Кондитер Ивана Грозного 3

Глава 7

— «Господину моему, боярину Гелию Далматовичу Палеологу Клим, ключник твой, челом бьет», — так начиналось полученное мной на третий день «стояния у Астрахани» письмо, прибывшее в числе прочих на струге. Основная почта — Государю и «избранникам», помесь из личной переписки с родней и друзьями и новостях из государственного аппарата. Второго — больше.

Читаю вслух, чтобы батюшка Силуан, Дмитрий, Иван и другие мои люди тоже послушали. Секретов здесь нет, а новости о доме слушать всегда интересно, даром что дом этот только предстоит построить и обжить.

Лично мне, помимо Клима, письма прислали супруга, архитектор Сергей Петрович, глава оставшихся охранять поместье дружинников и оба «мои» старосты. Отдельного упоминания заслуживает письмо от игумена Алексея — мы с батюшкой состоим в активной переписке. По хорошему в первую очередь нужно прочитать письмо от Софии, но я деформирован жаждой производственно-экономических свершений, будущий центр которых сейчас и строится.

«Поклон до земли и молитва о здравии твоем в делах ратных. Пишу тебе, дабы не был в неведении о делах в вотчине твоей новой. По благословению Божьему да наказу твоему, дело начали. Живем покуда станом на высоком мысу, в шалашах да землянках. Как и было тобою велено, добротные, пригодные зиму переждать, дома общие, терем твой да избы для рабов твоих особо преданных в первую голову строим. Покуда доберется до тебя письмо сие, первые два общих дома да этаж нижний в тереме твоем уж готовы будут. Жители деревень работают добро, помощь их делам способствует. Помимо домов, взялись мы и за плотину для будущего колеса. Два первых сруба лиственничных уж на дне, камнями укреплены. Бревна для колеса натесаны, ныне сушатся. К исходу Липня (июля то есть) запруду замкнуть надеемся».

Работают согласно плана, без самодеятельности — так, как мы успешно работали и ранее. Не всегда самодеятельность нужна, и я уверен, что в случае нужды Клим и другие мои ближники проявить ее не постесняются. Надеюсь, не придется — во вред как правило отступления от планов идут.

«По всем окрестным лесам ныне рубка с корчеванием от рассвета до ночи поздней. Деревья получше на стройку идут, похуже на дрова, уголь да иные нужды. Полей поместью, как ты знаешь, потребно много, но с Божьей помощью к весне грядущей немало землицы от леса очистим. Сильно не хватает колеса водяного, без силы его бревна на доски распускать тяжко и долго».

Ничего, когда колесо появится, производственные мощности резко возрастут.

«Через седмицу опосля отъезда твоего прибыла к нам артель из десяти человек. Подумали, мол, что поместью нашему торговый путь, что под боком, на пользу пустить нужно. Сами эти мастеровые — корабелы, и я счел сие удачей. Первый струг уж собрали, и сразу же получилось продать его купцам с большим прибытком. Как и велел ты, люд мастеровой жалованием мы не обижаем. Теперича другие струги сбивают они, а я прошу твоего благословления струги сии не продавать, а сдавать в наем, дабы грузы люд торговый перевозил — так оно для нас выгоднее будет, ежели как ты, Гелий Далматович, думать: не менее, чем на двадцать лет».

Дам благословление — сам планировал в логистический бизнес забираться, но пока времени на это не было. Хороши артельщики, не поленились сутки на путь потратить, теперь при деле будут долгие годы. Здесь опять же в лесопилку «водную» упираемся: доски нужны в большом количестве.

«Велика нужда в силе водяной», — размышлял в ту же сторону Клим. — «Но тем больше колесу радоваться станем, когда заработает оно. Горевать более в письме сем не стану, лучше порадовать тебя, Гелий Далматович, вестями благими. Дорога в Москву, ранее кривая, битая да промеж деревьев ужом вьющаяся, в доброе состояние приведена. Просеку прочистили, гать настелили через болотцу, ныне мост строим, что многие версты пути сократит. Люд торговый ныне к нам по дороге сей хаживает, и за гать нашу, что тож версты и версты ненужные сокращает, мыто платит исправно. Как и велел ты, Гелий Далматович, деньги взымаем невеликие, дабы особо жадных купцов не пужать».

Торговлишка это всегда хорошо, а пошлину мы взымаем в таком размере, в каком нужно отправлять их в казну, без прибытка для себя: маленькие «пошлины» экономической активности способствуют, а гати и мосты лично я вообще считаю инфраструктурой, которую я, как хозяин этих земель, людям должен в обмен на налоги и верность предоставлять в полной мере. Налог с вотчины, однако, платить должен, и из своего кармана это делать не намерен, вот и взымаем плату за проезд небольшую.

В целом налоговая система на Руси этих времен на мой взгляд организована толково. Основной налог — «тягло». Его я не плачу, но собранное с крестьян обязан передавать в казну. Размер налога считается с «сохи» — с куска земли, учитывается его качество, размер и число работников.

Мой прямой и основной налог — военная служба. «Конно, людно и оружно» по первому зову являться обязан — не только за компанию и ради контроля над огнем меня Государь с собой взял, но и по закону так положено. Стандартом считается выставлять примерно с пятидесяти гектаров одного полноценного и снаряженного воина, которому положены боевые холопы.

Налог третий — «ямская повинность». Почтовые станции для связи и транспорта я организовывать не обязан, на это есть специальные люди, но с крестьян «ямские деньги» взымаю тоже я. Налог четвертый — тоже «натурный», называется «городовое дело» или «строительная повинность». Те самые мосты, гати, а при отдельном призыве я должен предоставить работников для возведения других инфраструктурных проектов — в том числе крепостей. Опция «откупиться деньгами» здесь предусмотрена.

Налог пятый — «пищальные» или «стрелецкие» деньги, то есть сборы на содержание стрелецкого войска. Тоже взымается с крестьян. Такая вот грустная правда жизни во все времена — большие деньги приближают к власти, позволяют лоббировать свои интересы, и стремление платить больше налогов в них конечно же не входит: народные массы заплатят за все.

Далее — пошлины. «Мыт» — за взвешивание товаров. «Мостовщина» — за проезд по мостам и «гостиное» — за пользование торговыми рядами. Отдельного упоминания стоят «полоняничные» деньги — люди принудительно скидываются на выкуп своих из плена. В основном под это дело проводятся специальные кампании, но регулярные небольшие сборы тоже имеются.

Старенькая система «кормлений» доживает последние дни: «избранники» и Государь в следующем году заменят ее «денежным окупом». Владельцы земель тебе будут платить больше, и уже из собственного кармана. Жаба привычно душит, но я вижу в этом социальную справедливость — обирают русского крестьянина как липку, а самые состоятельные люди страны налоги платят в основном торговые и воинские.

«Как ты и велел, странников да переселенцев мы привечаем. Тем, кто с землицы кормиться желает, наделы в аренду сдаем да разрешение на рубку леса на строительство дома даем. Уже четыре десятка дворов новых строятся, большими крепкими семьями».

Бегут крестьяне от хозяев нерадивых или с земли скудной. Человек с одной стороны к месту обитания привыкает, особенно если поколениями там жил, а с другой ищет где лучше. Желающие поменять свою жизнь к лучшему пассионарии нам нужны, потому что легкий на подъем и способный ко взвешенным рискам во имя перспективы человек как правило приносит больше прибыли.

— Церквушку бы, — скромно вздохнул Силуан.

Духовник мой регулярно напоминает об этом.

— Помню, батюшка, — смиренно повторил я то же, что и всегда. — Прости-Господи, но в церквушку зимовать все не поместятся. Молитва — дело важнейшее, да только кто молиться да в храм ходить станет, ежели все замерзнут да перемрут?

— Велика забота твоя о жизни земной твоей да людишек твоих, — улыбкой показал, что все понимает Силуан. — И знаю — помнишь о церкви, ибо и о душе не забываешь.

Резко выросший статус Силуана демонстрируется не только расправленными плечами, метафорической крепостью стояния на земле и — чего уж — тщеславии, которая заставляет бывшего посадского попа смотреть на окружающих свысока и со снисходительностью, но и в одежде. «Дизайн» тот же, церковный, со всеми потребными атрибутами, но качество пошива и материалы совсем другого уровня.

Подрясник из тонкой, темно-серой шелковой ткани. Подол и рукава оторочены тонкой полосой вишневого цвета бархата. Веревку на поясе сменил узкий черный кожаный ремень со скромной, медной пряжкой. Ряса (в данный момент не надета потому что жарко) пошита из плотной, но мягкой шерстяной ткани с шелковой нитью. Немного поблескивает на свету, и поблескивает дорого. Скуфья на голове Силуана фиолетовая, из бархата — она основной атрибут для демонстрации высокого положения. На ногах — простые, но предельно качественные сапоги из черного сафьяна.

Крест на груди батюшки медный, литой, с чернением. Старинный, Византийской работы — подарок самого Митрополита, которым мы все очень гордимся. Руки батюшки как правило заняты четками-лестовками из плотной кожи, которые помогают ему отсчитывать безмолвные молитвы. Ну или просто нравится ему четки перебирать. За поясом — складной псалтырь в кожаном переплете с медными застежками. Наряд в целом, даром что стоит очень дорого, призван передавать не столько богатство, сколько доверие к носителю от высокорангового боярина. Силуан — этакая живая связь между мной и Господом, и выглядеть должен соответствующе. Наряд его — не подарок мой, а знак моего уважения.

— Вот бы сейчас в поместье оказаться! — мечтательно потянулся «алхимик»-Иван. — Столько работы, столько чудесных открытий, а здесь лишь пыль дорожная, жара да безделие.

— Мирный ты человек, Иван, — не обиделся глава дружины-Дмитрий. — Не понять тебе радости от побед славных да дорог боевых. Погляди вокруг, — окинул рукой наш исполинский лагерь, где тысячи людей готовили пищу, чинили снарягу, общались, молились и в целом — жили. — Столько людей, и все одним-единственным делом заняты, друг дружке спины прикрывают, и повязаны войною накрепко да на веки вечные. Что сие, ежели не соборность?

Силуан навострил ушки, но в разговор не полез. Не стану влезать и я — интересно.

— Соборность? — хмыкнул Иван. — Соборность — это когда всем миром строят, а не рушат. Когда за одним столом сидят, хлеб преломляя. От страха твоя «соборность» родилась, Дмитрий, а истинная — от любви да дела общего, созидательного.

Очень интеллигентный человек мой алхимик, такие любят как бы парить над окружающими в метафорическом белом пальто и осуждать. Ничего, потом политинформацией займусь.

— А по-моему, Иван, ты путаешь, — устроился на скамейке поудобнее Дмитрий. — Дома с печами вашими с боярином, светёлки с колбами твоими да прочее стоит лишь потому, что есть мы — воины. Сие, — он вновь обвел рукой лагерь. — Соборность меча. Ты в своей светелке с колбами один возишься, а здесь я и все мы — часть целого. Знаю, что даже ты меня в бою не оставишь, а я не оставлю тебя. И Гелий Далматович сие знает, и Государь наш. Все мы словно один человек. Могучий, аки богатырь былинный. И от этого на душе не страх, а силища такая, что горы свернуть можно.

Воин не всегда синоним профессионально деформированного рубаки. Я бы даже сказал, «деформированные» в меньшинстве — волей-неволей наберешься мыслей чужих да своих когда большую часть жизни в походах проводишь, сиречь — общаешься с коллегами, многие из которых вполне образованные выходцы из хороших семей.

— Силища-то есть, — не сдался алхимик. — Да только слишком велика она, махнет твой богатырь ручищей, один только пепел и останется. А моя сила, даром что одиночная, хлебу помогает расти, металл плавит, боль лечит.

«Одиночная» здесь чисто в сравнении с колоссальным числом людей вокруг, так-то коллективом трудимся, но частенько Иван и другие ученые и по одиночке чего-то экспериментируют.

— Гладко говоришь, Иван, да только кто тебе позволит в мире созидать? Степняки тамошние? — указал на юго-запад и рубанул рукой воздух, придав весомости своему же ответу. — Нет! Только меч да соборность его даруют тебе возможность с тиглями да ретортами упражняться. Ты, Иван, словно кирпич в дом за стенами кладешь, а дело воинское — самая стена и есть. Не будет соборности воинской — все рассыплется.

— Не откажешь словам твоим в правоте, Дмитрий, — признал очевидное алхимик. — Да только пол под ногами в светлице моей милее мне этой великой стены, — повторил жест дружинника, обведя рукой лагерь. — Из жизней людских. Воинское дело — необходимость. Мое — предназначение.

— Может и так, — признал Дмитрий. — Хорошо, что предназначение твое на пользу нам идет, ядрами отлитыми, зельем огневым, пламенем да целительством.

— «Идите и возвещайте: „Царство Небесное уже близко“. Исцеляйте больных, воскрешайте мертвых, очищайте прокаженных, изгоняйте демонов. Вы получили даром, даром и давайте», — подвел под спором черту Повелением двенадцати ученикам из Евангелия от Матфея.

— Оба правы вы, друзья, — взялся я за свои лидерские обязанности. — И в том, что дело воинское — своего рода соборность, и в том, что созидание есть форма соборности иная. Но не прав ты, Иван, в том, что нынче мы лишь разрушаем. Сие, — указал на город, на который изо всех сил стараюсь не смотреть. — Трагедия великая, но она — лишь первый, трудный шаг навроде разборки старого прогнившего дома, дабы на месте его новый, добротный выстроить. Поход наш Руси на пользу великую идет, и людям ее населяющим от мала до велика, на многие годы вперед.

— Не фарисейство сие, а истина, — одобрил политинформацию Силуан. — Об умерших помолимся, а кто жив остался, эвон, — указал в сторону причала.

С самого утра раннего сегодня массовое крещение жителей Астрахани началось, и сейчас, когда день перевалил глубоко за полдень, работа не закончена даже на треть. Многие из страха в Православие крестятся, но многие и по реальному зову души, пусть и замешанном на том же страхе и остром разочаровании в прошлых религиозных убеждениях. Слишком страшной и наглядной была демонстрация огня, который, как известно, самим Господом через меня оплоту Веры истинной передан.

Так даже сам Государь считает, и очень этим доволен не только из-за резко возросшей военной мощи его государства, но и потому, что увидел в огне предельно логичный для носителя мистического мышления символизм: вот теперь, с таким-то секретом, Русь становится полноценным преемником Византии. Формула «Москва — третий Рим, а четвертому не бывать», которая и раньше была на Руси в чести, нынче стала основным и разделяемым всеми, кто имеет доступ к информации, идеологическим стержнем. В том, что после нашего возвращения из похода и донесения новостей об эпичнейшей победе до всех уголков Руси, формула получит колоссальную подпитку.

Здесь мне вспомнился вчерашний разговор с Царем с глазу на глаз:

— Вижу, душа твоя в смятении, — проницательно заметил сидящий за столом в своем шатре Государь.

Одет «по-домашнему», в тонкий молочно-белый льняной зипун с мягким узким сафьяновым пояском, широкие шаровары того же материала и цвета, мягкие, «дышащие» чуни и маленькую шелковую шапочку-тафью темно-вишневого цвета. Сейчас она снята из-за жары и лежит на столе рядом с Государем на специальной подставке — символ власти особого места требует.

— Знаю что, как и зачем сделано было, но совесть грызет ужасно. Ничего, молимся с Силуаном, скоро пройдет, — ответил я.

— Знаешь, — кивнул Царь. — Но лишь то, что глаз, ушей да рук твоих касается. Да ты не стой, Гелий, садись, — указал на стул для посетителей.

Точнее — кресло, мягкое, с высокой, но в два раза меньшей, чем у «походного трона» Государя спинкой. Сев в него, я добавил в список достоинств еще и удобство.

— Спешу я, — понизив голос, Иван Васильевич положил руку на шнурок висящего на груди деревянного креста. — Семь скудных лет по ночам снятся. Людишки Господом мне вверенные от голода корчащиеся да мрущие. Зимы снятся — длинные, темные, лютые. Холод и мрак без конца и края… — Государь понизил голос, и я вздрогнул, впервые увидев в его глазах настоящий страх.

В этот момент я понял об Иване Грозном больше, чем за все время до этого. Он — Помазанник Божий, и в долг свой верит столь же истово, как в Бога в целом. Ответственность чувствует великую, груз этот ни много, не мало в миллионы человеческих жизней — нынешних подданных и тех их потомков, кому родиться из-за голодной смерти предка не суждено. Да, Царствие Небесное важнее Земного, но за последнее Царь несет всю полноту личной ответственности. Своим посмертием за Русь отвечает, и отсюда этот страх. Страх не справиться. Страх не оправдать ожиданий самого Господа. Страх потерять и пустить по миру то, что досталось ему от предков.

— Потому и жгу, Гелий! — посуровел он лицом. — Потому и ломаю! Не от жестокости — от спешки. Два года у меня. Два коротких, никчемных года, чтобы собрать запас, который на семь лет растянется. Сейчас — время изобильное, что мог — велел сделать, и сделано немало уже. Житницы казенные по городам строятся, зерном заполняются до самых стропил. Зерно беречь как зеницу ока наказано, не молоть, не продавать. Это — стержень. Другое — запас соляной, варщики нынче не щадя рук своих трудятся. От стужи велено людишкам поленницы казенные начать собирать, дабы в случае нужды великой и в особо лютые дни в лес заиндевелый не лезть, до смерти замерзая. Плуги твои, бороны — это сложно, но нужда в них велика. Не успел урожая ты пожать, но сказывают — добротный был, ибо земля аки пух была.

— Так, Государь, — подтвердил я.

— Кузнецам по Руси всей в большом количестве образки да чертежи переданы, и сейчас передаются. Кто сумеет — сумеет, а кто нет… — он пожал плечами. — Я не смогу спасти всех, но народ мой смекалист, трудолюбив да к трудностям сызмальства приучен. Верю — ежели не плошать, справимся. Все, кроме металла хладного да зерна, которого специальной долею изымать за так рука не поднялась, а посему покупать честно приходится, казны несметной не требует, а требует железного порядка, страха перед словом Царским и работы. Большой работы. Но казна — что вода в ладонях, всегда из нее серебро утекает, а обратно затекает ох неохотно, — Государь вздохнул. — Астрахань добро за своё коварство заплатила. А мы далее пойдем, в Степи. Нам нужны табуны, награбленное степняками серебро, там — людишки, которых к труду приставить нужно. Я сожгу степь, Гелий. Не из мести, хотя видит Господь — есть за что со степняков спросить, горя без меры они нам принесли. Потому сожгу, чтобы отсюда угрозы нам не было. Чтобы не мешали Русь крепить перед временами скудными. Чтобы ограбить их так, как они нас веками грабили, и добро это на пользу употребить.

— Тяжела доля твоя, Государь, — искренне посочувствовал я. — Всей ее не понять мне, но то, что вклад свой смертельный в дело наше общее вношу не смертоубийств да злодейства ради, а потому что так самой Руси нужно.

— Добро́! — улыбнулся Иван Васильевич. — Ступай теперь, да лишнего греха на себя не бери — мое решение было, и мне за него перед Богом ответ нести.