толкователям снов здесь было над чем подумать! Но как бы там ни было, а самому Владимиру запала в душу фраза, предназначенная только ему: «Филиппов, вставай на правый край. Ты будешь очень хорошо там смотреться». Смотреться не где-то, а среди очень высоких людей. Владимир расценил это как вещий голос. Не иначе. И еще: в комнате среди военных он назвал себя уверенно писателем, а не каким-то там радистом.

Не вникая больше в разгадку своего ночного «путешествия», Владимир быстро сделал зарядку, принял душ, собрался и, выпив чашку горячего кофе с молоком, вдруг почувствовал, как заломило верхний зуб справа. Вот уж совсем не вовремя! Филиппов по опыту уже знал, что скоро от этой боли ему теперь не отделаться. И лучше всего в этой ситуации сразу обратиться в поликлинику. Позвонив в приемную и сказав секретарше, что идет в больницу, он попросил ее предупредить пожарника о том, что нужно открыть кабинет для членов «бригады», и назвал их фамилии.

Сделав этот звонок, Владимир помчался в поликлинику. Он уже заранее предполагал, что быстро избавиться от зубной боли ему не удастся. И оказался прав: лишь в половине одиннадцатого с тампоном из ваты на месте вырванного зуба, лечить который, как объяснил врач, уже не было смысла, он появился в своем кабинете.

Поздоровался с каждым за руку, говоря непривычно через губу, выяснил, над каким разделом они ведут работу, и попросил продолжать, а сам отправился прямым ходом к Мелешину: конверт в нагрудном кармане давил грудь, и от него было гораздо больнее, чем от вырванного зуба…

Секретарь облисполкома оказался на месте, уверенно расхаживал по кабинету и, очевидно, находился в хорошем настроении после успешной поездки в родной район, о чем убедительно свидетельствовала не сходившая с его лица благостная улыбка.

Увидев Филиппова, он подошел к нему, поздоровался за руку и, предложив присесть к приставному столику, охотно принялся рассказывать о том, что нового увидел в районе. Чуть было не проговорился о посещении хозяйства Чагина, который, не удержавшись, поделился с ним своей тайной и поведал о работе по реализации идеи Воробьева в жизнь. Все сделанное произвело на секретаря облисполкома большое впечатление, и в душе он пожелал, чтобы намеченное получилось. Однако, вспомнив, что совсем недавно про Воробьева говорил Владимиру совсем другое: «Этот изобретатель тебе наизобретает! Нашел с кем связываться!» — не стал углубляться в эту тему, а принялся подробно рассказывать о том, как прошла сессия, как депутаты восприняли его выступление. И лишь изложив подробности своей поездки, вынул из ящика стола листок с приколотым к нему конвертом и пояснил причину своего желания увидеть Филиппова.

— У меня на приеме побывал инвалид Великой Отечественной войны второй группы Кучеватов. Он жалуется: «Заявление на установку квартирного телефона подал давно, но поставили телефон в подъезде не мне, а какому-то рационализатору-изобретателю Воробьеву. Это, видимо, потому, что ему помог брат, корреспондент одной из центральных газет. Прошу разобраться и восстановить справедливость. Может, Воробьев и заслуженный человек, и я не возражаю, ставьте ему телефон, но убедительно прошу: не забывайте и про таких, как я, инвалидов войны. С уважением, Кучеватов».

Прочитав последнюю часть письма, Мелешин сказал, разведя руки:

— Такова ситуация. История нам не простит, если мы ее не используем так, как нам нужно. Теперь у Воробьева возникнет проблема. Я должен ответить Кучеватову о принятых мерах по его письму. Обращусь к Лурину. Если нет свободных номеров, то можно установить инвалиду войны телефон, сблокировав его с воробьевским. Ни тому ни другому этот вариант наверняка не понравится. Кучеватов может обратиться в обком партии, и надо признать, что правда на его стороне. В общем, посмотрим, что скажет нам Лурин.

— Согласен с тобой, Анатолий Петрович. Однако у меня к тебе опять великая просьба… Прежде чем начнешь действовать, посмотри, какая страшная пришла мне бумага. — Филиппов протянул Мелешину повестку и тут же высказал свое предположение: — Думаю, и это происки изобретателя.

— Час от часу не легче! — пробежав глазами текст повестки, выдохнул Мелешин. — Так ты думаешь, это его рук дело?

— Почти не сомневаюсь! Больше у меня таких конфликтов ни с кем не было, чтобы доводить дело до суда. Ты лучше меня знаешь, к кому следует обратиться, чтобы узнать имя заявителя, или — как там на языке юристов? — истца. Но я уверен: истцом является этот тихоня Воробьев. Прошу тебя, Анатолий Петрович, помоги!

— Хорошо, Владимир, постараюсь все выяснить, — согласился Мелешин и добавил: — Если он — приглашу его к себе и предложу забрать заявление из суда. А почему у тебя кровь на губе?

— Зуб вырвали, но уже не болит. Если честно — мне больнее от одного листка в этом конверте! — Филиппов поднял конверт кверху. — Дел под завязку. Доклад председателю пишем. «Бригада» у меня в кабинете. Как все неудачно сложилось! И все из-за него, Воробьева. Правильно ты сказал про него у Славянова: «Он тебе наизобретает!» Вот уж действительно наизобретал!

Глядя на Филиппова, взвинченного, задерганного и загруженного по самую макушку работой, Мелешин не мог не представлять себе, как тому нелегко: едва успел избавиться от переживаний из-за письма, как новая проблема — судебная повестка. Как тут не посочувствовать! Да, надо срочно выручать человека. К тому же из-за всех этих неприятностей может сорваться подготовка доклада шефу, и когда он вернется из Азербайджана, то может и не простить этого. Значит, нужно действовать более решительно!

Стараясь успокоить Филиппова, Мелешин положил дружески руку ему на плечо и сказал миролюбиво:

— Ладно, Владимир, пока особо не расстраивайся. Иди занимайся докладом, а я, когда все выясню относительно этой повестки, приглашу тебя.

И только Филиппов вышел из кабинета, Мелешин тут же позвонил секретарше и попросил ее ни с кем его не соединять и никого к нему не впускать. Он хотел спокойно сосредоточиться, подумать и переговорить без свидетелей с первыми лицами, весьма солидными и большими руководителями. И прежде всего планировал обратиться к председателю областного суда, которого Мелешин хорошо знал как порядочного и отзывчивого к чужой беде человека. Он надеялся, что, узнав всю правду о проблеме Филиппова и о том, что Владимир значит для Славянова, Курлатов обязательно правильно все поймет и поможет решить дело так, как нужно. Практически несложный вопрос, если истцом является изобретатель Воробьев, а другого, видимо, в этой истории и не может быть. Мелешину приходилось откровенно признаться себе, что шеф, когда вернется из Азербайджана, не простит ему, если не будут приняты меры по защите его помощника от происков коварного изобретателя, хитроумно вовлекшего человека в авантюрную затею в корыстных целях. А после разговора с председателем облсуда можно будет пригласить изобретателя и поговорить с ним откровенно. Повод для этого, и повод весьма серьезный, теперь имеется — письмо инвалида войны.

Хорошенько обдумав схему предстоящего разговора, Мелешин решительно снял трубку и набрал номер Курлатова.

Председатель облсуда оказался на месте, и Мелешин, рассказав ему все без утайки, как и предполагал, встретил полное понимание. О результатах «встречных действий» Курлатов обещал сообщить в самое ближайшее время.

И уже через час, все выяснив, председатель облсуда перезвонил секретарю облисполкома.

— Дело действительно заведено по заявлению Воробьева, — сообщил он Мелешину. — Чтобы не принимать скоропалительного решения, суд будет отложен на неопределенное время. А потом, когда мы получим все бумаги, которые облисполком направил в Комитет по делам изобретений, если суд состоится, то дело, очевидно, закроют за отсутствием состава преступления. Процесс этот, надо признать, небыстрый. Однако, — порекомендовал Курлатов, — наилучший вариант, если Воробьев сам заберет свое заявление. Тогда вообще не будет никакой волокиты, никаких вопросов и проблем.

Внимательно выслушав председателя облсуда, Мелешин искренне поблагодарил его за понимание, а затем попросил секретаршу сразу после обеда пригласить к нему Воробьева Владимира Григорьевича и назвал номер его домашнего телефона. Сообщил и причину вызова: поступившая на него жалоба от инвалида Великой Отечественной войны.

…Испуганный неожиданным вызовом в облисполком и поступившей на него жалобой, Воробьев явился раньше назначенного времени и, заикаясь больше обычного, поинтересовался у секретарши:

— Ме-е-ня к трем ча-а-сам сюда вызвали. А когда п-прим-мут?

— В назначенное время и пригласят. Анатолий Петрович занят! — отчеканила секретарша и незаметно посмотрела на часы — до времени приема Воробьева оставалось десять минут.

Она взяла папку с документами и уверенно прошла в кабинет начальника, чтобы доложить о приходе изобретателя.

Мелешин, довольный ходом филипповского дела, уточнив задание своему помощнику, отпустил его ровно в пятнадцать ноль-ноль. Он уже наметил план разговора с изобретателем: вначале прочитает ему жалобу инвалида войны; назовет варианты вынужденных мер для восстановления законной справедливости, вплоть до отключения воробьевского телефона, а уж затем, когда точно выяснит, что заявление в суд написал Воробьев, предложит ему забрать его, причем немедленно.

Все шло как по расписанию. После прочтения письма инвалида войны Кучеватова Воробьев моментально сник. Одна мысль, что он может лишиться телефона, окончательно отбила у изобретателя всяческое желание воевать против Филиппова, и он готов был пойти на любые уступки — лишь бы ему оставили вожделенный телефон.

Заметив, как изменился весь облик ершистого изобретателя, Мелешин повел свою линию дальше:

— Кстати, Владимир Григорьевич, повестка Филиппову в суд — это следствие вашего заявления?

— Да-а.

— А какие у вас к нему претензии?

— Он примазался в соавторы, использовал свое служебное положение! — заученно выпалил изобретатель.

— А мы знаем Филиппова как порядочного, честного человека. И верим ему. И насчет «примазался» у нас другая точка зрения.

— Ин-н-тересно, какая?

— Наша точка зрения следующая, — резко и уверенно, словно с трибуны, произнес Мелешин. — Вы, да-да, именно вы, Владимир Григорьевич, уговорили Филиппова стать соавтором. Уговорили! И не стройте из себя обиженного. Из-за задержки с установкой телефона вы хотели опорочить честного работника. И вот мой вам единственный совет: если хотите, чтобы телефон остался в вашей квартире, заберите свое заявление из районного суда. И сделайте это сегодня же! Это ваше законное право. Никаких вопросов в суде к вам не будет. И у нас тоже.

Воробьев внимательно слушал секретаря облисполкома. Такого поворота событий он явно не ожидал и сильно испугался. И дело было не только в телефоне. Хотя и в нем тоже. Владимир Григорьевич очень дорожил своим телефоном, без преувеличения чувствовал себя с ним по-настоящему человеком. Все свои дела по изобретениям и рационализаторству начинал теперь с телефонных вопросов. Да что греха таить — даже в общении с соседями по дому приятно было ощущать себя личностью более значительной, имеющей особые права и привилегии. Словом, Воробьев сразу же понял, как плохо ему будет жить без телефона. Но понял он и еще одно. Затеяв игру против помощника председателя облисполкома, он не учел главного — силы, организованности, компетентности, да что говорить, могущества людей его круга.

Не заикаясь, Воробьев твердо сказал:

— Я согласен! Заберу заявление. И сегодня же, как вы и предлагаете.

— Хорошо! — одобрил Мелешин. Другого он и не ожидал.

Теперь ему нужно было выяснить, чего хотел изобретатель, обращаясь в Комитет по делам изобретений и открытий.

— Кстати, — заметно смягчаясь, продолжал секретарь облисполкома, — позвольте вас спросить, Владимир Григорьевич, о чем вы просили в своем письме в Москву? О наказании Филиппова или…

— Никакого наказания, — живо откликнулся тот. — Просто хотел, чтоб Филиппов отказался от соавторства.

— Он уже сделал это.

— Как?

— Мы получили письмо из отдела методологии Комитета по делам изобретений и открытий. Уже отправили и свой ответ, сообщив в нем о принятых к Филиппову мерах. А вместе с письмом отослали и заявление Филиппова об отказе от соавторства, — пояснил Мелешин.

— Какое же наказание он получил? — не удержавшись, спросил Воробьев.

— Позвольте вам заметить, Владимир Григорьевич, что в этой истории ваша позиция более чем странная. Поэтому я намеренно не буду отвечать на ваш вопрос, — охладил неподдельный интерес изобретателя Мелешин. — Вы лучше объясните мне: чего вы хотите от Филиппова?

— Чтобы он отказался от соавторства.

— И какой вам прислали ответ из столицы?

— Мне сообщили, что лишить его соавторства по моему ходатайству могут в том случае, если к нему будет приложено заявление Филиппова, заверенное у нотариуса, — пояснил Воробьев.

Мелешин на секунду задумался.

— Думаю, мы решим эту проблему прямо сегодня, — сказал он, наметив пригласить Филиппова после беседы с изобретателем, и уточнил: — Но при одном условии.

— Слушаю.

— Сделаем это, когда вы сдержите данное вами слово и придете ко мне со своим заявлением, которое вы заберете в суде, — объяснил Мелешин и добавил: — А мы со своей стороны будем искать пути решения вопроса по письму инвалида войны Кучеватова, не затрагивая ваших интересов.

Последняя фраза секретаря облисполкома сразу успокоила встревоженную душу Воробьева. Поверив, что его телефон не отключат и не поставят на блокиратор, он поспешил подтвердить свое обещание еще раз:

— Я заберу в суде заявление и принесу вам. Сегодня же все сделаю. Только очень прошу об одном: заявление Филиппова должно быть заверено нотариусом.

— Проблемы в этом не вижу. Сделаем, как полагается, — успокоил изобретателя Мелешин, с досадой вспомнив, что заявление Владимира, отправленное вместе с письмом в столицу в отдел методологии, не заверено нотариусом. И можно не сомневаться, что москвичи не упустят возможности воспользоваться допущенной промашкой и обязательно напомнят о ней, затягивая тем самым ненужную переписку еще недели на две, как минимум.

— Все, Владимир Григорьевич, жду вас, — подвел он итог встречи с изобретателем.

«Вот человек, все знает, все может! — думал Воробьев, выходя из кабинета секретаря облисполкома. — Слава богу, всей этой телефонной истории, надо прямо сказать, неприглядной, наступит конец. И в суде мне бояться нечего, никаких проблем с возвратом заявления не будет. Надо только поторопиться, чтобы успеть все вовремя сделать…»

Проводив изобретателя, Мелешин тотчас позвонил по «вертушке» Филиппову и попросил срочно переписать с копии его заявление об отказе от соавторства и заверить его у нотариуса, а потом принести к нему.

К концу рабочего дня изобретатель Воробьев с оригиналом своего заявления, заверенного печатями районного народного суда, снова появился в приемной секретаря облисполкома. И хотя приема ожидали еще несколько человек с папками деловых бумаг, секретарша, узнав Воробьева, сразу предложила ему пройти в кабинет шефа:

— Проходите, Анатолий Петрович ждет вас.

Воробьев неуклюже открыл дверь, едва не ударив ею стоявшего рядом чиновника, и, позабыв закрыть ее (что незамедлительно сделала за него секретарша), неловко вошел в кабинет Мелешина, на ходу вынимая из газеты свое заявление.

— Вот, я принес, Анатолий Петрович.

Секретарь облисполкома, довольный, что изобретатель сдержал слово, предложил ему присесть, а сам тем временем внимательно изучил документ, чтобы убедиться, что у него в руках действительно оригинал. И только после этого, сказав привычное: «Добре!» — передал Воробьеву заявление Филиппова об отказе от соавторства, заверенное в нотариальной конторе, о чем свидетельствовали печать и число.

— Значит, с телефоном все останется как есть? — неуверенно, заикаясь, поинтересовался Воробьев, с заметным волнением ожидая услышать желаемый ответ.

— Да, Владимир Григорьевич, можете не беспокоиться, — успокоил его Мелешин. — Я направил письмо начальнику областного управления связи Лурину с просьбой о решении вопроса с Кучеватовым. Мне даже удалось уже с ним переговорить об этом, и он обещал эти проблемы закрыть. Все. Можете идти и спокойно заниматься своими делами.

— До свидания, Анатолий Петрович! Рад был с вами познакомиться. И спасибо за все! — радостно благодарил его Воробьев, откланиваясь.

Задев по пути носком ботинка за край ковровой дорожки, он шумно вышел из кабинета секретаря облисполкома, донельзя довольный, что все переживания, которые довели его до больничной койки, теперь останутся наконец позади и ему не понадобится больше звонить и ездить в столицу.

Перед самым окончанием рабочего дня Мелешин, зная, где разместилась сейчас «бригада» Филиппова, заглянул к нему в кабинет, поздоровался и, увидев улыбающиеся лица трудившихся над докладом Славянова специалистов, поинтересовался, чему они так радуются.

— Закончили первый вариант! Уже отнесли в машбюро, — пояснил Владимир, догадываясь, что приход секретаря неслучаен.

— Владимир Алексеевич, зайди ко мне на минутку, — пригласил секретарь облисполкома Филиппова. — Надо обсудить один вопрос.

В своем кабинете Мелешин, хитровато прищурившись, начал издалека, с рассказа о своей встрече с Воробьевым. И вдруг поспешил обрадовать Филиппова: все, теперь он может успокоиться, а повестку в суд выбросить!

Выслушав рассказ Анатолия Петровича и повертев в руках заявление Воробьева, Владимир, вздохнув, возразил: повестку, а также все остальные документы и копии писем в Москву он уничтожать не будет, а сохранит как память о своей опрометчивости, о которой не забудет всю жизнь. И искренне, от души поблагодарил Мелешина:

— Спасибо тебе, Анатолий Петрович, за твою активную помощь и поддержку. Век не забуду!

— Благодари Славянова, а не меня. Другой на его месте еще неизвестно как бы поступил в такой ситуации.

— Я поэтому так и стараюсь. И буду стараться, пока работаю с ним! — заверил горячо Филиппов и, счастливо улыбнувшись, добавил: — Сегодня у меня такой день, что просто нельзя не обмыть. Во-первых, и это самое главное, повестка в суд, так сказать, утратила свою актуальность. Во-вторых, мы закончили первый вариант выступления шефа на будущей сессии. С «болванкой» пришлось немало поработать!

— Да, — согласился Мелешин, — тебе действительно не грех все это обмыть. Я бы тоже не отказался, если бы не одно «но»: мы с женой договорились идти сегодня к сыну в гости. Он уже ждет нас. А с тобой обмоем в следующий раз.

— Обязательно! — поддержал его Филиппов и крепко пожал руку своему спасителю.

По традиции обмыв вместе с членами «бригады» окончание работы над первым вариантом выступления Славянова на предстоящей сессии, домой Филиппов вернулся навеселе и в весьма благодушном настроении.

Заметив это, жена, не удержавшись, выговорила ему и на этот раз:

— Вижу, что на работе у тебя все вроде уладилось?

— Почти все, — радостно согласился Владимир. — И сейчас я усиленно работаю над выступлением председателя на предстоящей сессии. Она будет особенная!

— Чего же в ней особенного? Все как обычно: доклад шефа, потом чьи-то подготовленные выступления. Потом зачитают решение. Все отработано!

— Да, почти так. Но представь себе, есть люди, которые сами просятся выступать. Они заботятся о своем хозяйстве, о своих избирателях, о своем районе. И порой поднимают очень интересные проблемы! — отстаивал «честь мундира» Владимир. — Особенность предстоящей сессии в том, что в ее работе будет участвовать Лымако.

— Этот пенсионер, божий одуванчик? Бывший министр иностранных дел? Что же нового даст он вашей сессии? Как в анекдоте. Армянскому радио задают вопрос: «Что общего у гроссмейстера Карпова и членов Политбюро?» Ответ: «Карпов начинает свою партию „е‑два“. Члены Политбюро также ходят едва». И не ждите от него каких-то перемен, — отрезала Катерина.

— Ну, дорогая, так утрировать тоже не следует. У Лымако за плечами такая интересная жизнь! Сама история! Даже посмотреть близко на эту живую легенду — и то любопытно, — возражая жене, Владимир больше защищал Лымако как личность, чем организацию будущей сессии, где, считал он, вообще все было на должном уровне. — Ты же знаешь, с какими известными людьми работал и встречался Лымако. Начав работать еще со Сталиным, он сумел продержаться в когорте сильных мира сего до наших дней. Человек общался с Рузвельтом, де Голлем, Черчиллем.

Владимир понимал, что жена в чем-то права. Одно дело чистая политика, которой Лымако занимался всю жизнь, и, конечно, совсем другое — хозяйственные проблемы такого крупного региона, как родная область. И действительно, вряд ли Лымако скажет что-то новое для депутатов и вообще жителей области.

Не желая тратить время на бесполезные споры с женой, Филиппов махнул рукой и, переодевшись в спортивный костюм, направился на кухню, где неторопливо выпил чашку горячего чая с вафлями, а потом без особой охоты прошел в зал и по традиции улегся на диван, чтобы посмотреть программу «Время».

Вскоре, вымотанный всеми выпавшими ему сегодня нелегкими переживаниями, Владимир сладко уснул, тихо похрапывая. И уже не слышал, как жена осторожно укрыла его одеялом.

…Заняв большой зал облисполкома, «бригада» по подготовке доклада на предстоящую сессию облсовета, по традиции возглавляемая заместителем председателя облисполкома Бедовым, который теперь уже и сам активно включился в работу, к концу недели закончила его второй вариант.

Посмотрев на Владимира, Бедов усталым, немного севшим голосом наказал:

— Ты, Филиппов (он любил называть его по фамилии), пробегись еще разок по литературной части и отдавай в перепечатку. А к концу дня, когда вы все вычитаете, исправите ошибки и опечатки, один экземпляр принесешь мне.

— Хорошо, Федор Александрович, я сейчас переберусь в свой кабинет, закроюсь, чтобы никто не мешал, и займусь этим, — пообещал Владимир.

Перед окончанием рабочего дня, вычитав вместе с членами «бригады» новый вариант доклада, Филиппов отпустил всех, а сам, прихватив второй экземпляр его, исправленный и проверенный, отправился к Бедову, по пути не без удовольствия подумывая, что было бы неплохо, если бы тот, как не раз уже бывало, предложил сброситься. Повод — лучше не придумаешь. Да и после решения вопроса с повесткой в суд желание расслабиться еще не прошло.

Перелистав страницы, Бедов остался доволен и, откинувшись на спинку кресла, задумчиво проговорил:

— Ну что ж, по объему доклад в пределах нормы — тридцать восемь страниц. Если потребуется, пожалуйста, можем увеличить. Но можем и сократить. Сегодня, Филиппов, мы можем все. За исключением одного: сегодня не могу сбрасываться.

— Что так? Грех нарушать добрую традицию! — с сожалением заметил на это Владимир.

— Согласен, но не могу: крепко напомнил о себе желудок. Две таблетки уже выпил. Ладно, не расстраивайся — я и сам думал посидеть и жалею, что не получается, — вздохнул Бедов. — Однако возможность наверстать имеется, и вполне реальная. Поскольку шеф в составе делегации депутатов Верховного Совета вылетает в Бразилию, времени для дружеской беседы у нас будет предостаточно. С этой поездкой нашему шефу, конечно, повезло. Думаю, это связано с тем, что Лымако едет к нам на сессию. В благодарность требуется обеспечить его хорошим материалом для выступления, чтобы человек выглядел достойно. Когда наш возвращается? — Бедов со свойственной ему неторопливостью вышел из-за стола.

— Говорят, завтра.

— А через три дня уже отлет делегации в Бразилию. И пока шеф находится там, мы и закруглим работу с докладом. Конечно, вариант будет еще не окончательный, но близкий к этому, — рассуждал Бедов. — А потом проведем сессию, и шеф отправится в отпуск. Ты тоже идешь вместе с ним?

— Нет, я после его возвращения. Это в первые годы у нас был такой вариант. Но потом я подумал: а почему бы нам не отдохнуть друг от друга почти два месяца? Спросил разрешения у шефа, ссылаясь на то, что путевка у меня будет именно к моменту его выхода на работу. Иван Васильевич не возражал. Сказал, что могу брать отпуск в любое время, если не идет подготовка доклада к сессии.

— Что ж, правильно делаешь. Ну ладно, Филиппов, давай отложим нашу беседу до лучших времен.

И они распрощались.

Проводов председателя облисполкома в Бразилию, даже самых скромных по сравнению с теми, что происходили ранее, в этот раз не было. Объем самой разнообразной работы, и в первую очередь над подготовкой доклада на сессию, не позволял никаких послаблений. К тому же отлет делегации предстоял из столицы, куда Славянову нужно было прибыть загодя.

С отъездом председателя напряженности в работе Филиппова не поубавилось — в составе «бригады» он усиленно продолжал заниматься подготовкой доклада. Однако Владимир все же сумел выкроить время, чтобы напомнить Алене о себе, пока машинистки перепечатывали очередные страницы готового текста. Она в период его жизненных потрясений звонила ему неоднократно, пытаясь выяснить, что с ним случилось, почему он как-то сразу исчез из ее жизни? Однако Филиппов в тот момент ничего объяснять ей не стал, сказав только, что в его жизни наступили очень трудные времена и ему пока не до встреч.

И вот теперь он, волнуясь, набрал ее номер. К сожалению, попытка оказалась неудачной: трубку сняла начальница Алены, и Владимир сразу нажал на рычаг. Он знал, что, если Алена на месте, она поймет, кто звонил, и при первой же возможности постарается позвонить ему сама.

Немного подождав, он набрал по «вертушке» номер секретаря облисполкома. Мелешин пригласил его зайти.

В кабинете Анатолий Петрович находился один — стоял у карты области, устремив взгляд на северные районы. А увидев вошедшего Филиппова, сразу пояснил причину своего внимания к северу области.

— Трав здесь, как правило, всегда с избытком и вполне хватит для обеспечения хозяйств многих районов, если сено заготовлять, как это планируется в колхозе «Идея Ильича», у Чагина, — рассуждал Мелешин. — Я побывал у него и узнал, что в его хозяйстве усиленно занимаются реализацией идеи Воробьева. Посмотрев на месте, что и как делается, и поговорив с председателем, я меньше стал сомневаться в реальности задуманного. И в самом деле, не исключено, что мы, Славянов и я, можем ошибаться, не признавая возможности практического воплощения идеи изобретателя. Ведь Москва подтвердила его право на изобретение. В принципе, дело-то стоящее! И все может проясниться, как ты говорил, после проведения опытов в лаборатории строительного института. А вдруг они подтвердят жизненность этой, прямо скажу, заманчивой идеи? Попробуй-ка связаться с Воробьевым. Пусть ты теперь не соавтор, но мыслишь правильно — дела области превыше всего. Потом скажешь мне, а главное, Чагину.

— Я тоже об этом думал, — начал Филиппов. — И даже позвонил домой Воробьеву, но жена ответила, что он в лаборатории. У меня как раз небольшое окно, сейчас же все и выясню.

Еще подходя к своему кабинету, Владимир услышал долгие несмолкающие гудки городского телефона. «Интересно, кто так настойчиво пробивается ко мне?» Он быстро снял трубку, назвался и сразу узнал взволнованный голос Алены.

Смешным ультимативным тоном она заявила, почти продекламировала:

— Сегодня я дома буду одна. Мои уехали в гости в район. После работы жду. Если не появишься, меня больше не увидишь. Ясно?

Услышав желаемый ответ, Алена положила трубку.

«А как же дома? — задумался Филиппов. — Ну, скажу Катерине, что сегодня нужно подольше поработать в зале заседаний. Про приезд Лымако я ей уже говорил. Другого нечего и придумывать. После встречи с Аленой поддам покрепче, и повод для этого вполне подходящий: закончили очередной вариант доклада. А вдруг Катерина позвонит и спросит у постового? Сегодня дежурит наш с Аленой «крестник». Может, предупредить его, чтобы никаких сведений о помощнике председателя облисполкома никому не давал? Нет, пожалуй, не стоит этого делать: опять за услугу чего-нибудь потребует… Поеду к Алене сразу после работы».

Спланировав предстоящую с ней встречу, Владимир открыл «Папку для сена», отыскал номер телефона лаборатории и снял трубку.

Услышав, кто звонит, к телефону подозвали заведующего лабораторией.

— Ничего хорошего, Владимир Алексеевич, сказать не могу. Возможность реализации «гениальной» идеи Воробьева, к сожалению, не подтвердилась. Когда мы это поняли, автор долго сидел молча, потом, расстроенный, со слезами на глазах, тяжело поднялся и покинул стены института, не сказав никому ни доброго, ни плохого слова. Он ушел в таком трансе, что мы встревожились, как бы с ним чего не случилось, и через некоторое время позвонили ему домой. Жена сообщила, что у него поднялось давление и ей пришлось вызвать «скорую». Теперь он в больнице, и за его состояние мы уже не опасаемся. Еще раз скажу: если честно, сожалеем, что его идея не получила подтверждения.

Поблагодарив заведующего лабораторией за подробное сообщение, Филиппов, не теряя времени, попросил телефонистку правительственной связи соединить его с председателем колхоза «Идея Ильича» Чагиным. Как и всегда, Зоя долго ждать не заставила.

— Владимир Алексеевич, на линии Чагин, — сообщила она.

Филиппов поздоровался с председателем, поведав печальную новость, извинился, что все так получилось.

— Дорогой друг, не расстраивайся! В жизни и более страшное случается. Спасибо, что оперативно известил, — постарался успокоить его Чагин. — Ты же знаешь, мы в накладе не окажемся. Все будет работать, только по нашей технологии, а не по воробьевской. В новое здание электротельфером станем завозить тюки сена, приготовленные прежним, традиционным способом. Вот, в принципе, и вся недолга. Когда будешь в районе — заезжай в гости. Кстати, хочу с одним письмецом попасть к твоему шефу на минутку. Как он, примет меня?

— В этом можно не сомневаться, но позже, когда вернется из Бразилии.

— Чего там наши позабыли?

— Иван Васильевич в составе делегации депутатов Верховного Совета Союза уехал налаживать контакты со странами капитала, перенимать их опыт работы.

— Уровень высокий. А кто еще входит в делегацию?

— Кроме нашего шефа еще академик, строитель, председатель колхоза и доярка. А возглавляет делегацию первый секретарь ЦК КП Белоруссии Миронов.

— Солидные люди! Ну что ж, когда вернется, спроси насчет меня. И звякни, если не затруднительно. Спасибо за информацию. Заезжай в гости, буду искренне рад. До увиду!

Немного посидев в раздумье об итогах лабораторных опытов, Филиппов взял «Папку для сена», связал беленькие тесемочки потуже и, сунув ее в нижний ящик стола, отправился делиться горестными новостями с секретарем облисполкома.

Мелешин, быстро взглянув на вошедшего в кабинет Владимира, привычно пошутил:

— Что-то не вижу молодецкой улыбки на лице. В глазах нет блеска. И весь ты какой-то инертный и грустный. Опять, что ли, нелады?

— Именно так. Опыты прекращены — гениальная теоретически идея Воробьева практикой не подтвердилась. Если честно — мне очень жаль, — откровенно признался Филиппов.

— Мне тоже, — ответил Мелешин. — Проблема заготовки сена так и останется проблемой. И, видимо, надолго. А возможно, кто-то и придумает стоящий новый метод?

— Дай бог, чтобы такое произошло побыстрее… Кстати, Анатолий Петрович, а от кого ты получил письмо из комитета с жалобой на меня? — неожиданно сменив ракурс все той же наболевшей темы, спросил Филиппов, решив воспользоваться случаем и выяснить наконец-то мучивший его вопрос.

— От твоего коллеги.

— Неужели от Липатова?

— Да. Это он принес мне папку от председателя. Эту почту просматривал и расписывал, кому и что, именно Петр. Я не задумывался над этим вопросом раньше, но… Даже сам факт передачи мне письма свидетельствует о многом. Удивляюсь, как мог Липатов не поставить тебя в известность? — рассуждал Мелешин.

— Да уж!‥

— Это называется — удар в спину.

— Что же поделаешь, если у человека такой характер, хотя ничего плохого я ему не делал.

— Как же он будет смотреть тебе в глаза?

— Стыд не дым, глаза не ест, — ответил Филиппов, сокрушенно думая о том, что коллега хотел, видимо, сделать ему очень больно. Возможно, рассчитывал, что Владимира освободят от должности? Если бы такое случилось — Липатов, очевидно, был бы очень рад…

— Верткий, юркий и наглый. Да и это еще не беда. Самое страшное — непорядочный! Вот уж не думал, что Петр такой, — рассуждал Мелешин. — А с ним тебе придется еще работать и работать. Не завидую тебе, Владимир.

— Ничего. Выдержим. Не буду обращать внимания на случай с письмом, как будто ничего и не произошло. Виду не покажу, что знаю про эту подлость. Главное тут не в Петре, а в председателе. Мне с ним работать-то надо. А он показал себя по отношению ко мне с наилучшей стороны. И хрен с ним, с этим Липатовым. Только неприятно, что у меня такой коллега за спиной, и не только жарко дышит — в любую минуту готов вставить палку в колесо. Хорошо, что Иван Васильевич все понимает.

— Правильно, для тебя главное — Иван Васильевич. А он даже выговор тебе не стал объявлять за самовольство. И стиль его ты хорошо знаешь, все выступления помогаешь подготовить на высшем уровне. И продолжай в том же духе! — поддержал Владимира Мелешин.

— Спасибо, Анатолий Петрович, на добром слове и вообще за все хорошее, что ты сделал для меня в этот злосчастный период моей жизни. Кстати, ты обещал, что при удобном случае мы это дело обмоем. Лучшего момента быть не может: шеф в Бразилии, а мы закончили доклад, — настаивал Филиппов. — Слово свое надо держать. Как ты смотришь, чтобы сегодня вечерком?

— Не возражаю. Но особо долго давай задерживаться не будем.

— Договорились! — обрадовался таким словам Филиппов. Долго рассиживаться ему и самому не было никакой надобности: предстояло еще заехать к Алене. — У меня или в твоем кабинете? — по-деловому поинтересовался он.

— В моем, и только мы. Особо не затягивай. Как схлынет основной поток сотрудников аппарата — сразу и заходи, — добавил Мелешин. — А я закрою дверь из приемной, чтоб уборщица не нагрянула.

Выйдя от Мелешина, Владимир прихватил в машбюро отпечатанные страницы очередного раздела подготовленного доклада, потом тщательно вычитал их вместе с «бригадой» и всех отпустил. Сам же сходил в буфет, купил всего, что необходимо для застолья, чтобы угостить как следует хорошего человека, затем позвонил Катерине и предупредил, что задержится: вначале нужно вычитать законченный вариант доклада, а потом встретиться с Мелешиным и обмыть с ним как следует все хорошее, что он сделал для Филиппова в последнее время. Как и ожидал, возражений со стороны супруги не последовало.

…В дружеских застольях с Мелешиным Филиппов принимал участие неоднократно и знал, что Анатолий Петрович особо лишнего никогда себе не позволял. Так было и на этот раз: выпив около половины бутылки «Посольской» и плотно закусив, они начали собираться по домам. А чтобы в кабинете не осталось никаких улик, Владимир остатки трапезы опять сложил в свой портфель, зная к тому же, что вскоре все это пригодится.

— Еще раз большое тебе спасибо, Анатолий Петрович, и дай бог доброго здоровья и сил!

Филиппов крепко пожал руку секретаря облисполкома, довольный, что вся эта эпопея — его сотрудничество с изобретателем, переписка с Комитетом по делам изобретений и открытий, переживания из-за повестки в суд — теперь осталась позади, стала историей. Искренне же он продолжал сожалеть лишь о том, что и в новом году сено заготавливать будут по-прежнему дедовским способом… И еще он сделал для себя немаловажный вывод: надо устанавливать как можно больше личных и тесных связей со всеми руководителями высшего уровня, с которыми приходится иметь дело по роду основной деятельности…

Отказавшись от предложения Мелешина доехать до дома на дежурной машине, которую тот вызвал, Филиппов быстренько забежал в свой кабинет и, позвонив Алене, сказал, что едет к ней. Потом вышел на центральную площадь и взял такси.

Вскоре он был возле дома старой, сталинской постройки. Нырнув в арку двора, Владимир быстро поднялся на третий этаж и едва успел нажать на кнопку звонка, как дверь открылась: Алена, ожидая его, давно уже стояла в прихожей, посматривая время от времени в глазок.

Она была в коротеньком ситцевом халатике, небрежно перетянутом пояском и наполовину распахнутом. Наверняка это было сделано с умыслом, чтобы показать большие тугие груди, которые всегда вызывали у Владимира жгучее волнение и возбуждали его при одном прикосновении к ним.

Едва дождавшись, пока Алена закроет все задвижки и замки, он прижал ее к себе и горячо поцеловал: молодое гладкое тело все напряглось и манило к себе; однако, отпрянув от него, она решительно скомандовала:

— Пошли в мою комнату!

— Дай мне хоть душ принять! А может, для начала выпьем по рюмочке?

— Никаких рюмочек! Все потом. И не спорь со мной — кто здесь хозяин?

Владимир давно не видел ее такой истосковавшейся по мужской ласке — она задрожала от одних прикосновений к ней… И когда обмякла, успокоилась, призналась, ласково и нежно гладя его грудь, что чуть не умерла в ожидании этой встречи.

— Что случилось, Владимир Алексеевич? Может, скажешь мне? — пытливо глядя ему в глаза, спросила Алена.

— Пришлось пережить такое, что не дай бог каждому! Но теперь все позади, и я предлагаю все-таки принять душ и выпить за это.

Алена неохотно поднялась вслед за Владимиром. В ванной комнате она быстро отрегулировала нужной температуры воду, ополоснулась сама, а потом принялась за него и, с особой нежной старательностью помогая ему принимать душ, ласкала и гладила все его тело, целовала его стоя на коленях, как в первую ночь у него на даче, и вскоре добилась своего… Чтобы не идти в спальную комнату, Алена предложила устроиться прямо на стареньком диванчике, стоявшем в прихожей. И уже завершая новую игру, оба неожиданно оказались на полу — у диванчика сломалась ножка…

Приняли еще раз душ, наконец-то сели за стол, сразу выпили за встречу, закусили, потом заговорили о предстоящем совместном отпуске — и тут, случайно взглянув на часы, Филиппов понял, что, как ни жаль, наступает пора собираться домой, иначе скандала не избежать.

Не выдавая своих тайных мыслей, он продолжал разговор, то и дело подливая понемногу в рюмку Алене и наливая полную себе. Но вот и водка в бутылке закончилась.

— Мне пора! Завтра надо быть со свежей головой — приступаем к шлифовке доклада для Славянова.

— Может, останешься? — робко предложила Алена, хотя знала, что ответа, какого хотелось бы ей, она не услышит.

— Не могу! Ты же понимаешь — работа для меня, особенно после всех этих передряг, вопрос номер один. Тем более перед такой важной сессией. Поэтому мне надо быть в зале заседаний не только вовремя, но и здоровым, — терпеливо объяснил Филиппов.

Однако Алена, как и всегда при расставании, не хотела ни соглашаться, ни даже слушать его. Упав на сломанный диванчик, она начала плакать, сначала тихо, как бы про себя, потом всхлипывая все громче и громче, и горько было видеть, как распухает и делается некрасивым ее еще недавно такое радостное лицо.

Уже полностью собравшись, Владимир попросил, чтобы она заперлась, но Алена и не подумала встать, а продолжала все недвижно лежать и плакать.

Сколько раз ему приходилось наблюдать эту сцену, и всегда она действовала на него удручающе. И всякий раз он зарекался впредь приезжать к Алене домой, но проходило время, тягостное ощущение забывалось… И вот опять тот же финал…

Зная, что, пока он в прихожей, Алена так и будет лежать и плакать, Владимир открыл дверь и вышел.

Внизу он еще немного постоял, ожидая услышать щелчок запираемой двери, не дождался и уже хотел было уходить, когда, взглянув наверх, неожиданно увидел, что Алена, раздетая, вышла на площадку и, свесив через перила свои пышные груди, смотрела вниз…

Домой Владимир приехал поздновато и в хорошем поддатии. Это он сделал специально: Катерина не переносила водочного перегара и всегда в таких случаях уходила в спальню и тут же запиралась на ключ.

А Филиппов еще раз принял душ, выпил два стакана чая с медом, потом стакан кефира и лег спать в большой комнате, не забыв завести будильник и поставить его на ковер рядом с диваном…

Оставшиеся дни до возвращения председателя облисполкома из Бразилии прошли у Филиппова в кропотливой работе над докладом и в напряженном ожидании сообщений из областной больницы имени Семашко, куда он смог поместить своего хорошего знакомого, писателя Виктора Сатова.

Однажды, позвонив Филиппову в конце рабочего дня, Виктор сказал, что у него есть два вопроса: один обычный, другой — сложный и неотложный, а посему нельзя ли ему подойти? И когда Филиппов предложил поберечь ноги и все порешать по телефону, как уже много раз они и делали до этого, Виктор категорически отказался и настоял на своем — надо встретиться.

«Значит, — подумал Филиппов, — у него действительно что-то очень серьезное. Обычно он сговорчив…»

Когда Сатов вошел в кабинет, Владимир сразу заметил на его лице нескрываемую озабоченность.

— Что случилось?

— Поэту Фонареву надо два билета на самолет до Симферополя. С женой едут к родным в гости.

— Ну что ж, поможем.

Филиппов позвонил в кассу обкома, а затем, поскольку оказалось, что брони уже нет, обратился к последней палочке-выручалочке — командиру авиаотряда Быкову, который в просьбе не отказал и выделил из своего резерва два билета. Решив обычный вопрос, Владимир перешел ко второму, по словам приятеля, более сложному:

— Кому требуется неотложная помощь?

— Мне самому. Надо срочно в больницу.

— Что у тебя такое?

— Геморрой, — слегка запнувшись, признался Сатов и от смущения даже густо покраснел.

— Так серьезно?

— Да, уже кровоточит. Сильно.

— А почему же ты до сих пор помалкивал?

— Понимаешь, как-то неудобно было, если честно, стеснялся.

— У тебя такое положение опасное, а ты, как малый ребенок, стесняешься, — озабоченно произнес Филиппов и тут же по «вертушке» набрал номер главного врача областной больницы имени Семашко.

Колунов оказался на месте. Владимир объяснил ему, что к чему, и услышал, как всегда, знакомый ответ: «Пусть приходит твой писатель завтра к восьми утра. Я приму его сам».

Объяснив Виктору, как пройти к главврачу областной больницы, и дав ему два номера его телефона, Филиппов, чтобы приободрить приятеля, рассказал ему про свою Катерину, которая успешно перенесла такую же операцию, — правда, он умышленно умолчал при этом, что у нее не было кровотечения.

— Операция непростая, — рассказывал Владимир, — но, слава богу, все закончилось благополучно. Будем надеяться, что и у тебя все пройдет также успешно. Кстати, она лежала в этой же больнице.

Затем, поговорив о делах в писательской организации, о Маштакове, они расстались.

На другой же день, сдав в машбюро очередной раздел выступления Славянова, Владимир позвонил Колунову, чтобы узнать о судьбе Сатова. Оказалось, что он госпитализирован. У него будут взяты все анализы, и лишь на основе их картина его состояния определится полностью.

— Одно можно сказать безошибочно, — заметил главный врач, — твой писатель слишком долго раздумывал, ему уже давно надо было идти в больницу…

— Пусть его профессор Петров посмотрит, — попросил Филиппов.

— Хорошо. А когда мы сделаем это, примем все возможные для лечения меры. Звони.

И Филиппов через день снова позвонил Колунову. И на этот раз услышал от него ужасную новость:

— Сатов в реанимации. Занимаясь самолечением, он запустил свою болезнь. Теперь у него перитонит. Проще сказать, началось заражение крови, — пояснил Колунов. — Чтобы спасти его, пытаемся сделать все, что в наших силах. После осмотра его профессором провели еще и консилиум. Увы, шансов у больного практически не осталось. Таково заключение консилиума. А причина этого — боязнь взрослого человека сказать, чем он болен… Теперь осталось только ждать.

Закончив разговор с главным врачом, Владимир тотчас позвонил в Союз писателей секретарю Шапурину и поведал ему об услышанном.

Через несколько дней Сатов скончался.

После его похорон Филиппова еще долго мучило тяжелое чувство, что, несмотря на все усилия, ему не удалось помочь спасти человека…

Работы было столько, что дни, оставшиеся до возвращения Славянова из-за границы, у Владимира пролетели незаметно: «бригада», возглавляемая Бедовым, завершила работу над новым вариантом доклада и была готова к коллективной читке, время которой должен будет назначить по прибытии сам председатель.