Кондитер Ивана Грозного 3

Глава 20

Большое все-таки доверие ко мне питает Иван Васильевич. Не зря я репутацию свою приумножал, не зря новинками фонтанировал, не зря тысячи часов рассказывал Царю и «избранникам» интересности да полезности. Не только портом мне рулить дозволили, но еще и дали карт-бланш на все карантинные меры в целом. И очень хорошо, что припасов у нас минимум на два месяца полной изоляции хватит. Ежели, конечно, не шиковать, а грамотно ими распорядиться — так, чтобы люд был сыт, потому что голод организм ослабляет, что на руку любой болезни.

Запах уксуса за неделю стал привычным и уже не раздражал. Им пропитывали многое, включая льняные маски, закрывающие нос и рот. Выветривается быстро, приходится смачивать, но хорошо спасает от чумных микробов в воздухе.

Меня Господь от чумы уберег, но выпущенные грёбаным португальцем микроорганизмы делали свое черное дело. Сначала заболел алхимик Иван. За ним — трое моих дружинников, включая верного и дорогого мне чисто по-человечески Тимофея. Да все они мне дороги, никого терять не хочу — многие месяцы бок о бок жили, общими делами занимались, общались, и здесь никак душой не прикипеть не получится.

Цинично, но…

— «Господь кару наслал…»

— «Неужто за то, что от Цареграда Грек наш отказался?»

Такие, тихие и осторожные, но исправно доносимые моими людьми разговоры бродили по порту и, надо полагать, по остальному войску в первые дни. Потом, когда эпидемия набрала обороты, а до нас дошли новости о том, что в Цареграде чума лютует по всему городу, окрестностям и многим другим поселения Оттоманщины, разговоры стали вестись громче, приняв иной, полезный, прости-Господи, для нас смысл:

— «Отказался-то Грек, а гляди — чума его миновала. Государь — слыхали? — тож, слава Богу, здоров. Стало быть не их да нас грешных Господь покарал, а предателей Цареградских, от Веры истинной отвернувшихся».

Седьмой день карантина ныне. Мужикам я иное обещал, но обитатели тех складов, окруженных заборами «караван-сараев» и гостевых дворов, портовых казарм и сторожевых домов да пакгаузов с портовыми мастерскими — количество восстановленных и уцелевших после нашей атаки на флот Сулеймана построек в порту, слава Богу, позволило нам разместить двести шестьдесят человек, разделив их на плюс-минус десятки — мимо которых прошла болезнь с великой благодарностью ко мне радовались тому, что никто не гонит их из безопасного места. И серебро я им выдал, как обещал, но «сверхурочные» платить не стану — я им вообще-то жизнь спас.

Объясняться — ну как «объясняться», из-за разницы в ранге спрашивать с меня может только Государь, а вежливо просить — «избранники», просто очень сложно не рассказать сгорающему от болезни на глазах человеку, почему он должен помирать в грязном, сыром, холодном складе, едва-едва освещаемом проникающим через узкие, затянутые бычьими желудками окна светом. Точнее — в огороженном от здоровых (пока?) членов группы «сидельцев» закутке, где по соседству от купца Андрея, на тюфяке в метрах трех, метался и стонал в лишившей его сознания лихорадке шестнадцатилетний матрос с венгерского торгового судна.

«Красная зона», предназначенная для больных с жаром и бубонами.

Сказать, что Андрей плохо выглядел — ничего не сказать. Воняющий уксусом, дымом дающего скудное тепло очага и болезнью воздух наполнял его легкие едва ли на треть. Добротный некогда тюфяк насквозь пропитался потом, рвотой и кровью.

Рубаха из дорогого белого полотна потемнела и затвердела от засохших выделений. Это — единственная одежда, которая на нем имелась.

— Тафайте, — велел слугам пришедший со мной и парой телохранителей лекарь Ганс Краузе, низенький упитанный лысый тридцатипятилетний мужик, вполне годящийся в качестве иллюстрации понятия «преуспевающий бюргер».

Пара слуг, Петр и Федор, отточенными до автоматизма движениями подняли бедолагу-купца, сменили тюфяк, уложили на него кожаную «пеленку», сняли верхнюю одежду и принялись мыть Андрея теплой кипяченой водой и мылом. Купец от движений немного ментально выбрался из болезни и хрипло, тихо, с отчетливой безнадегой в голосе произнес, глядя на меня слезящимися, красными глазами:

— Помираю я, Гелий Далматович.

— Может помрешь, а может и нет, — ответил я. — Сей добрый муж, — указал на немца. — Хороший лекарь. Он бубоны твои вскроет и промоет, поможет телу твоему от грязи избавиться. Бульоном тебя кормим — он от обезвоживания спасает и силу телу с болезнью дает бороться. Молись, Андрей, и мы все за тебя помолимся — ежели будет на то воля Божия, жив останешься, да детям, внукам и правнукам рассказывать будешь, как саму Черную Смерть победил.

Моя спокойная, уверенная, размеренная речь возымела эффект — лицо купца расслабилось, в глазах мелькнула одна из главных для лечения любой потенциально смертельной болячки вещь — желание бороться и жить.

— Солнышко бы увидеть, — вздохнул он.

— Нельзя, Андрей, — мягко ответил я. — Не из злобы тебя сюда положили. Чума — страшная болезнь, и самое в ней ужасное — это прилипчивость к другим людям. Ты здесь не зря лежишь. Ты — стена, Андрей. Стена, что людей иных от болезни оберегает. Не токмо войско наше, но и всю Русь: ежели заболеют все, на Русь тож чума придет. А там — жена и детки твои с другими родичами. Не желаешь же им мучений таких же?

— Упаси Боже, — с видимым усилием Андрей перекрестился.

Не положено голышом-то, но для больных Церковь всегда послабления делает.

Купца домыли, уложили на свежий тюфяк. Доктор к этому времени успел приготовиться: достал из узелка скальпель, чистые тряпки (их дополнительно стерилизуем) и склянки. Новинка, на которую я возлагаю осторожные надежды: склянка со спиртом производства моей лаборатории. Есть склянка и другая — с уксусом, который тоже помогает убить ненужные микроорганизмы.

— Сейчас больно будет, Андрей. Очень. Дали бы мы вина тебе крепкого, чтобы забылся ты, но нельзя — ослабит оно тело твое. Придется потерпеть.

— Потерплю, Гелий Далматович, — смиренно согласился Андрей.

— Велика сила духа твоя, — отвесил я ему комплимент. — Помни — не зазря ты здесь страдаешь, а за то, чтобы род твой и вся Русь вместе с ним от болезни лютой не перемерли. Верь, Андрей, и молись.

— Верую, Гелий Далматович, — вновь перекрестился купец.

— Сожми субами, — выдал Андрею палочку немец.

Купец послушно ее прикусил.

Обработав руки, скальпель и «созревший», страшный бубон в паху Андрея с левой стороны спиртом, доктор сделал надрез, вызвав у купца мучительный стон.

— Карашо, все быть карашо, — тихо принялся успокаивать пациента доктор и начал выдавливать гной из бубона.

Не выдержав боли, купец дернулся, и слуги схватили его за ноги и руки, дав доктору продолжить работу.

Содержимое бубона вытекло на подложенную доктором тряпочку. Взяв склянку со спиртом, немец принялся поливать им рану. Вгрызшийся в палочку Андрей глухо кричал, пытался вырваться, но дело продолжало делаться. Чистая тряпочка легла на рану, сверху — тряпочка с уксусом.

— Молотец, — похвалил Андрея доктор.

Слуги без лишних напоминаний убрали в глиняный горшок с надписью «Опасно! Чумное!» «отработанные» тряпки и кожаную «пеленку». Туда же отправилась палка.

— Оттыхай теперь, — дал наказ пациенту доктор.

— Спасибо, — нашел в себе силы тихонько поблагодарить Андрей.

— Вернемся к тебе еще, — пообещал я. — Молись, да не забывай все, что тебе принесут, съесть. Знаю, что голода не чувствуешь, но через силу еду в себя запихивать нужно обязательно — телу нужны силы, чтобы с болезнью бороться.

— Все сделаю, Гелий Далматович, — пообещал купец. — Доброе сердце у тебя.

Это правда.

— Спасибо на добром слове.

Дальше мы вскрыли два бубона — в паху и в подмышке — бессознательному матросу. Горько, но я уже видел такое — у Андрея шансы есть, а матрос скорее всего умрет и будет похоронен на отшибе порта, в засыпанной известью могиле. Тридцать шесть человек уже там покоится, а конца эпидемии не видать. Помилуй нас всех, Господи.

Покинув «красную зону», мы пришли в зону обычную, где ныне обитает семь мужиков. Двое — всамделишные монголо-татары, один — мой так сказать соотечественник грек из тех, кто решил переехать из Царьграда. Сидят в карантине, и пока, слава Богу, не болеют.

— Крепитесь, друзья, — обратился я к ним. — К Рождеству (Православному очевидно) точно на свободу все выйдем. Всего ли хватает вам?

— Грех жаловаться, Гелий Далматович, — поклонился кузнец Василий, которого мы назначили главным в этой группе.

По праву сильного — могучие кулачищи Василия кого угодно убедят в необходимости карантина.

— Добро́, — кивнул я. — Помолитесь за Андрея и матросика, — кивнул на перегородку «красной зоны».

— Все время молимся, Гелий Далматович, — ответил кузнец.

Не врет и даже не преувеличивает — когда происходят настолько страшные вещи, а делать особо нечего, желание молиться усиливается: надежду молитва дает, а она, как ни странно, иммунитет усиливает.

Мы вышли из склада, дежурный дружинник закрыл за нами ворота и повесил на них замок. Очень стрессовая ситуация у нас тут, вдруг кто-нибудь «сломается» и попытается карантин нарушить.

Атмосфера в порту всю неделю стоит чудовищная. Бесконечная суета сотен людей осталась в прошлом, и над портом нависла тишина. Пустые улочки да переулки, стоящие в карантинном режиме корабли, патрули дружинников и стоящие у дверей построек дежурные. Посетив еще два склада и один рыбацкий домик, мы с доктором почистили бубоны еще девяти людям. Я мог бы в этом не участвовать, но моя репутация почти святого или как минимум Богом поцелованного реально помогает утешать и вселять надежду.

Закончив, мы всей нашей группой отправились «домой», в двухэтажный каменный домик, где раньше жили и работали собирающие пошлины с купцов мытари. Во дворе, в специальном огороженном досками закутке, мы разделись и при помощи слуг хорошенько вымылись. Старую одежду без сожалений сожжем — не стоят тряпки опасности заболеть. Многим почти насильное (старемся по-хорошему, с объяснениями и выдачей новых одежд, но жадность некоторых людей приводила к тумакам — если не доходит через голову, приходится вразумлять через печень)

Направляясь в дом, я пытался отвлечься от беспокойства за больных ближников. Да что там «ближников» — самых настоящих друзей. Настолько близких, на сколько позволяет разница в происхождении и статусе. Отвлекался я при помощи мыслей о Царьграде.

Новости оттуда приходили исправно вплоть до третьего дня карантина — прибывшие купцы криками со своего корабля ими делились.

Еще до чумы, сразу после возвращения Сулеймана домой, там начались «чистки», в ходе которых треть Высокой Порты лишилась должностей и голов. Параллельно Сулейман, как мы и предполагали, пытался заткнуть дыру в бюджете, утроив джизью и сверху объявив разовый налоговый сбор с христиан. Всех, включая католиков.

Разумеется, «сбор» проводился янычарами — насильно отбирали все ценное, что нашлось в доме. Пострадали и храмы — все христианские церкви подверглись настоящему грабежу: золотые изделия пускали в переплавку, драгоценные каменья с одежд и предметов нещадно сдирали. Даже с переплетов книг снимали золотые окантовки и те же камни.

А еще в Царьграде пару недель христиане страдали от погромов со стороны соседей-иноверцев. Сулейман на них закрывал глаза — сильно обиделся. Жаль ли мне цареградских христиан? Разумеется. Чувствую ли я за это все вину? Ну конечно нет.

Погромы закончились с началом эпидемии. Причиной ее стало большое количество степняков, которые сбежали на Оттоманщину. Десятки тысяч «беженцев» заполонили улочки и подходы к мечетям — сильно не всем удалось найти работу, остальным пришлось довольствоваться жизнью побирающегося бомжа. Любит чума скученность населения.

Как только чума набрала обороты, в запертом на карантин дворцовом комплексе случилось страшное — решив, что во всем виноват Сулейман, его сын, Селим II, вместе с перепуганными чистками остатками Высокой Порты провернул государственный переворот. Сулейман по легенде умер от чумы, но во время похорон никто не увидел на трупе ее следов. Не увидели и ран — отравили бедолагу, об этом весь Царьград знает.

Короче — очень плохо сейчас Оттоманщине, очень много негативного на нее свалилось. Сама чума, как и предполагалось, по общему мнению подданных султана, наслана Господом в качестве кары за то, что христиане отказались переехать на Русь. Вывоз святынь в этом контексте перестал считаться грабежом и начал восприниматься как перенос Православной столицы. Сильно, очень сильно христиане тамошние жалеют, что отказались переехать.

Поразительно — всего один человек в моем лице и парочка новинок: греческий огонь да шары воздушные, так сильно повлияли на мир. Туркам теперь очень долго придется оправляться от «черной полосы», и им будет не до войны с Русью за новые ее территории. Насчет Крыма Государь крепко думает — лет пять, а то и десять, Оттоманщина будет не в силах вернуть его под свой контроль, а европейские соседи с настолько мощной русской армией воевать не хотят от слова «совсем». Шутка ли — меньше чем за год аки асфальтовый каток прошлись по двум государствам (ну и что, что степного типа? Степняки не только Руси проблемы причиняли, и даже совсем западные монархи знают, что сил у Орд было много), а потом, уничтожив турецкий флот и разбив армию Сулеймана, доплыли аж до Царьграда, взяв колоссальную добычу, которая сильно поможет Руси пережить начинающиеся с этого, 1557 года, неурожайные годы. Да и в целом награбленное (честно награбленное, по праву сильного, через военные действия) позволит Руси выйти на новый уровень развития. Когда казна ломится от серебра и золота, сделать это легко.

Глубоко вздохнув, я забрался на крылечко, дежурный дружинник открыл дверь, и я с тяжелым сердцем вошел в сени, затем — в гостиную. Тепло у нас здесь, «голландки» трудятся на совесть, и их во всех моих жилищах строят в первую очередь. Дверь слева заставила меня перекреститься и прочитать тихую молитву за здравие. Доктор, даром что немец, вторил мне — Православие принял недавно, впечатлившись успехами Ивана Васильевича.

В комнате было прохладно — печь не топится, бычий желудок на окне закрывает проем не целиком, чтобы воздух был посвежее. Нагой Тимофей спал на нормальной кровати, пропитывая потом тюфяк и одеяло. Бубоны его мы обработали вчера, а сейчас надо сделать перевязку.

— Тимофей, — тихонько обратился я к спящему телохранителю.

Он — воин, поэтому даже сейчас, страдая от температуры и боли, он меня услышал и проснулся.

— Как ты? — спросил я, подходя ближе.

Немец тем временем велел слугам протереть спиртом стол, чтобы разложить на нем инвентарь.

— Жив, и слава Богу, — перекрестился телохранитель.

Слуги сняли с него одеяло, и доктор подошел, чтобы осмотреть потемневшие, пропитавшиеся сукровицей, гноем и потом повязки в паху и под правой подмышкой.

— Не зря резали, получается, раз живой, — добавил он.

Не спеша перевязывать пациента, доктор проверил его лоб тыльной стороной ладони:

— Жар меньше, — порадовал меня новостью.

— Слава Богу, — перекрестился я на Красный угол.

Далее доктор прислонил ухо к груди Тимофея, а я подумал о том, что надо бы «изобрести» стетоскоп, параллельно разговаривая с другом:

— Сильный ты, Тимофей. Самой Черной Смерти по жопе надавал.

Шутки про табуированные части тела всегда работают, поэтому телохранитель тихо, потому что болезнь забрала все его силы, рассмеялся, вызвав у продолжающего слушать грудь Ганса.

— Нет смех! Нет разговор! — второй запрет был обращен ко мне. — Мешает слушать! Я считать удары сердца. Теперь сызнова.

— Буду лежать тихо, — заверил Тимофей.

Я смиренно замолчал, не мешая доктору делать свою работу. Через пару минут тишины Ганс порадовал еще одной новостью:

— Сердце лучше. Нет хрипы. Нет кровь в легкие.

— Слава Богу, — одновременно перекрестились мы с Тимофеем.

Темная, заполнившая всю душу тень немного посторонилась, впустив лучики надежды. «Перед смертью пациентам нередко становится лучше», — мелькнула в голове противная мысль, и я поспешил загнать ее поглубже. Спаси и сохрани, Господи!