Кондитер Ивана Грозного 3

Глава 27

— Красота-то какая! — протянул Иван Васильевич, глядя за борт гондолы вниз. — Ляпота!

Эх, классика!

Решившего встать с «трона» Государя мы на всякий случай обвязали веревкой за пояс. Я стоял рядом, а внизу, метрах в пятидесяти — высоко не поднимаемся, потому что там ветра суровее, непредсказуемее, и труднее в случае нужды будет спуститься или «встать на якорь».

Второй час в небе, полет нормальный. На «якорь» встать пришлось всего разок, минут на пять, а после ветер снова сменился на попутный. Ну как «попутный» — регулярно приходится немного корректировать курс, идя этакими «галсами».

Московская агломерация появилась не в XXI веке. Здесь — центр Руси, и, как положено центру, столица притягивает к себе людей. После относительно крупного, а потому достойного называться городом Подольска под нами потянулась вереница деревень, перемежаемая полями, реками, озерцами и рощицами. Сейчас мы как раз над очередной деревенькой пролетаем, сверху отлично видно хаотично разбросанные дворы, сияющий на солнце купол белокаменной церквушки — богатая деревня, большая — и людей во дворах и обступающих деревню, успевших украситься свежими всходами, полях, которые забросили свои дела и дружно смотрят в небо, на нас.

Там же, внизу, по петляющей по деревням и промеж естественных препятствий дороге, сплошной плотной лентой шла дружина: налегке скачут, без телег обозных да артиллерии, а потому за нами поспевают даже с учетом вынужденных крюков из-за того что мы, например, над речкой пролетаем, а дружине приходится искать переправу.

— Не люди да дома словно, а узор, — продолжил любоваться Царь.

— Если на узор похоже, значит порядок есть, — заметил я. — Там, где хаос, ничего красивого и упорядоченного не рождается.

— Порядок, — согласился с моим определением Государь.

— Смена! — раздался позади нас голос командира экипажа Игоря.

Пора менять «велосипедиста», у них по пятнадцать минут смены — достаточно, чтобы не вымотаться без остатка и быть готовым крутить педали, когда снова придет очередь.

— Поля да огороды всходы дали, — заметил Иван Васильевич. — Да сказывали людишки — поздно из-за весны холодной сеяли, и дожди один за одним льют, — посмотрел на меня. — Много зерна на корню сгниет.

— Начинаются времена скудные, — кивнул я. — Даже в Мытищах моих, где земля отродясь не пахана да добро унавожена, и где умницы большие хозяйством управляют, сказывают, что не быть урожаю богатому.

За исключением того, что растет в теплицах.

— Урожая богатого не будет, но с богатствами ордынскими да оттоманскими людишкам до́бро помочь сможем, — улыбнулся будущим спасенным от голодной смерти жизням Царь и поморщился. — Ежели не разворуют скоты алчные земские. Ох, знал бы ты, Гелий, сколько на Руси ворья! И не от нужды великой воруют!

Правда — зарплата чиновникам-дьякам в эти времена платится нормальная. Роскошно жить на нее не получится, но по сравнению с общим уровнем нищеты вокруг вполне неплохо.

— Не от нужды, — согласился я. — Точат бесы души слабые, алчность в них пестуют. Поговорка есть вредная — «нельзя держать во рту мед и не попробовать». Как бы оправдывает ворье безбожное, мол, руки в казну запускать не зазорно.

— Не слыхал такой, — признался Государь. — Но не поспоришь: в самом деле воруют будто так и надо. На каждый рублик в дело пущенный приходится еще три в смету закладывать, да молиться, чтобы хватило у дьяков совести все четыре не украсть. Даже не прячутся, не хитрят, скоты этакие, любого кто дольше годика на месте казенном просидел бери да сразу вешай — грехов немеряно найдется. И вешаем! — в его голосе появилась безнадега. — И в яму сажаем! И на дыбе прилюдно растягиваем, да все одно воруют, псы шелудивые.

— Воруют, но государство твоими дедом и отцом выстроенное и тобою с радой избранной усовершенствованное в целом работает отлично, — утешил я Царя. — Гляди: тебя, почитай, в Москве год цельный не было, а все указы тобою передаваемые в лучшем виде исполнены. А ежели вообще от управления страною устанешь, да ничего делать не станешь, хоть десять, хоть двадцать лет пройдет, а механизм тобою отлаженный работать все одно будет исправно: будут взыматься подати, прокладываться и поддерживаться в порядке дороги, развиваться города, выписываться нужные бумаги…

— Тебя послушать — так сплошная благодать, — иронично улыбнулся Иван Васильевич.

— Не благодать, а крепкое, отвечающее задачам и надобностям Руси государство Нового времени, — уточнил я.

— А чего это время вдруг Новое? — подозрительно прищурился Государь.

— Историю рода людского я для себя делю на условные отрезки, — пояснил я. — Времена до прихода Христа — это времена «до нашей эры». После прихода Его начинается эра наша.

— Знаю сие, — кивнул Иван Васильевич.

Деление на эру штука древняя.

— Первые четыре столетия нашей эры можно отнести еще к тому, древнему миру, концом которого можно считать гибель Западной Римской империи — тогда варвары свергли последнего императора, Ромула Августа.

— Все дороги ведут в Рим, — улыбнулся Государь.

Метафорические дороги — нет по степени влияния на всю историю человечества аналога Римской империи.

— Так, — улыбнулся я в ответ. — Далее начинается отрезок, который я зову Средними веками.

— Потому что отделяют Древний мир от Нового времени? — догадался Царь.

— Так, Государь, — подтвердил я. — Граница Нового времени — образование и укрепление государств с централизованной властью и начало осознания ими своей национальной сущности. Понятие «суверенитет» здесь ключевое: старые, феодальные, личные связи уходят в прошлое, и рано или поздно все люди признают, что условный русский крестьянин для условного боярина важнее боярина литовского…

— Условного, — подсказал Государь.

Хохотнув, я исправился:

— … Условного боярина литовского. Процесс сие долгий, на века, но уже сейчас как минимум ты и твой Двор с доверенными людьми осознаете, что существуют государственные интересы. Например, демонтаж двух кочевых государств — это как раз отстаивание оных.

— Пытался же по-хорошему, — вздохнул Царь. — По тобой упомянутым «феодальным личным связям», — фыркнул, но не от пренебрежения, а от осознания правильности моих формулировок. — Да не захотел Девлетка, смилуйся, Господи, над душой его грешной, — перекрестился. — Слово держать, переиграть решил. Не мог я таким ослаблением войска Ногайского не воспользоваться, — помолчав, он задумчиво хмыкнул. — Словно и не зависит-то от меня ничего, просто делаю то, что всякий бы на моем месте делал.

— Прости, ежели обидят тебя слова мои, — я на всякий случай поклонился. — Государь — это от слова «государство». Судьбы — твоя и Святой Руси — едины, и друг без дружки невозможны. Беды Руси — твои беды. Заботы ее — твои заботы.

— Вот потому и воруют, — вздохнув, вернулся к основной теме Иван Васильевич и встал поудобнее, облокотившись руками на борт и глядя вниз. — Вот бы над каждым дьяком по такому кораблю навесить! — рассмеялся и погрозил земле кулаком. — Ууу, ворюги, всех вижу, всех накажу!

Мы с экипажем рассмеялись вместе с Царем, и я заметил, что доселе прибывавший со мной страх ушел. Нормально летим, все механизмы в норме…

— Хрусть! — раздался деревянный треск с носовой части.

— Пропеллер свое отработал, сбрасывай «якорь», Матвей! — сразу же скомандовал Игорь.

Мы с Государем повернулись и посмотрели, как Матвей сбрасывает моток веревки, не забыв отчитаться:

— «Якорь» пошел!

Игорь тем временем взял выкованный из меди рупор и направил его вниз, за борт:

— «Якорь» поше-е-ел!!!

Мы с Царем вновь повернулись и посмотрели вниз — отделившийся от дружины конник поймал веревку и направился с ней к ближайшему дереву.

— Добро служите, — повернувшись к команде, похвалил Иван Васильевич.

— Спасибо, Государь! — нестройное, но радостное и от всей души с поклонами было ему ответом.

Выпрямившись, Игорь продолжил командовать:

— Олег, Иван, пропеллер на замену.

Мужики достали «запаску» и пошли к ней к носу гондолы. Потребуется раскрутить металлические крепления и подвинуть двигательный механизм поближе — не лезть же по бревну, на котором закреплен пропеллер. Чертыхнувшись — сглазил! — я пошел к ним, на всякий случай проконтролировать процесс.

Страх вернулся, и я решил постараться сохранить его до конца полета. В суеверия впадать грешно, но пока я боялся, все было нормально. Прости, Господи, да пригляди за полетом нашим — сам видишь, не абы кого везем, а Помазанника.

Помазание — это не коронация, а более глубокое действо. «Миром» мажут, сиречь устанавливают над Государем что-то вроде мистического защитного купола из чаяний и молитв народа. «Ныне познал я, что Господь спасает помазанника Своего, отвечает ему со святых небес Своих могуществом спасающей десницы Своей» — Псалмы, 19:7. За проведенное здесь время, как только «выучил» актуальный письменный русский язык, я старательно читал и частично конспектировал каноничные Православные тексты, кое-что зазубривая на память. Читал и другое, поражаясь глубине философско-религиозной мысли русичей.

«Толковая палея», например. Она представляет собой размышления Православного христианина, читающего и осмысливающего Ветхий завет. Тяжелый для испорченного информационным потоком XXI века меня текст, и без помощи Силуана и Сильвестра я бы не разобрался с великим множеством отсылок, ссылок, цитат и образов. Хорошая тема для разговора с Государем, кстати:

— «Толковую палею», кою ты советовал, на днях читать да с батюшками разбирать закончил.

— И что же ты нашел в ней? — улыбнувшись интересной для себя теме, спросил Иван Васильевич.

— Там много говорится о мире до человека, о тварях, о временах… Но все как будто обрывается. Будто автор знал больше, чем написал. Или боялся написать, — поморщившись от несовершенства своей формулировки, я решил сделать акцент на другом, более конкретном:

— Скажи, Государь, ты правда веришь, что мир начался ровно тогда, когда мы начали его считать?

Иван Васильевич улыбнулся:

— А ты разве нет? Сам же только что рассказывал про Древние да Новые времена.

— Это — история рода людского, — покачав головой, уточнил я. — Я — не верю. Я — знаю, что мир начался за многие миллиарды лет до первого человека. Костяки мои о сем говорят. Однажды изобретут ученые устройство, способное возраст любого объекта определять, и удостоверятся, что жук наш каменный, в грязи целебной найденный, по земле своими лапками бегал миллионов этак двести-триста лет назад.

— Много чудного ты рассказываешь, Гелий, — похвалил меня Иван Васильевич. — Слушаю и отчего-то знаю, что так и будет. Удивительные люди тебя растили и учили. Очень хотел бы я с ними поговорить.

— Я тоже, — соврал я, потому что своих учителей из греческой школы терпеть не мог, как и любых других греков. — Прости дерзость мою, Государь, но ты не ответил.

— Я верю, что счёт начинается тогда, когда появляется ответственность, — кивнув — прощаю — ответил он. — Пока нет человека — некому отвечать. Есть тварь, есть земля, есть Божья воля. И посему слова твои о том, что счет пошел тогда, когда человек был изгнан из Сада.

— Но счет не миру — нам, — заметил я.

— Чего стоит мир, населенный одними лишь тварями неразумными? — логично ответил Царь, пожав плечами. — И Палея — не о камнях и костях. Она — о человеке.

— Готово! — отчитался Олег, успевший с напарником установить и проверить пропеллер.

— Ветер попутный, летим далее! — решил Игорь. — Матвей, «якорь» убрать!

— Убрать «якорь»! — подтвердил Матвей и подергал веревку, заодно помахав вниз красным флажком — для заметности.

Веревку отвязали, и мы с мягким, едва заметным толчком отправились дальше.