Кондитер Ивана Грозного 3

Глава 1

Случайность в истории человечества не раз и не два меняла расклады так, что никакому планированию не под силу. Влияют случайности и на сущности поменьше — например, на меня. И в прошлой жизни случайности подбрасывали проблем и возможностей (как повезет), и в этой ничего в этом смысле не изменилось.

Воспетые советской киноклассикой «царские палаты», положа руку на сердце, я бы с радостью обменял на хрущевочку о трех-четырех комнатах. Только «апартаментную» часть, разумеется — в Палатах квартирует немало обслуживающих Царя и его государство должностных лиц, которые в хрущевочку не влезут.

Иван Васильевич оказал мне величайшую милость, лично решив провести для меня экскурсию. В том числе — по моему будущему рабочему месту. Я справедлив — узкие, темноватые коридоры, крохотные окна, низенькие дверные проемы (даже мне наклоняться приходилось, чего уж про здоровенного во всех смыслах Государя говорить?) попросту не могли выглядеть иначе: чем больше помещение, тем сложнее его обогреть в нашем трижды неблагополучном климате. Тем не менее…

— Печи твои чудо как хороши, — хвалил меня Иван Васильевич. — Все в копоти было, гарь удушливая стояла, а теперь — гляди как светло да чисто стало!

Побелки на палаты не пожалели.

— И жару столько, что Государыня окошко запирать не велела, — продолжил он. — Сейчас с Астраханью разберемся, вернемся, и возьмусь за перестройку — с этакими печками и попросторнее палаты обогреть можно! Андрей Михайлович себе усадебку перестроил уж, зело лепо. Самым первым перестроил, — улыбка, сопровождавшая последнюю фразу, для меня была совершенно непонятна, да и адресована Иваном Васильевичем себе же самому — какой-то важный вывод сделал.

Андрей Михайлович — князь Курбский. Воевода, один из виднейших бояр на Руси. Входит в «Избранную раду» — узкий круг государевых людей, с которыми Иван Васильевич регулярно совещается. Де-юре такого органа не существует, но де-факто именно он помогает Царю править Русью.

— Здесь — мое сокровище паче злата казанского! Афенарий мой, храм натурной философии. Ключник тайн сих и старший зелейник — мастер Мирон, князь Острожский, — остановившись у двери, Иван Васильевич дождался, пока стоящий здесь дружинник ее откроет и повел меня внутрь. — Данила рассказывал, ты в алхимии подкован?

— Очень слабо подкован, Государь, — честно ответил я, осматриваясь. — Вот Иван мой, в Коломне рожденный, в Италии учился — он да, в алхимии разбирается.

Убери «ал», и получишь суть этого помещения — актуальная времени химическая лаборатория. У меня в поместье по-иному она обустроена была, с прицелом на безопасность работников — то есть с большими окнами, великолепной вентиляцией и спрятанными за стеклами (ух и дорого!) огнями светильников. Ну а здесь…

С потолка свисали пучки трав, они же висели на части стен, десятки полок хранили на себе подписанные в основном на латыни кувшинчики, чашки, горшочки и редкие стеклянные бутылочки. Очаг здесь на печку не заменили — Иван с немцем в свое время немало спорить пытались по поводу «силы огня живого» и печкам противились, но потом смогли принять реальность и признать, что «огнем усмиренным» температуру контролировать легче.

Густой, тяжелый воздух пах горьковатым дымом трав, имел в себе сладкую нотку меда и воска, кислый привкус уксуса и брожения. И что-то еще — тревожащее, металлическое, вызывающее у меня желание сбежать отсюда как можно быстрее. Я помню этот едва уловимый запах, и помню дневной длительности ругать, которая стояла за ним. Свинец и ртуть — одни из самых часто применяемых в классической алхимии материалов. Ох, что ж я раньше об этом не подумал⁈ Спасибо тебе, случайность — теперь у меня есть возможность сохранить Ивану Васильевичу, его домочадцам и ближникам немного драгоценного здоровья. Если они, конечно, послушают.

Центральный очаг стандартный для алхимических лабораторий. Несколько топок, над одной, на цепях, висит алхимический атанор, этакая печка для медленной варки, над другой — перегонный куб из мутного, закопченного стекла и меди. Рядом, на кованных треножниках, стояли горшки из толстой глины и медные тазики для выпаривания.

Этим высоконаучным и высокотехнологичным (никакой иронии — в эти времена таковым оно и является!) царством заведовал пяток бородатых, богато одетых, но испачканных всяким и частично опаленных бородами, волосами и одеждой мужиков глубоко за тридцать. Старший над ними одет побогаче, и возраст его близится к пятидесяти. При нашем появлении они побросали ступки, поварешки и ложки и поприветствовали Государя земными поклонами.

— Государь, я знаю — мужи сии мудры и опытны в алхимическом ремесле, но даже в лучших университетах Италии, Франции и других просвещенных стран не ведают о том, что свинец и ртуть — страшные для человека яды, — заявил я с чуть менее глубоким поклоном.

Алхимики меня не знали, но кого попало Царь бы к ним не привел, поэтому, справедливо убоявшись обвинений в умышленной потраве самых уважаемых людей страны, перепугались и бросились лицами в грязненький пол. Кроме старшего — у него в силу должности, опыта и уверенности в знаниях нервы оказались покрепче, и его глаза цвета темного янтаря смотрели на нас с Государем уважительно, внимательно, и без малейшей робости:

— Здравствуй, Государь, — поздоровался с начальником. — Светлейший гость из рода древних кесарей, — смог меня идентифицировать. — Добро пожаловать в нашу святыню Природы. В твоих глазах я вижу великий ум, присущий потомкам древнего могущественного рода, но твои слова о ядах… — он сделал паузу и укоризненно покачал головой. — Многие тысячи мудрейших мужей веками постигали тайны алхимии, и никто из них не счел ртуть и свинец ядами.

— Мастер Мирон учился у самых хитрых философов в латинских землях, — пугающе-мягко заметил Иван Васильевич, глядя мне в глаза.

Ничего, у меня есть козыри.

— Самые хитрые философы латинских земель и уважаемый мастер Мирон не смогли дать тебе Греческого огня, бумаги и прочего, Государь.

— Не смогли, — так же мягко подтвердил Царь, посмотрев в этот раз на алхимика.

Спины валяющихся на полу «лаборантов» задрожали, на виске Мирона дернулась жилка, но более ничем он не выказал своего волнения.

— Тайна Греческого огня открывается лишь потомкам кесарей, — быстренько нашел он удобное и логичное с точки зрения феодализма объяснение. — А тайна бумаги, да простит меня светлейший гость, открыта всем, кому предначертано связать с нею жизнь.

На «госте» алхимик сделал едва заметный акцент, как бы показав, что здесь — его хозяйство, а я — чужак. Закончив говорить о бумаге, Мирон решил направить размышления Государя куда ему надо, приблизившись к полке и сняв с нее кувшинчик. Открыв крушечку, он показал нам хранимую в кувшине ртуть:

— Ядом али лекарством станет то или иное определяется дозой и приготовлением, — вежливо, но с отчетливым самодовольством принялся читать лекцию. — Solvens et coagulans! — ввернул латынь для солидности. — Растворяющее и сгущающее! Ртуть — душа металлов, начало жидкое, летучее, мужское. В алхимическом браке с серой, началом горючим, женским, она рождает киноварь. А в искусных руках, через возгонку и очистку, она теряет грубую ядовитость, открывая свою целительную суть. То, что убивает в одном обличье, в другом — животворит. Разве вино, потребленное без меры, не яд? А в меру — не лекарство для духа и крови?

Он поставил кувшин на полку, сделал пару шагов и взял с другой кусок свинца:

— Доктрина подобия, — многозначительно начал вторую часть. — Saturnus, свинец, металл холодный, свойством впитывания обладающий. Он притягивает к себе болезнь и заключает ее в твою тяжелую природу, не давая расползтись. Это — страж, стена каменная супротив хворей телесных.

Он вернул свинец на место и перебрался к шкафу с книгами:

— Мне неведомы глубины тех тайн, что открыты потомку великих кесарей, — вежливо кивнул мне. — Но в трудах Авиценны… — повел пальцами по корешкам книг. — Разеса, великого Парацельса и многих иных, предписываются сии металлы. Они — орудия Господа, данные нам, грешным, для врачевания. Отрицать их — значит отрицать вековую мудрость, скрепленную опытом поколений. Могу ли я дерзнуть и попросить светлейшего гостя открыть имена тех мудрецов, чьи труды были сочтены достойными для обучения потомка великих Палеологов?

Ивана Васильевича — да и меня, чего уж там — перформанс Мирона впечатлил. Реально качественный, владеющий искусством риторики, артистизмом и нешуточными знаниями специалист. Средневековый специалист. А еще в его голосе не было и капельки пренебрежения или желания меня оскорбить, лишь уверенность охраняющего свои святыни жреца.

Государь не спешил с выводами и смотрел на меня в ожидании дальнейших аргументов.

— Немец Альфред Шток пожертвовал собственной жизнью ради того, чтобы открыть людям вред ртути, — ответил я. — Отравившись ею, сей мудрец описал последствия отравления, но, к сожалению, слишком много уважаемых ученых мужей десятилетиями практиковали лечение ртутью, и посему сделали всё, чтобы жертва Альфреда Штока осталась безвестной, — посмотрел в глаза Ивану Васильевичу. — В словах мастера Мирона — мудрость алхимиков и великих целителей прошлого и настоящего, но постичь все установленные Господом нашим законы бытия способен только сам Господь. При всем величии Авиценны, Парацельса и прочих, они всего лишь люди, а значит могли ошибаться.

— Как и упомянутый тобой немец Альфред Шток, — заметил алхимик.

— Ты прав, мастер, — с улыбкой кивнул я в ответ. — Альфред Шток — человек, но плоды его изысканий легко проверить. В отличие от книжных мудростей, сама природа, повинуясь определенным для нее Господам законам, способна указать на людские ошибки. Словами истину установить здесь мы не сможем, Государь, — склонил я голову перед Иваном. — Прошу у тебя дозволения провести опыт.

— Какой же? — мелькнул любопытством в глазах Царь.

— Возьмем двух щенков из одной своры, равных по силе и бодрости братьев. Одного будем мазать мазью со ртутью по рецептам уважаемого мастера Мирона, другого — мазью той же, но безо ртути. И будем наблюдать, какой из щенков останется бодр, ясен оком, жрать будет с аппетитом, а какой зачахнет, будет дрожать и страдать желудочными хворями. Так же и со свинцом: возьмем двух иных равных по бодрости щенков, и одного будем кормить и поить из мисок свинцовых, да из емкостей же свинцовых воду для него и черпать, а второго кормить да поить тем же, но с дерева, глины, серебра либо иной посуды, главное — не свинцовой.

— Как грубо! — возмутился Мирон. — Как… как… Просто! — от возмущения не сразу подобрал нужное слово. — Щенки, мазь… — всплеснул руками. — Алхимия — тончайшее искусство приращений, символизма и веры в конечное очищение вещества! Душа металла…

Вся суть горе-ученых: авторитет затмевает глаза, ошибку признать сильно не хочется, и так по всему миру — очень много карьер какое-нибудь даже небольшое, но идущее вразрез с предыдущими наработками открытие рушит. Хорошо, что таких случаев к моим временам осталось не шибко много — колоссальные научные комплексы во всех заинтересованных в них странах позволили худо-бедно минимизировать слепое следование доктрине, тупо создав большую конкуренцию среди научных кадров.

Терпеливо дослушав полный экспрессии монолог Мирона, я пожал плечами:

— Не по книгам, а по делам. В простоте правда, в очевидности — истина. Мастер Мирон — мудрый человек, но мудрость его книжная, многими книжными философами выработанная без желания посмотреть на бренную реальность.

— Не будет вреда от опыта сего, ежели щенку мазь ртутная на пользу пойдет, — вынес вердикт Государь, придавив алхимика взглядом. — Готовься гостей принимать, Мирон, приглядят, дабы мазь свою ртутную коей колени мои мажешь, ты сварил ту же, что и всегда.

Уверенный в своих знаниях и книгах алхимик полыхнул оскорбленной гордостью на лице и склонил голову:

— Буди по воле твоей, Государь!