Кондитер Ивана Грозного 3

Глава 24

Второй раз в Москву за три года здесь еду, и второй раз родная природа радует душу зеленью, пением птиц, запахами жизни, а тело — ласковым солнышком и теплым, совсем уже летним, ветерком.

Сейчас, глядя на тот самый ручей, возле которого я так необычно пришел в нового себя, я улыбался и прикидывал разницу между собой тогдашним и той стадией, на которой нынче находится проект «Гелий Далматович Палеолог». Было — напуганный, побитый, окровавленный и в целом нафиг никому особо не нужный «сирота» с будущим, прячущимся в кровавом тумане.

Стало — один из топовых бояр на Руси, любимый родич Государя, землевладелец со вполне себе приличными угодьями (мне и на Кубани, как и всем боярам да помещикам, Царь землицы нехилый такой надел нарезал, из-за дальности тех краев рулить там будет управляющий, которому я оставил генеральный план и посул как можно скорее прислать переселенцев (вторую волну, там немножко людей уже есть), утварь и ревизоров.

Назвать такой карьерный рост «неплохим» язык не поворачивается — это натуральный взлет ракеты! Первые шаги всегда самые сложные, но и дают больше всего, поэтому дальше таких прорывов ждать не приходится: буду себе потихоньку жить, работать, да добра наживать, дабы и самому хлеб маслом потолще мазать, и люди мои на ногах крепко стояли, и сама Русь через меня крепла да хорошела.

— Благостно, — признался я сидящему на травке рядом со мной Силуану.

— Ле-е-епо, — согласился со мной впитывающий солнышко заросшим, загорелым и обветренным, но радостным лицом духовник. — Покуда по чужбине бродили, и душа не на месте была, — дополнил ответ. — А ныне покойно-то как, Господи! — умудрился потянуться и перекреститься одновременно. — До дому рукою подать!

— Рукой подать, — с улыбкой кивнул я.

Затянулась прогулочка наша. Даже я от нее устал, притом что путешествовал с максимально доступным комфортом, а, например, рядовой стрелец, который большую часть пути на своих двоих проделал? Брр, даже представлять не хочу.

— Надо бы к батюшке игумену в гости заглянуть, уважить, — подсказал Силуан.

— А все вместе едем, с Государем, — ответил я. — Интересно поглядеть, как там нынче.

— А чего «там»? — пожал плечами Силуан. — Степняки пришли да ушли, а монастырь стоял, стоит и стоять будет.

— Добро, — оценил я пассаж.

Жизнь — штука упрямая, ежели завелась где, покуда землица не оскудеет там сидеть и станет.

— Твоими заботами, Государь, аки сыр в масле катаемся — весь поход жрали от пуза, дрыхли без продыху, да за оное еще и награду Ты в щедрости своей положил, — донесся из стоящего на полянке позади нас Государева шатра.

Иван Васильевич изволит потратить весь день на самое бесполезное для Царя время: личные разговоры с землекопами да сборщика сырья для пороха. Короля играет свита — мы с другими «избранниками» пошептались, и велели инструктировать всех «ходоков»: не надо портить Царю настроение.

Мужики этим не прогадали — помимо стимулирующего доверие к нам рублика в руку каждому обламываются Высочайшие подарки. Порой — вызывающие у меня чисто культурно-исторические порывы принудительно выкупать условный золотой французский медальон двенадцатого века.

Нельзя, и получится чемодан без ручки: в музей не выставишь, на кого-нибудь не наденешь и вообще риск: узнает Иван Васильевич свой подарок да осерчает. Велел мужикам записывать имена и места жительства — пусть владеют, но приглядеть за «фамильной ценностью» надо.

Короче — щедро одаривает Царь социальные низы, и все сборщики заканчивают поход богатыми людьми. Часть уже растворилась в восточной части Руси, вернувшись в родные поместья, деревни и города. Ничем, впрочем, не отличаясь от других «походников» — мельчает на глазах даже дружина Малая, чего уж про ползущую в паре недель от нас армию в целом говорить? Феодализм — кончилась кампания, с ней закончился долг перед сюзереном, и можно с головой погрузиться в личные дела.

Посевную пропустили — многие от этого натурально трясутся, не веря в своих людей. Зря трясутся, полагаю — крестьянин не только на помещика пашет, но и на себе: пословица «что посеешь, то и пожнешь» сейчас исчерпывающе описывает жизнь основной массы людей.

За свой домен я спокоен — Клим и остальные знают, что хозяин вот-вот нагрянет, поэтому совсем уж откровенно втирать очки не станут. Супруга, опять же, у них над душою стоит. Жду не дождусь увидеть «Греческую слободку 2» — она уже сейчас, судя по письмам, представляет собой колоссальную машину, каждый день жадно всасывающую десятки мастеровых людей.

Ныне там снова одна большая стройка — нужно куда-то селить моих «трофейных» мастеровых, бараков требуется не меньше трех десятков, и это не отменяя «рабочего» вливания поселенцев и рабочей силы.

А Русь тем временем ликовала — мы шли по деревням, крепостицам и городкам, и всюду нас встречали радостный люд, хлеб-соль от старост и лучших людей округи и благостный, придающий бодрости духа колокольный звон. Многие только сейчас поняли, что все ими слышанное — не слухи, а новости, поэтому радость их была свежа и приятна. Еще бы не радоваться — налоги Царь отменил, пошлины срезал, да еще и лично проехался по улице, через специальных слуг раздавая подарки — в основном золотые монеты. Как бы не прирезали одаренных за это в темном углу…

Из норы в обрывистом, поросшем ивняком береге реки выбралась тощая, не успевшая отожраться после зимы выдра, потерла лапками согретый солнышком живот, нырнула и с деловитым фырканьем поплыла вверх по течению.

— Пусть живет зверушка, — попросил я не стрелять взявшего наизготовку лук Гришку.

Надоела смерть.

Иван Васильевич смеялся. Даже не так — он ржал. До слез, до икоты, до хватания руками сжимаемого спазмами живота. Обидно — так он за все время нашего знакомства не ржал, несмотря на все мои анекдоты и саму жизнь вокруг нас, которая за время похода не раз и не два подкидывала нам смешные до колик зрелища и курьезы. Причина смеха Государя — полученное им письмо с упреками от самого Императора Священной Римской Империи.

Очень большое внимание к Руси и ее правителю приковано. Такое, что вся Европа уже знает о том, какими беспрецедентными мерами Иван Васильевич дает своим подданным почувствовать вкус великой победы. Я на свои образование и кругозор никогда не жаловался, но что-то не приходит таких же случаев в голову. Разве что совсем в глубине веков, но точно не в эти.

Карл V Габсбург — государственный деятель в целом толковый, а сама Священная Римская Империя является первой в мире трансатлантической империей. Не то чтобы вау достижение, то полушарие по историческим меркам буквально завтра от статуса европейских колоний избавится, но отметить сие нужно — просидевшему на троне много лет и ныне пятидесяти-с-хвостиком-летнему Карлу оно очень приятно. Комплексует поди, что предок его был Карл Великий, а он — обыкновенный Габсбург. Вот, хоть за океан Империю расширил, уже хорошо.

Но это все отступление. Главное — Карл и его ближайшие наследники являются вторым после Сулеймана и заодно последним конкурентом для Ивана Васильевича за сакральное право наследовать самому Риму. Еще тому Риму, а не вот этой полунищей клоаке на Итальянском полуострове с жалким десятком тысяч жителей. Сулейман в глазах Карла конкурентом был покрепче. Да что там «покрепче» — за мощным силуэтом Султана Карл нашего Ваню деревенского и не видел толком. А теперь вон как интересно судьба… Нет, не «судьба», а сам Господь распорядился! Навел Карлуша справки, попытался отделить рассказы о песьеголовцах (много у нас их здесь, зимой да в лесах особенно) от реальных данных, с удивлением обнаружил на троне Руси уже не первого Палеолога (правильно Иван III женился, что бы там кто не говорил), выпал в осадок, навел справки подробнее, уже об актуальных тут делах, и со всей стариковско-монаршей прямотой начал писать нашему молодому и энергичному монарху хвалебно-поучающие письма с моим любимым лейтмотивом «молод ты еще».

— «Смерд, мой правящий друг, существо скотское. Честь ему неведома…», — продолжал радовать Государя чтец в лице Висковатого.

— Слыхал, Иван Семеныч? — сквозь смех спросил Царь у Черемисинова, который будучи как есть «смердом», сиречь человеком простого сословия, сначала дослужился до начальника стрельцов, а теперь и вовсе до воеводы. — Честь тебе неведома, а мы-то и не замечали!

Поржали, и Иван Семенович подыграл:

— Истина, Государь! Но то ранее было, а едва милостью твоей в люди служивые выбился, сразу честь и отросла — до сих пор чешется!

Поржали снова, и глава Посольского приказа продолжил чтение:

— «…Смерд токмо силу уважает — покуда с него дерут три шкуры, смерд будет по правилам для него написанным жить. Всякое послабление смерд считает проявлением слабости своего хозяина, и начинает от этого слабость к порокам питать да крамолу наводить…».

И это — монарх относительно просвещенной по меркам позднего Средневековья державы! Это же чистый классовый фашист, для которого простолюдины вообще не люди. Вот она, традиция, вышедшая из веков самого репрезентативного феодализма Западной Европы — того самого, где «право первой ночи» и прочие прелести.

— «…Освобождение от податей, что даровал ты смердам своим, всем нам поперек горла встало. Ропщут смерды, особенно в тех краях, владыки которых славны военными победами…».

Понимаю тамошний люд — хозяин воюет, вроде как побеждает, с трофеями богатыми возвращается, а жить становится не то чтобы легче: трофеи-то кончатся, а содержать войска и толпу дармоедов-чиновников с инфраструктурой нужно. Не хватит на сие кармана сюзерена, по любому налоги собирать приходится, но «смерду»-то до этого что? Он слышит новости с Руси и отчаянно завидует тому, насколько у русичей хороший Государь.

— Вот оно что, трон под Карлушей закачался! — с удовлетворением заметил Иван Васильевич. — И под иными тож. Так воевать надо уметь так, чтобы с добычей богатою вертаться!

Легко быть умным, когда на тебя свалилась вот такая удача. Правильно, Царь: они там, в Европе, просто неумехи, лентяи и неудачники, а вот ты все сделал правильно, получив заслуженные плоды. Скромно промолчу, пёс с ним. Забавный эффект от вроде бы чисто внутренних экономических реформ, направленных на формирование платежеспособного внутреннего рынка, и, как следствие, ускорение развития капитализма на Руси. Если пролетарий или крестьянин львиную долю доходов в казну отгружать не вынужден, денежки у него копятся, а значит он может приобретать на них промышленно-ремесленные продукты. Без рынка сбыта производство естественным путем не развивается, для этого нужен СССР с недостижимым в этот исторический момент репрессивным аппаратом, колоссальной мощью пропагандой и командно-административным взглядом на строительство экономики.

К монастырю батюшки Алексея мы приближались с гоготом, распугивая окрестную фауну и вызывая у встречного люда опасливые улыбки — кто его знает, отчего Государю так весело, вдруг чисто ради продления смеха чего-нибудь очень плохое велит с обыкновенным прохожим сделать? Ну его от греха.

Каменные, тяжелые, совсем не изменившиеся стены показались из-за лесочка так, как я и помнил: неожиданно. Сердце мое наполнилось благодарностью: если бы не устояли тогда стены сии, если бы подвели нас, не было бы всего последующего, прямо на пользу великую Руси идущего.

Пушки на стенах блестели на солнце. Над ними — навесы, коих я не помнил, но понял, для чего сие сделано: врага монастырь более не ждет, но ПОМНИТ.

Сегмент стен в левой части поля зрения не отличался от навсегда запечатленных в памяти, а правый стал шире — свежесложенный камень оберегал чуть ли не вдвое увеличившуюся территорию монастыря. Теперь вся та местность, что некогда звалась «Греческой слободкой» является частью монастыря. Много, очень много «дотаций» и переселенцев духовного и рабочего толка сюда после памятного «стояния» сюда потекло, и расширение — самый очевидный итог этого. Купола храма старенького и храма нового, выстроенного в «новой» части монастыря, сияли золотом, стены храмов под ними слепили белизной. Кресты на куполах стали больше, но вычурности не прибавили — стоят столь же крепко, как и раньше, всем видом показывая, что они здесь на века.

Помимо куполов, за стенами виднелись крыши двух-трехэтажных жилых и производственных зданий. Каменные, еще один маркер резко увеличившегося «уровня благодати» монастыря. Мы проехали еще немного, повернули, и нашим глазам открылся возрожденный посад. Место то же, «дизайн» жилищ аналогичный, но впечатление производит совсем иное. «Дикая», как Бог на душу положит да община разрешит, застройка сменилась единым генеральным планом — не без моего влияния, разумеется, еще до прихода степняков в одной из бесед с Игуменом свои взгляды на строительство городов и деревенек излагал. Широкие, ровные улицы, связанные собой переулочками. Прорытые вдоль улиц канавки до речки. На перекрестках — большие общественные колодцы, а еще в посаде завелась собственная центральная площадь перед добротной каменной церковью, пришедшей на смену сожженной степняками деревянной.

— Красота! — оценил Силуан, глядя на церквушку с очевидной завистью: ему в бытность свою простым попом о такой приходилось лишь скромно молиться.

— Благостно, — согласился я с ним.

— Надо бы Москву перестроить, — задумался о большом Государь.

И правильно. В копеечку и человеко-часы большая перестройка влетит, но сейчас Русь может себе это позволить. Та рыхлая, раскинувшаяся на десятки верст во все стороны, с хрен пойми как налепленными домиками «большая деревня» на титул столицы оплота Истинной Веры ну никак не тянет. Кроме того, не только в красоте и статусе дело — на долгой дистанции широкие прямые улицы, «санитарные каналы», большие колодцы и прочее не один и не два раза помогут минимизировать последствия эпидемий и пожаров. И это я еще молчу о тех секундах, которые ныне тратят хозяева телег чтобы просто разъехаться в узком переулке. Умножаем их на миллионы телег, которые после перестройки будут ехать быстрее, и получаем умопомрачительную выгоду. И так — везде и всегда: крохотная, поначалу как будто и не шибко нужная мелочь за десятки и сотни лет превращается в грандиозный прирост производительности. Нужна, ох нужна Москве реновация!

— Ежели будет на то воля Твоя, генеральный план для Москвы с людьми толковыми составлю и пред очи Твои явлю, — подсуетился я, чтобы Царь не отдал такое важное дело в руки пусть хоть трижды талантливого, но являющегося продуктом своего времени архитектора.

Нет уж, мы здесь в будущее метим — так, чтобы на века!

Есть у Москвы сейчас огромная проблема, которую придется учитывать в генеральном плане. Реки тамошние неспокойны, рельеф «плавающий» от холма до низин, и от этого Москву регулярно подтапливает. Прямо сейчас и в течение минимум десятилетия ничего с этим сделать не получится: в свое время Советской власти пришлось напрячь огромные интеллектуальные и технические ресурсы, изменив течение рек, накопав водохранилищ и отгрохав по сути еще один город — под землей, упаковав лишние воды в трубы. А еще набережные укрепить надо… Все это, увы, для нас недоступная роскошь — для начала нужно вырастить пару поколение геологов, геодезистов и прочих людей, способных менять сам ландшафт так, как нужно людям.

Монастырские храмы наполняли воздух радостным колокольным звоном. Им вторила посадская церквушка. Перед воротами выстроилась встречающая делегация во главе с батюшкой Алексеем. Совсем старик не изменился, но глядя на него, я понял, насколько сильно успел соскучиться. Не только по нему — даже вредина-Никодим, идейный противник чистки зубов, вызывал у меня желание его обнять.

Келарь-Николай, Благочинный-Юрий, знакомые монахи — Андрей, Павел, Сафроний и прочие. Знакомые послушники, часть которых благополучно эволюционировала в полноценных монахов. Трудники, с которыми мы переделали так много интересных дел… Рядышком — посадские. Здесь наибольшее внимание с моей стороны привлекает бортник Анастас, который за прошедшее время успел протестировать новенькие ульи — их татарва не пожгла, они же не в огороде у Анастаса стояли, а в лесу.

До чего же приятно встретить после долгой разлуки тех, с кем делил кров, пищу, молитвы и заботы! Особенно мне, ибо полагал, что более в эти места я еще очень долго не попаду. Чем ближе мы подъезжали к «делегации», тем шире становилась улыбка на моем лице от накатывающих воспоминаний. Казалось бы — что там этот год? Плюнул, дунул, почесался, а он уж и пролетел. Но год-то для меня в этом мире оказался первым, и я от всей души благодарен Господу за свои монастырские «ясли», которые дали мне так много. Дали, а я взял и вернул с прибытком, как оно и должно быть.