Комполка

Глава 19

Глава 19

В чертово кафе Лекса отправился без особого настроения. Какое, хромой кобылы, кафе, если Родина в опасности, а предложение об организации в гражданской системе общего образования специализированных начальных артиллерийских, морских и авиационных школ еще не дописано даже наполовину.

Опять же, прямо перед тем, как Лекса свалил сегодня со службы, произошло два интересных, но малоприятных события.

Для начала его вызвали в секретную часть, где взяли подписку о неразглашении. Все честь по чести и по форме. Я, такой-то, такой-то, обязуюсь не разглашать все известные мне сведения по такому-то уголовному делу и таким-то обстоятельствам, а в случае вольного или невольного разглашения, мигом наступит ответственность по статье такой-то, где санкция вплоть до высшей меры социальной защиты.

А дальше, почти сразу же, Лексу уведомили, что, собственно, настала пора возвращаться в Китай, в течение трех дней будет принято официальное решение о возобновлении его командировки, а самому Алексей Алексеевичу пора уже собирать чемоданы.

Лекса расшифровал смысл этих событий очень быстро и просто. Подписка — дабы борзый комполка не чувствовал себе слишком независимо и вольготно, а Китай — с глаз подальше, чтобы не дай бог не удумал совать нос куда не следует. Все элементарно.

Кобылий хрен, с ней, с той подпиской, а вот в Китайщину Лексе возвращаться категорически не хотелось.

В общем, настроение окончательно скатилось в минусовые значения. Тем более, для похода в культурное заведение по настоятельной рекомендации Гульльвовны пришлось напялить пошитый еще до командировки костюм из серого шевиота в черную полоску. И шелковый галстук и даже, чтоб ее, фетровую шляпу-федору. Как оказалось, шляпу, галстук, пальто в пол, рубашку и гражданские полуботинки Гуля приобрела сама, без участия и ведома Лексы в рамках своих убеждений о внешнем виде любимого мужа.

Алексей сопротивлялся до последнего, но все-таки сдался. Как тут не сдашься?

По итогу любимая жена пришла в бурный восторг, по ее словам Лешка стал похож на какого-то знаменитого актера или вообще, принца Уэльского. Лекса имел ввиду всех актеров и принцев вместе взятых, а чувствовал себя, словно принимал военный парад на Красной площади в римской тунике и венке, верхом на осле.

Но деваться было уже не куда.

А вот в кафе…

Лекса ожидал увидеть какой-то шалман с зассаными углами, замасленными газетами на столах и ордами патлатых и бухих творческих личностей в валенках, тельняшках и треухах, но расположенное на Тверской улице поэтическое кафе «Домино», почему-то прозванное в творческой среде «Сопатка», неожиданно оказалось устроено даже не без претензии на роскошь.

Однотипная, неплохая, даже изящная мебель, более-менее чистые ковры на полу, приятная глазу обивка стен, опять же роскошные люстры и вполне ресторанная посуда. Правда, на одной из люстр зачем-то висели чьи-то драные штаны, а на стенах куски обоев со стихами, но общего антуража это почти не портило.

Зал оказался набит битком, публика, довольно неожиданно, выглядела прилично, за исключением некоторого количества откровенно маргинальных личностей и нескольких матросиков, непонятно каким образом затесавшихся в посетители. Впрочем, поэтическая часть публики все же выделялась на фоне остальных особой вальяжностью.

Меню, тоже оказалось на высоте. То и дело слышался почтительный речитатив официантов.

— За второй столик две ершовые ухи с расстегаями…

— Есть три филе соте с шампиньонами…

— Шарлот глясе с фисташковым мороженным…

— Борщок с дьяблями…

В общем, поэтическая среда роскошествовала, правда непонятно на какие средства. Алексей и сам не собирался скопидомствовать, благо с деньгами в семье стало гораздо лучше, а в ресторацию они с Гулей пошли вообще в первый раз за всю историю знакомства.

Лешке в кафе могло бы даже понравиться, если бы не витавшие под потолком клубы сигаретного дыма. Публика смолила напропалую.

Но на дым Лекса сразу перестал обращать внимание, потому что…

— Мой ненаглядный чертушечка, уси-пуси, люблю, люблю, люблю… — пропищала детским голоском востроносенькая щуплая девчонка с лукавой мордашкой, ласково погладила по руке Семку Ненашева и положила голову ему на плечо.

Прозвучало все это настолько смешно, но при этом, так по-доброму и искренне, что все за столом весело рассмеялись.

Семка расплылся в глуповатой улыбке и с обожанием посмотрел на девушку. Его физиономия просто лучилась счастьем.

Разодетая в черное в стиле вамп молодая дама рядом с ними, поджала накрашенные кроваво-красной помадой губки, наморщила свой немалый носик и слегка хрипловатым, умудренным голосом веско изрекла:

— Дети мои, помните: все приятное в наше время либо вредно, либо аморально, либо ведет к ожирению!

Все опять радостно заржали.

— Хватит ржать, аки лошади строевые, прости господи… — томно заявила третья девушка и грациозно махнула длиннющим мундштуком с тоненькой сигареткой. — Эй, человек, еще шампанского! У меня сегодня настоятельное желание надраться…

Эта выглядела надменно и величественно, словно дама из высшего света, на симпатичном личике она старательно строила презрительное и циничное выражение, но в глазах просто плясали чертенята.

А Лекса…

Он, вообще, чувствовал себя, словно попал в сказку.

И не мудрено.

Рядом с ним сидели его любимые актрисы.

Рина Зеленая!

Фаина Раневская!!

И Татьяна Пельтцер!!!

Вот только все они сейчас были неимоверно молоденькие, но все такие же неимоверно харизматичные и очень узнаваемые. Лекса смотрел на них и видел своих, еще с детства любимых персонажей. Мудрую черепаху Тортиллу из «Приключения Буратино», обаятельную миссис Хадсон из «Шерлока Холмса», Федосью Ивановну из «Формулы любви», миссис Попитс из «Трое в лодке не считая собаки», Мачеху из «Золушки» и феерически характерную Лялю из «Подкидыша»…

За время своего попадания Алексей уже насмотрелся на очень большое количество исторических личностей, но вот эта встреча почему-то тронула его больше всего.

Правда, Зеленой, Раневской и Пельтцер количество знаменитостей не огранивалось. Рядом за столиком в одиночестве скучал кудрявый парень, на смазливой, хмельной роже которого отражалась прямо вселенская печаль и адские терзания. А чуть поодаль, тоже один, восседал здоровенный и брутальный мужик с угрюмой физиономией. Сергей Есенин и Владимир Маяковский, соответственно. Оба персонажа неспешно потягивали пивко, изредка не очень приветливо косились друг на друга, а на остальную публику почти не реагировали.

Но Лексу оба поэтических гения не впечатлили и на половину так, как увлекли Рина, Татьяна и Фаина. Тут сказались личные предпочтения, поэзию он не любил и не понимал, а советские фильмы просто обожал.

К слову, Гуля чувствовала себя в компании актрис совершенно своей, очень свободно и непринужденно, да и они сами приняли ее, как закадычную подружку. Они все вместе дружно язвили по поводу других представительниц женского пола в зале, обсуждали мужчин, хохотали, и вообще, весело проводили время. И главное, Гуле все это явно нравилось. Лекса сразу же поклялся терпеть до последнего, чтобы жена оторвалась всласть.

И попутно исподтишка любовался своей ненаглядной. В своем скромном бархатном платье-баллоне с муаровыми вставками и прической боб с коротенькой челкой она выглядела неимоверно загадочно элегантной и экзотически красивой.

Семка тоже не терялся, напропалую балагурил, рассказывал сомнительные, пошловатые байки, но, они, на удивление дамам заходили, вызывая вспышки хохота. Впрочем, скорее всего, не из-за художественной ценности баек, а из-за опустевшей уже пятой литровой бутылки крымского брюта.

Неожиданно сквозь гул в зале пробился оглушительный заунывный хрип:

— Язык поганый, агарянский, индо-какой-там-прагерманский…

Лекса с перепуга вздрогнул, помянул кобылу и уставился на сцену, с которой вещал какой-то тип крайне подозрительной наружности.

— Китайской грамоте подобный, всеевразийски несъедобный; теперь еще американский,

всё — соловьиный, басурманский… — продолжил завывать поэт, совершая хаотические экспрессивные пассы руками и перебирая хилыми ножками

— В армию бы тебя, убогий, — едва слышно сочувственно выдохнул Лешка. — Там у тебя живо просветление в мозгу наступит…

Подобную публику он считал блаженными, но, в целом, особо не порицал. Каждый с ума сходит по-разному, хотя, в армии, все-таки, быстро бы сделали человека из любого поэта.

Но стихи неожиданно вызвали в зале бурный эффект, публика одобрительно заревела, даже Есенин с Маяковским вяло несколько раз хлопнули в ладони.

— Извини, дорогая, но я прямо таки любуюсь твоим мужчиной… — неожиданно томно проворковала Раневская, пристально рассматривая Алексея. — Какой типаж! Какая стойкость! Смотрите, девочки, ему до усрачки здесь не нравится, но сидит, даже глазом не поведет!

Лекса слегка смутился.

— Офицер?.. — с придыханием поинтересовалась Фаина, плавно раскачивая бокалом вина в руке. — Пардон, командир? Выправка, выправка, мои милые, у меня глаз наметанный. Такой молоденький, а уже капитан? Эээ… — она картинно исполнила смущение. — Как там сейчас по-новому? Увы, не разбираюсь. Я бы тебе, мой дорогой, полковника влепила бы только за внешний антураж. Обожаю военных!

Фаина явно играла, но так талантливо, натурально и смешно, что все опять расхохотались.

— Экая ты дурища, Фаина… — прыснула Татьяна Пельтцер. — Не узнала? Это же Алексей Турчин, он и есть уже полковник, герой, кавалер и все такое…

— А ты откуда знаешь? — Фаина испуганно вытаращила на подругу глаза.

— Газеты надо читать, милочка! — наставительно заявила Татьяна. — Я всех героев на карандаш беру, а вдруг доведется познакомиться! — она изобразила на личике обольстительное выражение и решительно отмахнула рукой. — Вот тут я и не оплошаю!

От хохота даже зазвенели бокалы на столе.

— И у меня военный! И у меня! — опять запищала детским голосом Рина. — Никому не отдам моего чертушечку! Знаете, знаете? Он у меня кран сам исправил и половицу прибил! И на руках носит! Вот так возьмет и носит по квартире!

— Да ну? — искренне ахнула Фаина. — Не интилихент, значит! Надо брать!!! А ты, Гулька, где своего полковника отхватила?

— На водопое подкараулила… — лукаво пискнула Гуля. — Смотрю, мальчишечка такой, худенький, беззащитный, портки скинул и плескается. Тут я и накинулась! Рр-р… — она ласково и призывно рыкнула. — Да, мой родной? А он и не сопротивлялся почти…

У Лексы немедленно забухало сердце. Жену он любил просто беззаветно.

— Вот! — согласно закивала Раневская. — Их надо брать из засады! Неожиданно и молниеносно!

— И когда они без портков! — захохотали Рина и Татьяна. — Так сподручней!

Смех заглушил приветственный рев. Лекса глянул на вход и слегка обалдел. В зале появился…

Сам нарком просвещения, товарищ Луначарский. Его явление оказалось для Лешки уж вовсе неожиданным. Мало того, судя по поведению публики, Анатолий Васильевич был завсегдатаем «Сопатки» и пользовался большой популярностью у местной публики. В подтверждение, нарком прошелся по залу, поручкался со многими, в том числе с Есениным и Маяковским, после чего уединился за столиком в углу, где сразу же почтительно застыл официант.

Алексей слегка смутился, с Луначарским он был знаком шапочно, но шанс на то, что тот его опознает все-таки оставался. А светиться среди творческой богемы Лексе не хотелось. Не то, чтобы он считал особым криминалом свое нахождение здесь, а просто слегка стеснялся. В самом деле, где армия и где богема? Некое решительное несоответствие намечается.

Однако, сомнения почти сразу развеялись, но тут неожиданно воспрял Есенин.

— Шагане ты моя, Шагане… — он вскочил, декламируя стихи хорошо поставленным голосом. — Я готов показать тебе поле, про волнистую рожь при луне…

Публика мгновенно затихла, а Лекса при этом сразу заметил, что гребаный поэт не сводит глаз с Гули.

Дальше больше, по знаку Есенина официант притащил к ней за стол целую батарею бутылок, а сам поэт приволок свой стул и нахально втиснулся между Гульнарой и Лексой.

— Вы обольстительно прекрасны, прелестная незнакомка… — уверенно грассировал Есенин. — В ваших глазах расцветают тайны восточной ночи, будоража мои чувства…

Гуля мазнула по нему равнодушным взглядом, а потом иронично глянула на мужа. В ее глазах прямо читалось: ну и что, ты так и будешь сидеть и смотреть, как твою жену обольщают всякие рифмоплеты?

Мало того, Рина, Татьяна и Фаина, тоже непонимающе и возмущенно уставились на Лексу.

Семка беззвучно шевеля губами, поинтересовался: дать этому ферту по сопатке?

Лекса качнул головой и негромко предложил Есенину.

— Свалил бы ты, чучелко…

Есенин недоуменно глянул на Алексея, картинно изобразил крайнее удивление на физиономии, после чего галантно поклонился дамам за столом.

— Подождите меня, милые дамы, я скоро…

Встал и уверенно потопал на выход.

Лешка слегка растерялся, вся ситуация прямо намекала, что ему следует отправиться вслед за поэтом для разбирательства по существу. Но колотить гениального представителя новокрестьянской поэзии и лирики ему очень не хотелось. Вообще никого не хотелось колотить.

— Только не ломай ему ничего, родной, — Гуля ободряюще улыбнулась.

Собственно, на этом все сомнения и испарились. В самом деле, какая разница, басмач, бандит или поэт? Тем более, жена одобряет.

Алексей встал и тоже вышел, но при этом твердо решил не усугублять. Ну, то есть, обойтись без средних и тяжелых телесных повреждений. И даже легких, по возможности.

Есенин встретил его в пустом фойе перед туалетами. Вход в кафе был закрыт на увесистую цепь, а пожилой швейцар в потертой ливрее мирно храпел на стульчике рядом.

— Муж, любовник? Жалко тебе… — поэт развязно толкнул Лексу в грудь раскрытой ладонью. — Пусть прикоснется к прекрасному, порадуется…

Лешка нешуточно охренел и машинально пробил Есенину в «фанеру». Несильно, чтобы только в чувство привести, но в ответ, тут же прилетела размашистая, но очень быстрая, вполне рабочая двойка.

Драться поэт явно умел.

Алексей едва успел прикрыться локтями, ну а потом, ничтоже сумняшеся, вылетел коленом Есенину в грудь, благо позиция позволяла.

Раздался глухой стук, поэт громко икнул, влепился спиной стену, сполз по ней на пол и застыл, со свистом втягивая в себя воздух широко раскрытым ртом.

В глазах у него застыло искреннее удивление.

— Ну что ты, в самом деле… — так же искренне огорчился Алексей. — Дыши, дыши…

Уже совсем собрался поднять гения с пола, как позади, совершенно неожиданно, раздался возмущенный рев.

— Чта-а, сука, брата-поэта лупить?!!

Лекса резко развернулся и увидел несущийся ему в голову по широкой дуге здоровенный кулачище.

Кулачище Маяковского. Как он оказался в фойе, так и осталось неизвестным.

Лешка от еще большего охренения среагировать не успел. К счастью, второй мастер рифмы слегка промахнулся, кулак скользнул сверху вскользь по волосам, Маяковский провалился, но не растерялся и тут же, рыча как медведь, вцепился в Лексу, пытаясь завалить его на пол.

— Ну, етить, в кобылью печенку… — Лешка еще больше огорчился, поддался слегка, потом швырнул поэта через бедро, а когда тот попытался встать, всадил и ему колено в грудь.

Через мгновение на полу рядышком застыли уже два гения, удивленно пялясь на Лексу.

— Будем продолжать? — Алексей присел перед ними. — Ась?

Маяковский и Есенин неохотно качнули головами.

— Тогда будем мириться! — обрадовался Лешка. — В самом деле, не чужие же?

— Поэт? — Маяковский недоверчиво повел бровью. — Почему не знаю? Чьих будешь? Имажинист? Футурист? Карамзинист?

Лекса едва не расхохотался, встал и с чувством продекламировал, отмахивая рукой.

— Тихо в лесу, только не спит барсук, яйца повесил, повесил на сук, вот и не спит барсук! Еще про лису могу…

Оба поэта дружно заржали.

— Пушкинист, значит, шельма!

Лекса помог им встать.

— Чего задрались? — уже мирно поинтересовался Маяковский, потирая грудь. — А больно бьешь, зараза…

— Да так, — спокойно объяснил Лешка. — Поспорили по поводу этих, как их там… имба и хорея, вот!

— Имба? — поэт иронично хмыкнул. — Ааа, из-за бабы, небось? — быстро догадался он. — Ну, этот может…

— Идите в жопу! — обиженно огрызнулся Есенин. — Я не хозяин моим чувствам. Ты это… Повинен, попутал немного…

— Допутаешься ты когда-нибудь… — фыркнул Маяковский.

— Сам хорош! — взвился Есенин.

— Чего, а по морде?

— Сам получишь…

— Тихо, тихо, — Лешка поспешил успокоить поэтов. — Идем, с меня шампанское.

— Мещанство, везде пошлое мещанство, — тяжело вздохнул Есенин. — Ну, идем, что ли…

— Я по пивку, — скромно заметил Маяковский. — Отхожу от вчерашнего, миль пардон.

— Не вопрос…

Неожиданно сквозь двери в фойе пробился яростный рев, гул и треск.

— Ну, нихрена себе! — в один голос с поэтами ахнул Лешка и ринулся обратно в зал.

А в зале…

Вот честно, такого Алексей себе не мог представить, даже в страшном сне.

Дрались все. Вернее, все, кроме Луначарского. Нарком так и сидел за своим столиком, через пенсне благосклонно и с интересом взирая на побоище.

Даже на сцене увлеченно тузили друг друга два непонятных персонажа, а их обоих, в свою очередь охаживал похожей на древко от знамени палкой, третий.

Семка жестко схлестнулся с матросами, Гуля с Татьяной и Риной в шесть рук без особого успеха колотили какую-то ревущую белугой жирную толстуху, превышающую их всех вместе по габаритам ровно в три раза. А Фаина, виртуозно матерясь, одной рукой отгоняла от подружек стулом других баб, а второй свирепо тягала за волосы крашенную пергидролью еще одну девицу.

Лекса переглянулся с Маяковским и Есениным.

И сразу понял, утром ему будет очень стыдно…