Кондитер Ивана Грозного 3

Глава 23

Возвращение домой, как всем известно, всегда кажется короче дороги куда-то. Для нас сие было верно в трехкратном размере: мы возвращались иным маршрутом с приоритетом на сплав по рекам, без необходимости бродить по Степям в поисках кочевников с их стоянками и без регулярных стычек с буйными степняками.

Не приходилось и делать регулярные остановки, нужные для «подтягивания» обоза — взяв с собой пять тысяч воинов и потребное количество припасов со слугами, мы направились вперед войска. Ничего ему не грозит, временно кончились враги, а ежели бандиты какие попробуют от обоза чего-нибудь отщипнуть, то только от полной безнадежности найти добычу полегче.

Шли легко — настолько, насколько это вообще возможно для людей, совершивших колоссальный военный поход, переживших столкновение с чумой и три с хвостиком долгих месяца превозмогавших чудовищную скуку. Люди устали, но не сломались, а напротив — чувствовали, что самое тяжкое позади, и осталось лишь донести свою победу до дома. Это слышалось и ощущалось везде: в походке с осанкой, на лицах, в словах и песнях.

Реки принимали нас охотно — весеннее половодье наполнило русла до отказа, и течения способствовали относительно быстрому перемещению. Со стороны, с берегов, мы даже не казались армией — скорее большим торговым караваном, но так было не всегда: первое время мы честно старались держать походный строй во всей его казенной прелести и практической пользе, но общая расслабленная атмосфера сделала свое черное дело: через пару недель после начала марша наш отряд перемешался, превратившись в неорганизованную ватагу людей. Исключение — ночевки, где по-прежнему соблюдались санитарные нормы и выставлялись караулы.

Время от времени нам встречались местные крестьяне, рыбаки и торговцы, которые без малейшей опаски глазели на нас, перекрикивались с целью обмена новостями и поторговать. Опасности не ждал никто — удивительное ощущение, от которого в этом мире я совсем отвык.

Весь долгий путь мы с «Избранниками» и Царем составляли многочисленные планы по развитию страны и подготовке к войне, стараясь предусмотреть все возможные нюансы, последствия и проблемы, которые могут возникнуть в ходе реализации. Многочасовые словесные баталии разгорались из-за каждого пунктика и подпунктика, и я совру, если скажу, что все мои предложения были хороши — от многого пришлось отказаться, признав свою неправоту под напором аргументов. Но совру и в том, что многое из моего было принято «как есть», потому что в предложении соратники видели одни плюсы совсем без минусов, как бы ни старались они отыскать последние.

Сразу по возвращении будет организован Первый Русский Банк. Мое удивление от отсутствия на Руси такой полезной организации было огромным — полагал, что без какого-то ее аналога обойтись попросту невозможно. Управляться банк будет советом директоров во главе с самим Государем. Сейчас — Иваном Васильевичем, а после его естественной (я надеюсь) смерти должность Генерального перейдет к наследнику Престола. Доли в банке принадлежат источникам уставного капитала: пятьдесят один процент — казне Руси, еще пятнадцать процентов, разбитых на миноритарные доли, будет продан виднейшим людям Руси, а остальное принадлежит нам с другими «Избранниками». Сильвестр долю получает не личную, а на правах представителя Церкви.

Общество нынче ко всякому росту процентов относится негативно. Не по-Православному сие. Однако немалое число представителей того же общества спокойно процентами оперирует, преумножая капиталы и загоняя неудачливых заемщиков в долговое рабство. Ну и собственность с бизнесами у кого они были за долги к рукам прибирают. Можно бить по голове любителям такого, но целиком подавить явление не получится никогда и никак: там, где существуют деньги, всегда найдется тот, кто готов одолжить их другому под проценты. Чем окончательно утрамбовывать репрессивным аппаратом займы «в черную», ничего кроме вреда государству не приносящую, зону, гораздо выгоднее (не лучше, а именно «выгоднее» — явление все еще «с душком») интегрировать сие в правовое поле, установив понятные, прозрачные правила и обложив налогом. Этим Банк с отделениями заниматься и станет, заодно самолично устанавливая ключевую процентную ставку и тем самым худо-бедно (в эти времена иначе нельзя) регулируя инфляционные процессы.

Прислушивается ко мне Государь внимательно, правоту мою признает регулярно, но, будучи воспитан Помазанником, он просто не мог измениться в свете случившегося. Лицо его в высшей степени одухотворенное теперь, задранный в гордости подбородок почти царапает облака, а молиться Царь стал в два раза чаще и в два раза дольше. Благодарит Господа и просит направить дальше. Полагаю, меня слушает Иван Васильевич потому, что считает меня посланником непосредственно Господа, дабы помогал Оплоту Веры Истинной и ее правителю.

Парадоксальным, но при этом вполне логичным образом переменилось отношения Царя к подданным простого сословия. Некоторые мои рассуждения на тему «вневременья и истинного стержня любой государственности» наложились на острое разочарование Государя в люде и иерархах Царьграда. Понял Иван Васильевич извечную, горькую, но полезную в силу избавления от иллюзий истину: «наши не придут, потому что все наши — это мы». Источником легитимности для Государя является Господь, который среди прочего прямо велел Ивану Васильевичу заботиться о податном населении — собственно народе-«богоносце». Каждая попытка доложить Царю о проблеме, чего-нибудь попросить или просто запрос о благословлении от представителей нижних чинов и «многостаночников» из тыловых служб вызывало в Государе величайшее внимание и приступы милости. Здорово вроде бы, но чревато и проблемами — Царь на Руси один, а русичей — много. Ежели все рабочее время будет уходить на благие, но единичные созидательные акты, о каком глобальном управлении может идти речь? Ладно, пока будем надеяться, что сие — временное явление, а там видно будет.

Помимо сакрально-физиогномически проявляемых атрибутов «перерождения» Царя, имелись и вполне стандартные: Иван Васильевич почти все время позировал трофейным и нанятым художникам параллельно основной деятельности. Большая серия картин получится — вот Государь молится, вот — принимает «ходоков», здесь — работает с бумагами, а тут — совещается с «избранниками». Тоже ничего такого, но звоночек так себе — грехом тщеславия за версту разит.

Хотя может и здесь ничего страшного — просто хочет Государь оставить для потомков как можно больше материальных свидетельств того, как много и разнообразно он работает. Он ведь в самом деле работает! К тому же, «в кадр» регулярно попадаем мы, «избранники», и даже наказ Государев почаще рисовать наши личные портреты у нас есть.

Мне сие напоминание не нужно было — я, будучи человеком амбициозным и от скромности далеким, плотно своим «историческим следом» занимаюсь, чтобы ни одна падла пяток веков спустя не смела сказать что-то вроде «Грек Гелий был поддельной личиной, за которой скрывались сотни ученых мужей». Буду кем-то вроде Леонардо да Винчи на стероидах. Разумеется, возникнет изрядно теорий о том, что я — пришелец из будущего, но наука к такому всегда относится с иронией. И делает совершенно правильно.

А сегодня утром, двадцать второго апреля по актуальному стилю, Государь и вовсе чуть было не отмочил потенциально смертельно опасное деяние. По расписанию у нас был плановый осмотр технической новинки с исполинским потенциалом: велосипеда, который я-таки не выдержал и «изобрел». Три прототипа. Первый — самый обычный велосипед с рамой в виде прямоугольного треугольника. Ездит просто ужасно — сплавы тяжеловаты, подшипники специфические, и даже покрывающий колеса каучук вносит свою лепту в уничтожение и без того сомнительных динамических качеств устройства. Но ездит, и Государь с видимым удовольствием, охренев от тяжести хода, немножко прокатился, демонстрируя силу, отвагу и чувство равновесия.

Второй прототип — урезанный, являет собой сведенный к минимуму движущий механизм: педали, две шестеренки и цепь. Это для промышленных нужд: в целом че хочешь приделать можно, получив более компактный, но и менее мощный аналог сильно не всегда доступного водяного колеса. Третий прототип собственно и послужил «спусковым крючком» для работ по вело-направлению: Государь просил чего-то придумать на тему возможности перемещаться куда хочется воздушных шаров, и мы его повеление концептуально выполнили.

Тяжеловат «движитель» с присобаченным пропеллером получился, склонен к вибрациям и поломкам, но воздушный поток выдает. Здесь Иван Васильевич, который благодаря парочке личных подъемов в воздух на шаре чувствовал себя бывалым аэронавтом, копытом о землю и ударил: давай, мол, Гелий, по воздуху поскорее до Москвы доберемся, да в самый двор Кремля приземлимся.

Пиар-эффект от такого путешествия на весь мир разлетится, но это же опасно! Даже если чудом выдержат механизмы и крепежные канаты с корзиной длинный и тяжелый путь, мы тупо от мороза околеем — да, весна, края теплые, но не на высоте сотни-другой метров над землей!

Чудом мы с «избранниками» Государя отговорили, и потребовалось даже прямо здесь слепить прототип «шара с пропеллером», который благополучно развалился в воздухе от вибраций и борьбы со встречным ветром. Благо аэронавты страховкой к самому шару прикреплены были, отделались легким испугом.

Чудить начинает Иван Васильевич, и это тревожный звоночек.

Земля в эти времена регулярно дарит такое, за чем моим современникам приходилось забуриваться в ее толщу на десятки метров. За время похода и возвращения домой у меня организовался целый походный палеонтологический музей, гвоздем которого является поразительно хорошо сохранившаяся, окаменевшая тушка трилобита. Как сейчас историю его обретения помню — через недельку после нашего отдыха на целебных грязях Тинаки мужики притащили, благодаря моему заранее погруженному во все доступные уши приказу все необычное тащить прямиком ко мне.

— Как, значит, велел Государь наш, грязючку самую вонючую в бочки собирали, и Васька в яму провалился. «Чпок!», — Федор, сын Михаила и уроженец Прикаспия, жестами и звукоподражанием изобразил, как именно Васька «провалился». — Благо остатки волос торчали, за них да за уши, Слава Богу, Ваську вытянули, — перекрестились. — Туго шел, голову еле-еле вытащили, спрашиваем — уцепился чтоль за что-то — а он — «сокровище нашел» орет. Ну мы веревку нашли, под мышки привязали, конем дернули. Оказалось, не сокровище Васька вытащил, а тварь страшенную — таковых и не видывали никогда. Этакий жук каменный, с мою ладонь, — показал мозолистую руку крепкого мужика средних лет.

Ох и разговоров было по лагерю! Народ тянулся посмотреть на выставленную на всеобщее обозрение находку, и сопровождающая показ, не выдерживающая никакой критики с точки зрения палеонтолога моих времен, лекция о том, что сие — древняя форма жизни, населявшая планету в те времена, когда Адам еще прохлаждался в недрах Райского сада (натягиваю сову на глобус, да, но более подходящего обоснования существования мира за пределами вот этих вот библейских шести тысяч лет я не нашел), не шибко-то народ впечатлила.

«Каменный жук».

«Страшилище дьявольское».

«Маска червяка глубинного».

«Отродье грязевое».

До трилобита мне как-то и в голову не приходило отдельно копаться в земле, но после пришло осознание. В Степях нами было выкопано изрядное число костей и зубов, которые в будущем, когда вырастет профильная научная школа, станут неплохим сырьем для научных работ. Самые привычные находки — бивни и зубы мамонтов, местные на них особо внимания не обращают даже, а степняки и вовсе использовали наиболее сохранившиеся бивни в качестве подпорок для юрт и орудий труда. Наметил себе одну из побочных целей на жизнь — собрать целиковый скелет мамонта как минимум. Как максимум — его и хотя бы парочки динозавров.

Когда находится что-то из ряда вон, всегда кроме страха, опаски и удивления некоторые люди испытывают любопытство. Такое, что начинают смотреть на мир вокруг совсем другим взглядом, надеясь отыскать еще чего-нибудь. Поэтому в «протопалеологах» (потешное совпадение с моей нынешней фамилией) нужды не возникло: буквально за пару дней получилось организовать группу в полусотню грамотных людей, два десятка которых в актуальной времени зоологии секут, а остальные — «на подхвате».

Глава палеонтологичесткого кружка — Антон Павлович Весенин, который к сороковому году жизни смог составить то, от чего все знатные люди пренебрежительно отмахивались: настоящий берестяной справочник «Твари Божьи Московии». Тоже очень-очень специфический с точки зрения науки труд, ибо включает в себя не только описания реальных зверушек, рыб и насекомых, но и пласт чисто фольклорных выдумок — кикиморы там, лешаки… Тем не менее, я обретению такого кадра сильно рад: это ж настоящий энтузиаст-самородок, который после «огранки» мной станет основателем первой на Руси естественнонаучной школы.

Больше всего от нас досталось Крыму — долгая зимовка, обилие скал, не шибко промерзшая почва и колоссальное количество пещер позволили нам сформировать целый небольшой обоз с находками. «Избранники» и Царь к ним быстро интерес утратили, сразу после того, как я объяснил им, что это просто костяки, мумии и отпечатки зверей, коих давным-давно в живых не осталось, и они так-то в целом бесполезны, но мне-то что? Я здесь на далекое будущее пашу, и потомки, больше чем уверен, не единожды скажут мне великое «спасибо». А осуждать «современников» за отсутствия интереса к древним костякам я не стану — у них и без того проблем с избытком.

Огромное количество аммонитов (спиралевидных отпечатков раковин на камнях и даже сами окаменевшие раковины), белемнитов — эти прямые, с легкой руки местных «чертовыми пальцами» прозвали. Еще — окаменевшие морские ежи, идеально симметричные, похожие на этакие короны. Изрядная коллекция окаменевших кораллов, многие из которых выглядели как лабиринты из мириадов прорытых древними червячками коридоров, еще немного трилобитов — эти сильно фрагментированные, потому что консервирующей грязи им не досталось.

На сладкое — колоссальное число костей и их обломков, которые точно не подходят ни к одному из современных животных. Этот «паззл» нам предстоит собирать долгие годы, и хорошо, что мы не торопимся.

Занятно — выдуманная мной без особого напряга теория о мире за пределами Райского сада сопровождающим нас духовенством была принята легко и охотно. Много, ох много даже сейчас проблем с увязыванием объективных научных находок, установленных фактов и открытий с доминирующей религиозной «прошивкой», и моя придумка обещает стать грандиозным костылем, который поможет всем «головастикам» планеты не гневить попов.

Первым делом духовенство прошерстило тексты и убедилось в том, что там действительно ничего не сказано о мире за пределами Райского сада. Не сказано ничего и о том, что Адам был создан одновременно с созданием всего мира. Не сказано ничего и о том, что за пределами Райского сада ничего не жило. Ну а тезис о том, что описанные в Библии «шесть дней» нифига не равняются шести отрезкам в двадцать четыре часа и вовсе существует уже многие века.

Я уже неплохо поднаторел в диспутах со всеми подряд, поэтому избежал главного — фразы «вы не правы» в том или ином виде. Сказанешь это — всё, жди беды, потому что за каждым заблуждением в этом мире стоит исполинский массив наработок предков, которые, как известно, умищи были не нам, сирым, чета. Только «возможно, мы попросту неправильно поняли» — и Библию, и ее толкования.

Вторая мощная перекладина «костыля» — «Человек не начало, а ВЕНЕЦ творения». То есть Господь очень долго практиковался на существах попроще, «стирая» неугодные результаты и начиная заново. Третья «перекладинка» — Господь создал мир не ради человека, а ради Своей воли.

Уже без меня духовенство в бурном мыслительном потоке дошло до тезиса о том, что Адам и Ева — не первые «венцы», а самые так сказать удачные, ибо обладают разумом, свободой воли, и, как следствие — вынуждены нести ответственность за проявления первого и второго.

Самой сильной частью новой концепции (среди зимовки уже до этого батюшки «договорились») стало следующее — Райский сад вне тления и счета лет. Пока человек там прохлаждался, мир жил своей жизнью. Для простоты: человек не старел, а мир старел, и процесс сей мог занять сколько угодно «бренного» времени.

Такие большие придумки во главе с практическим ноу-хау «считать дату начала не от сотворения, а от Изгнания» просто не могла спокойно дождаться нашего возвращения, а потому в Москву полноводной рекой уходили письма, чтобы тамошние иерархи тоже себе голову поломали.

А еще мой «костыль» содержал то, что человеческой природе слаще меда: хтоничный ужас от осознания того, в каком чудовищном (в прямом смысле — населенном чудовищами!) мире пришлось жить человечеству после Изгнания. Я-то знаю, что условный палеолит уже плюс-минус похож был, с поправкой на мегафауну, но другие-то нет: в их глазах те же трилобиты, динозавры (мы челюсть чью-то нашли огромную, в нее четыре человека спокойно помещалось) и прочие страшилы жили бок о бок с Адамом, Евой и его потомками. Смешно — жуть, но именно эта, далекая от пасторали, ужасающая картина основным подтверждением моей правоты и послужила: вот это Изгнание так Изгнание!