Кондитер Ивана Грозного 3

Глава 21

К десятому дню карантина, внеся в специальную тетрадку имена ушедших, а в другую — выживших, я сравнил оба списка с тетрадкой третьей, куда записывал тех пациентов, которых регулярно посещал сам. Много мужиков, а я — один. Технически возможно обойти вообще всех, но… Но мне, чего уж грех таить, страшно. Да, я не заразился, значит нужные антитела в моем организме или тупо крепкий иммунитет у меня есть, но нельзя бесконечно дразнить бродячего пса: рано или поздно он укусит. Вот из страха я всех и не обхожу, ограничившись «опытной группой» в виде списка номер три.

Нехитрые расчеты привели к результату, от которого я поморщился: выживаемость среди посещаемых мной чуть ли не в три раза выше, чем среди других больных. Новость-то радостная, но морщусь я из-за того, что придется мне теперь вообще по всем ходить: больно наглядная статистика получилась, и в ее свете трусости я себе не прощу. Если мои разговоры, внимание и пригляд (совсем не нужный, потому что доктора и так все отлично делают) за процедурами дают такой результат, у меня больше нет права выбирать к кому идти, а к кому — нет.

Среди выживших — гарантированно выживших! — оба моих друга, Тимофей и Иван. Оба продолжают отлеживаться и набираться сил, но лихорадка отступила, бубоны не лезут, а главное — вернулся аппетит. Это наполняет меня радостью, которая, прости-Господи, не шибко-то меркнет от гибели двух моих дружинников из «ближнего контура» и тройки дружинников из «дальнего». Мужиков жаль, молюсь за их души истово, но друзья — это одно, а телохранители — совсем другое.

Всего в портовой зоне заболело чуть больше половины, не считая тех, кто заперт на кораблях — там болеют почти все, и мне до них, прости-Господи, дела нет, ибо они купцы чужеземные, сиречь — бизнесмены. Кто сказал, что в бизнесе рисковать приходится лишь капиталами? Часто и саму жизнь на кон ставить приходится. А еще зол я — за каким хреном чуму к нам везли⁈ Знали же, псы проклятые, точно знали о том, что не все на борту гладко: отдельные члены экипажа слегли с лихорадкой и обросли бубонами еще в море. Алчность, пофигизм и эгоизм — вот почему все они перлись сюда как мухи на мёд, и нам «подарочек» принесли. Пусть спасибо скажут за то, что бочонки с чистой кипяченой водой им на корабли шлюпками переправляем: у нас так-то есть полное моральное право тупо сжечь их нашим замечательным Греческим огнем.

Атмосфера в порту за эти дни изменилась. Исчезли даже тихие голоса, испарилась вызванная непривычным образом жизни, регулярная в первые дни, ругань. Работа для всех стала привычной, и лишних напоминаний и разборов не требовалось. Люди почти все время молчали, будто боясь разбудить даже не больных и спящих, но мертвых. Запахи дыма, миазмов и уксуса стали привычны настолько, что никто уже и внимания на них не обращал.

Мне и лекарям понятно, что первая, самая страшная волна уже схлынула, но говорить об этом людям я и сам не буду, и врачам строго-настрого запретил. Сейчас народ напуган и от этого дисциплинирован, что прямо сказывается на заболеваемости — в изрядную часть складов болезнь вообще не пробралась — а если рассказать им о том, что самое страшное позади, они расслабятся, и дисциплина пойдет по одному месту.

Общая летальность среди заболевших, если «смешать» обе, и соприкасавшуюся, и не соприкасавшуюся со мной группы, в районе сорока процентов в первую неделю была. За последние три дня — снизилась, и снижаться продолжит. Закрыв тетрадки и убрав их в запирающийся ящик стола, я велел Гришке нести мне «рабочую» одежду и свежую «маску» со склянкой уксуса: пришло время посетить вообще всех больных, доказав самому себе, что я не трус и вообще гуманист.

Следующую неделю я вставал с рассветом и ложился после заката, весь день ходя по порту от постройке к постройке. «Красные зоны» в первой половине дня, «желтые» — во второй, вечером — обход пока и уже здоровых. Нижняя половина лица от перманентного ношения уксусной маски высохла и облезла, то же самое было с руками, которым доставалось еще и спирту. Страх заболеть никуда не делся, но сделался привычным фоном жизни.

По истечении недели я с удовлетворением убедился в том, что мои усилия не пропали даром, а помогли спасти множество жизней. Великое благо, как ни крути, и спасибо Богу за то, насколько значимым источником надежды и уверенности в будущем я являюсь для окружающих. К этому моменту Тимофей окончательно окреп и составлял мне компанию на привычной своей должности ближайшего телохранителя.

Встал на ноги и Иван, влившись в коллектив лекарей. Смерть от порта отступала неохотно, время от времени совершая тактические контрнаступления, чтобы заразить кого-то еще, но — отступала, а впереди уже маячила полная победа. Здесь — что там с Русью не понятно, но там сейчас лютая зима, а значит пик эпидемии придется на нее. Очень, очень надеюсь на то, что Мытищи зараза обойдет стороной — замерщли и Клязьма, и Яуза, следовательно торговцы приходить будут только местные, русичи, без гостей из далеких и пораженных чумой земель.

Здешние, стоящие на рейде корабли, мы первые две недели не трогали вовсе. Кроме тех, которые не откликались на радостные вести лодочников, привезших еду и воду. Некому там откликнуться было. Заранее расспросив купцов, мы составили «накладные» с описанием грузов каждого корабля. Ежели там что-то ОЧЕНЬ полезное, приходилось отправлять людей разгружать судно. В пропитанным уксусом масках, с наказом после каждой «ходки» протирать руки спиртом, а главное — стараться избегать контактов с трупами. Грузчиков набирали в основном из переболевших либо людей вроде меня — с хорошим иммунитетом, доказанным сидением в «желтой» зоне неподалеку от больного. А если корабль привез банальные зерно (жаль его на самом деле, но это — тоже источник болезни, ибо где зерно, там и грызуны), доски, какие-нибудь гвозди да лопаты и прочие широко распространенные и имеющиеся у нас в достатке (но все равно бы купили, если бы не чума) товары, корабль буксировали далеко от других и сжигали огненной смесью «старого образца» — ее легче контролировать, потому что она нуждается в поджигании, а Греческий огонь вспыхивает сам, от контакта с воздухом.

Чума тем временем распространилась по всем городам и весям Оттоманской Империи и докатилась до Европы. Оттуда мы новости получаем быстрее и плотнее, чем с Родины. Все Средиземноморье нынче окутано карантином. Порты и бухты закрыты, ворота городов заперты, общество окутала жестокая — и правильная! — паранойя. Упаси Бог банальную простуду кого подхватить — с большой вероятностью бедолагу собственные же соседи прибьют да сожгут труп от греха подальше.

Я все-таки большую роль в минимизации последствий эпидемии сыграл: Европа знает об уксусе, уже давненько изобрела «птичьи маски» для чумных докторов, но соблюдение стерильности при помощи банального частого мытья с мылом и высокотехнологичной протирки спиртом для европейцев является неведомой и бессмысленной в их глазах технологией. А еще тамошний люд очень любит разбирать и наследовать имущество покойников, включая одежду — вплоть до той, в которой умер предыдущий хозяин. Сняв с трупа шмотки, их привычно стирают в ближайшей речке, смывая видимые глазу пот, кровь и гной, в лучшем случае «коптят» для изгнания блох, но микробы-то остаются…

Короче — что в Царьграде, что в Европе эпидемия Чумы приобрела привычный для Средневековья размах, унося в могилу десятки, а то и сотни тысяч людей. Очень густо населено благодатное Средиземноморье, и платит за это суровую цену. Сыграла свою роль и медлительность: правительства расчехляли выработанные еще в XIII-XIV веках «методички» по борьбе с Черной смертью при первых известиях об оной, но доходили-то эти известия до власть имущих сильно не сразу, и столь же не сразу до «мест» доходили приказы.

Доктора тамошние делали все то, что я во многом запретил своим, и чему научились во время получения образования: производили кровопускания и ставили пиявок, читали молитвы, окуривали помещения благовониями для борьбы с «миазмами» — считается, что вонища от больных и есть источник чумы, что, впрочем, не так уж далеко от истины: в список основных воздушно-капельный способ распространения не входит, но и этот механизм имеет место быть, но благовония дезинфекцией не являются — вскрывали бубоны грязными, в лучшем случае вытертыми чумазой тряпочкой или хотя бы прокаленными над огнем ножами, переходя от больного к больному, и промывали раны как правило обычной, некипяченой водой. В лучшем случае — вином. Даже мысли у них не возникает о существовании каких-то там «микроорганизмов», и винить их за это сложно: не видно их, не слышно, а еще бесконечно почитаемые предшественники и учителя ни слова о важности стерильности не говорили. Стало быть и не нужна.

Правительство Царьграда во главе с новым султаном покинуло город, что конечно не прибавило порядка и надежды его жителям. Мародерство, грабежи, погромы и прочие прелести полной парализации государственного аппарата помножились на чудовищный страх и вызванный им у многих людей поведенческий паттерн «умри ты сегодня, а я — завтра» и «сделаю все, что хочу, а там хоть трава не расти — все одно помирать придется».

Злодейства и несправедливость традиционно вершатся под покровом ночи, а днем улицы Царьграда пустеют: напуганные донельзя люди заперлись в домах, не забыв заколотить ставни на окнах и забаррикадироваться. Тишину дневных улиц нарушают только плач, стоны и православные с магометанскими молитвами. Последние звучат громче — имамы вещают с минаретов и вышек — но Веры больше в первых. Очень сильно молят христиане о прощении за то, что не ушли с истинным Православным Царем, но небеса, как и всегда, остаются глухи и немы. Неудивительно: свобода воли человеку дарована в полной мере, а если Он вмешиваться в судьбы людские будет, о какой свободе воли может идти речь?

Сначала в городе имелись похоронные команды, которые собирали мертвецов и с присутствием духовенства нужной конфессии хоронили за стенами Царьграда на нормальных кладбищах. Дальше, когда хаос набрал силу, покойников начали хоронить сами родственники. Из-за невозможности свободно перемещаться по улицам, часто хоронили прямо в огороде, саду, клумбе или вовсе под грунтовой дорогой. Многие из хоронящих болели сами, а еще не имели сил от голода или собственной болезни, поэтому тела закапывали неглубоко. Их раскапывали и жрали городские собаки. Скоро это станет очень большой проблемой — расплодятся пёсики из-за увеличения прости-Господи кормовой базы.

В провинциальных городах Оттоманской Империи было еще хуже: в Царьград пускали только самых везучих «беженцев», а остальным пришлось рассеяться по городам и весям. В провинции меньше лекарей — даже таких вот, которые не столько лечат, сколько калечат, но все равно вскрытый бубон, если не случится заражения из-за «многоразового» ножа, помогает вылечиться какому-то маленькому проценту больных — меньше санитарных норм, загажены реки в тех городах, что не находятся на берегу готового впитать любое количество нечистот моря. Но есть там и, прости-Господи, плюсы: в маленьких городках все знают всех, поэтому стресс и страх не успевшие заболеть либо выжившие вымещают так сказать централизованно, линчуя «одержимых джиннами/бесами», сочтенных сильно грешными и в суевериях да мракобесии своих убивали кошек. Прямо сейчас последствий последнего не чувствуется, но через месяцок-другой живодеры столкнутся со взрывным ростом популяции грызунов.

И, к великой моей грусти (но не чувства вины — не виноват я, «она сама пришла») — всюду по Оттоманской Империи происходят стычки между христианами и исламистами. Кровь льется рекой, а представители местной власти и призванные обеспечивать общественный порядок и свою монополию на насилие стражники с другими силовиками охотно примыкали и к линчеваниям, и к погромам со смертоубийством да грабежом. Хаос и смерть — вот так я бы кратко описал положение дел на Оттоманщине.

В Европе дела обстояли лучше, особенно в прибрежных торговых городах: количество денег в казне прямо сказывается на силе центральной власти. Венеция, Генуя, Неаполь, Марсель и прочие города закрылись от чужаков, но слишком поздно: чума уже попала за их стены. Вставшие на якорь подле этих городов корабли честно ждали конца карантина, но, пока экипаж болел, жадненькие купцы отправляли на суда грузчиков без всякой защиты, спеша выкупить товар и продать в три дорога.

Порядок, тем не менее, поддерживался: стража и похоронные команды днем и ночью патрулировали улицы, пресекая мародерство смертной казнью мародера прямо на месте, без суда и следствия, и стуча в двери домов. Если хозяева откликались, их спрашивали есть ли в доме покойники. Расставаться с трупами родственников порою не хотели, поэтому на всякий случай похоронные команды осматривали дома. Ну а если на стук никто не откликался… Понятно без лишних слов.

Только я считаю эпидемию не карой Божией сия эпидемия, а вполне закономерное последствие глобальных демографических сдвигов, инициированных нами. Тем не менее, перекладывать ответственность на самих Цареградцев получается удивительно легко: почему не переехали-то? Виноваты здесь и тамошние иерархи: если бы всё Православное духовенство, снизу доверху, с соответствующими воззваниями к пастве отправилось бы с нами, за ними неизбежно начался настоящий Православный Исход. А еще виноваты степняки: надо было осваивать нормальную оседлую жизнь, принимать Православие, да поступать на службу в русскую армию. И Сулейман виноват — лично с армией в Крым поплыл, пободаться с дерзким и многообещающим конкурентом за титул хозяина Римского наследия. И не факт, что «нулевым пациентом» вообще был степняк — может купец какой откуда-то привез, а усиленная «беженцами» плотность населения с антисанитарией просто немного ускорила распространение болезни.

Все вокруг виноваты, один я в белом пальто.