Кондитер Ивана Грозного 3

Глава 14

Ох и много бесед тяжелых пережить пришлось в пути до Кафы, который скрасили два больших сражения с крымчаками, закончившихся полным нашим «огненно-артиллерийским» триумфом. Освобожденный полон, трофейные умелые люди и большой грабеж окрестных поселений да стойбищ — все это уже привычно.

— Тебе-то, Государь, оно хорошо, — в желании защитить себя я не побрезговал даже демонстративной «обидой» в голосе и мимике. — Я тебе помог на Юго-Запад державу твою расширить, пламя древнее в руки твои вложил, дорогу до самого моря Черного помог прожечь, дальше самого Сулеймана разобьем да удавим, а потом ты меня за это в яму с гадюками ядовитыми забросишь. Начнется там месиво кровавое, интриги, я буду брыкаться как смогу, а тебе оно радость да потеха: никто на Юг Руси покушаться не будет, покуда собою заняты. Решение сие разумное, но знай: ежели в Царьград меня сошлешь с глаз долой, я всё сделаю ради того, чтобы победить в битве за оскверненный трон, наведении порядка, а потом с флотом и армией Русь с Юга прогнать захочу. Ты — силен, Царь всея Руси, но не доводи до греха, лучше сразу меня как врага опасного удави.

И угрозами не побрезговал, да, и чем больше меня уверяли в том, что лишь заботой обо мне самом и вере в мою способность удержаться на Цареградском троне их уговоры продиктованы, тем больше добавлял того и другого. Задолбавшись, в какой-то момент я достиг откровенного юродства:

— Лучше прямо сейчас всё брошу да на север уйду, в монастырь поморский, авось до туда вы в алчности своей да желании отплатить мне смертью подлой от яда или кинжала собственного постельничего за добро и пользу великую не доберетесь, поленитесь.

— Ох и крепка Вера твоя, Гелий Далматович, — помогал мне изо всех сил Силуан.

Моему духовнику хватает мозгов осознать всю прелесть предлагаемых мне перспектив.

— Гниет мир наш, порядки вековые по швам трещат, всюду смута да неустроенность, — зачем-то давил на «общее» Сильвестр, духовник Государя и один из любимых кадров Митрополита. — Ты — природный Палеолог, кровь последних Василевсов. Последних хранителей извечного порядка. Стонет земля твоя под гнетом магометанских, ужели не чуешь ты ее зов?

— Чую желание под благовидным предлогом изгнать меня с Руси. Так, чтобы уж и не вернулся, — не проникся я. — Мир, батюшка, в полном порядке: просто сейчас огнестрельное оружие сильно изменило расклады силы, одновременно набрал мощь так сказать «глобальный Юг», меняется климат в то, что ученые умы называют «малый ледниковый период», а еще наши западные соседи по Европе сплавали через Атлантический океан и нашли там два исполинских, богатейших материка — ты же карту мою видал?

— Видал, — машинально подтвердил «загруженный» Сильвестр.

Карту мира я нарисовал по памяти, и без ложной скромности могу заявить — представление о планете целиком она в эти времена дает беспрецедентные. Но если нужна конкретика — речки там, горы и прочее — лучше обратиться к актуальным картам, изготовленным специалистами на местах.

— Не горячись, Гелий, — зачем-то продолжал меня уговаривать Царь. — Никто тебя одного в Цареграде не бросит. Дружина с тобою останется, стрельцы мои…

— Не губи, Государь, — скучным тоном повторил я.

— О тебе, дурачке, забочусь, — включил Царь «батюшку». — Ум у тебя многим иным правителям на зависть. Тесно тебе подо мною станет. Не сейчас, но потом. Свое тебе нужно, по праву природному предначертанное.

— Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, — обогатил я великий и могучий еще разок. — Жители Царства китайского пусть и носители какого-то мутного языческого культа, но один их мудрец говорил, что вещи нужно называть своими именами. Прости, Государь, но могу я попросить тебя сказать как есть? Скажи — «Гелий, ты мне мешаешь, и я не хочу видеть тебя в своей державе».

— Не могу сказать сего, ибо о сем не думал! — грозно брякнул посохом о траву Государь. — Возгордился ты, Гелий, решил, что за меня думать могешь?

— По делам их узнаете, — не устрашился я. — Ты, Государь, с людьми твоими верными, которую седмицу меня в яму со змеями уговариваешь запрыгнуть с концами. Я просто пытаюсь понять, почему вам так хочется моей смерти?

— Не фарисействуй, — одернул Сильвестр.

— Быком жертвенным христианину на убой идти кроме как за Веру не пристало, — отмахнулся я.

— Так о том и речь, Гелий! — обрадовался батюшка. — Освободить Цареград от ига магометанского — неужто не подвиг духовный?

— Гарантированно освободить ценой своей жизни готов, — пожал я плечами. — Но класть голову в жалком подобии жалкой попытки все одно что знания мои не на пользу оплоту веры истинной пустить, а в землю холодную зарыть без толку. Грех большой, батюшка, и не тебе за него перед Господом отвечать.

— У тебя-то — и не выйдет⁈ — изобразил удивление Сильвестр. — Ты же Богом поцелованный!

— Ух и алчный ты, батюшка, — вздохнул я. — Призрак Царьграда глаза затмил, разум выключил. Забыл поговорку народа твоего? «Лучше синица в руках, чем журавль в небе». Нету там достойных освобождения — Патриархат с унижением мириться предпочитает да пятки магометанские лизать. Не подвиг сие их духовный, не смирение, а шкура своя да достаток им дороже Веры.

— Как места святые оставить? — ужаснулся он.

— Места те святы, где чистоту и крепость Веры блюдут, — фыркнул я. — Не имеют силы намоленной камни, вся она — в сердцах людских. Терпеть притеснения из-за слабости Веры и оправдывать сие испытанием Господним суть вранье себе, равно как и ваши слова о том, что лишь добра мне желаете своими уговорами в яму со змеями прыгнуть, — упорно закреплял я в головах оппонентов нужную мне метафору. — Еще раз прошу вещи своими именами называть.

В таком духе прошли первые недели осени и последние сотни верст нашего уже настолько привычного путешествия, что вся прошлая жизнь кажется каким-то прекрасным сном. «Прошлая» — имею ввиду «оседлая», а не та, что в XXI веке, та-то уже давно в розово-мечтательно-сентиментальной дымке окуклилась. Хочу ли я в свой старый мир? Уже и не знаю — как минимум при условии «вернешься в старое тело» крепко поразмыслить придется. Молодость моя нынче вот она, в походах воинских и с пьянящими голову перспективами! Только вот последние нужно вписать исключительно в границы Святой Руси, а то…

К счастью, все эти душные беседы почти не мешали мне ощущать огромную радость от любования красотами, а главное — узнавания. Вот по этому Керченскому проливу я и в прошлой жизни плавал! Что этим колоссальным горам половина тысячелетия? Плюс-минус полметра? Севернее, где Азовское море упирается не в скальную, а мягкую породу, берега отличаются изрядно — по крайней мере пока мы шли вдоль них, я узнать нифига не смог.

Ох и унылое плавание вышло! Азов в эти времена представляет собой кошмар любого морехода. Малые глубины в ветренную погоду обеспечивает частую «стиральную доску» из волн. Берега — те, что помягче — чуть ли не раз в пятилетку меняют свои очертания. Вокруг моря ежегодно появляются и исчезают ручьи и речушку. Даже само дно Азова неспокойно: время от времени из него бьют грязевые вулканы, часть которых обладает достаточной мощностью, чтобы организовать на поверхности островок. Островок, которого не было еще пару дней назад…

— Еще дед мой повторять любил, что в Азовском море нельзя верить даже самому себе! Глаза видят странное — летающие над водою корабли, далекие берега кажутся близкими, а любая отмель, что кажется далекой, может оказаться прямо перед носом корабля! Нельзя верить и памяти — там, где ранее корабли ходили многие годы, может словно из ниоткуда, за одну лишь ночь появиться островок… — делился с нами родовой памятью один из нанятых в качестве проводников рыбаков, гордясь честью постращать самого Государя всея Руси.

В Москву вместе с очередной партией трофеев отправились найденные нами и указанные местными костяки. Бивни и другие запчасти от мамонтов прямо из земли торчат, бери да музей организовывай! Организую, и других экспонатов туда постепенно наберу.

После пересечения Керченского пролива мы остановились больше чем на неделю, давая армии и обозам время перетянуться. Караулы и разъезды вокруг усиленные, и одно лишь время нужно благодарить за то, что Сулейманова флотилия не перехватила нас на переправе — сильно рассеянные, медленно и кучно ползущие, мы представляли собой легчайшую добычу. Тупо не успели османы добраться до Феодосии (собственно Кафа в эти времена). На тот момент не успели, а к исходу нашего недельного «стояния» как раз расположились в бухте и рядышком, начав высаживать десант из пехоты, кавалерии и пушек. Готовятся встретить нас в удобном для себя месте. Без моего участия русская армия разбилась бы о крепкие стены Кафы без всякого толку, но история сослагательного наклонения не терпит.

Пришлось разделиться — основная армия во главе с Иваном Васильевичем и воеводами, перерезав всех, кто не успел укрыться за стенами Кафы, встала лагерем перед городом вне зоны поражения вражеских пушек. Имитация осады и отвлекающий маневр. Я туда идти не захотел, продолжая изображать обиду на лучших людей Руси и совсем не изображая пользу, которую реально собираюсь принести. Такую, чтобы «огневые войска» больше ни одна падла не смогла назвать чем-то неважным!

Взгромоздить катапульты на скалу и установить их на обрыве так, чтобы дотягивались до оттоманского флота было сложно. Начали мы процесс как только стемнело, а когда закончили, вдалеке уже появились первые признаки рассвета.

— Помолимся, друзья! — обратился я ко временно перешедшей под мою руку полутысяче человек.

«Огневики» плюс дружина на всякий случай, вдруг турки предусмотрели нашу хитрую операцию и попытаются нас отсюда выбить.

Помолившись, мы принялись сверять расчеты, в процессе неплохо поругавшись — глаза у каждого свои, оптики нету, а катапульта не то чтобы оружие высокой точности: так, плюс-минус метров двадцать, и это если по заранее пристреленным секторам.

Скученность османского флота, однако, обещала очень неплохой урожай, и уже первый, по большей части «пристрелочный» залп трех десятков катапульт, отправивший три десятка объемных горшков в бухту, принес результат в виде парочки полыхнувших кораблей. Ходят они по воде, но дерево в надводной части сухое — даже без учета обильных горючих материалов, смоляных пропиток и прочего великолепное топливо.

Быстро внеся коррективы, мы сделали еще залп, поудачнее. Затем — еще, еще и еще, за час обрушив на вражеский флот колоссальное количество огненной смеси. Почти вся бухта оказалась окутана пламенем, а мы не без радости поняли, что никто нас отсюда выбивать не торопится — даже если кто-то догадался, откуда летят горшки, охватившая гавань и флот паника не позволила материализовать наблюдения в конструктивные действия.

Покончив с флотом, мы перенаправили катапульты на Кафу. Здесь тоже большой точности не нужно — достаточно ронять горшки в пределах города, дав ему как следует загореться. Этим мы занимались ближайшие два часа, погрузив в панику еще и город, и к их исходу воеводы и Царь двинули армию на штурм. Лишь единичные сектора стен Кафы охранялись стойкими защитниками, остальные пребывали в хаосе — это позволило почти без сопротивления в виде встречного огня артиллерии вынести ворота из пушек, наделать дыр в стенах неподалеку от них и ввести авангард в город и начать занимать стены, что конечно же добавило защитникам города острых ощущений и не добавило боевого духа.

С начала обстрела флота до конца «операции» по взятию Кафы прошло чуть больше суток, и уже следующим утром я испытывал грандиозные флешбеки, сидя во временном кабинете царя в чудом уцелевшей ратуше почти выгоревшей Кафы и наблюдая до боли похожую на ту, с Девлетом в главной роли, сценку:

— Ну что, Сулейманка, жалеешь о том, что за псину свою кочевую вступился?

Даже будучи покрытым копотью, кровью и грязью Султан выглядел внушительно. Седая, всклокоченная, грязная борода воинственно торчала, дорогущий кафтан — золотые доспехи с него уже успели снять, не нужны они ему более — даже сквозь грязь являл мастерство пошивших его портных, выправка Султана была такой, словно не в плену он у «князя Московии», а на троне в родном дворце восседает. В глазах — пламя, и я уверен, что Повелитель Двух Материков, Тень Аллаха на земле и прочая никогда и ни за что не позволит себе сломаться словно Девлет Герай.

Иван Васильевич рядом с таким гостем смотрелся аки румяное, трижды омытое в ключевой воде яблочко. Аж сиял Государь, и я хорошо его понимаю, зная, скольких страхов, сомнений и молитв стоило ему не повернуть назад еще тогда, когда чуваш… тьфу ты, «чавуш»!.. передал ему ультиматум от Сулеймана. Господь минувшими ночью и днем сказал свое веское и окончательное слово: хозяин истинного Третьего Рима победил в честном бою хозяина Византийского наследия. Это — не просто окончательное решение вопроса кочевых набегов. Это — не обыкновенная феодальная возня, когда у условного польского короля отжимается уловная деревенька. Это — сакральное противостояние.

Сулейман Великолепный — известная во всем мире суперзвезда, на фоне которого Иван Васильевич, даром что Палеолог и главный Православный монарх, выглядит откровенным удельным баронишкой. Выглядел. Теперь о грозной силе русского войска узнает весь мир — от Северной Америки до Китая, даром что они там замкнутые на своих делах нацисты.

Это — грандиознейший «левел-ап»! Русь в одночасье, за один поход, превратилась к ключевого игрока региона. Не каких-то там ледяных пустошей центральной Руси, а от Каспия до Черного моря! Ох и многое это даст Руси в ближайшие десятилетия. Интерес власть имущих, оживление торговли, приток мастеровых людей и наемников, желающих поработать на настолько Богоизбранного правителя… Да все! Главное — удержаться на закрепленных позиция и не надорваться, что очень-очень на самом деле легко: резко усилившихся геополитических акторов принято давить сообща. Юг временно нейтрализован и успокоен, но угрозы с Севера и Запада только обострятся.

Есть и вне-материальная, но грозящая обернуться грандиозными материальными ништяками, деталь: новый центр Православия только что эпично накостылял центру старому, павшему к ногам магометан. Какой тут нафиг Царьград теперь, если есть Москва⁈ Но это — долгий процесс, требующий многолетней рефлексии и многих, многих сотен тысяч часов бесед умудренных старцев.

— Повелитель двух материков, ишь ты! — фыркнул Иван Васильевич, золочеными щипцами раздавив косточку абрикоса и достав из нее миндаль, который отправил в рот, разгрыз, проглотил и спросил. — Думал испугаюсь я угроз твоих? Как там холоп твой меня называл? «Великий князь»? А как бы ты теперь ко мне обратился, Сулейманка?

Султан с высокомерной рожей проигнорировал вопрос.

— Ему не до того сейчас, Государь, — влез я. — У него гарем без присмотра остался. Весь Цареград знает, что Ибрагим-паша, лучший друг нашего почетного гостя, к главной жене Сулеймана, Хюррем, в покои вхож. Поговаривают, крови в первенце Хюррем Ибрагимовой поболее, чем Сулеймановой.

Я, в отличие от Царя, говорил на русском, а не на понятной Сулейману латыни, поэтому пришлось дождаться, пока султану мои слова переведет толмач. Дожидались под ехидными рожами Царя и ближников.

— Щенок! — рёв Сулеймана на турецком, проходя через толмача, превращался в бесстрастную русскую речь. — Как смеешь ты возводить поклёп на старшую жену Тени Аллаха на земле и уважаемого, умнейшего Ибрагима-пашу⁈

— Ишь ты как забился, видать не в бровь, а в глаз! — заржал Иван Васильевич.

— Более того, — с удовольствием продолжил я. — Ибрагим-паша…

Ближайшие сорок минут я пересказывал народу кальку сюжета сериала «Великолепный век», на который крепко подсела моя прежняя супруга, а я был не против в свободные вечера сидеть перед телеком с ней. Сюжет там прямо «мыльный», и с учетом многих пропущенных эпизодов я не постеснялся добавить своих деталей. Главное — имена тамошние персонажи носят реальные, исторические, этих времен, и настолько подробный рассказ о гадюшнике, коий представляет собой султанов Двор из уст природного, многократно зарекомендовавшего себя Палеолога, окружающими воспринимается исключительно как правдивый «инсайд».