Кондитер Ивана Грозного 3

Глава 2

Сидя на коне на вершине поросшего сосенками и дубками холма, я впитывал уже по-настоящему летнее, ласковое солнышко, вдыхал запахи напитавшейся жизнью природы, слушал птичий гвалт, треск ветвей, едва доносимый ветром шум со стороны ближайшего поля, на котором вкалывали крестьяне — мои крестьяне! — и при помощи ближников соотносил начерченный генеральный план будущего поместья с потенциалом небольшого городка с реальной местностью.

Яуза после весеннего половодья бурлила и пенилась на перекатах, сверкая на солнышке. А красота-то вокруг какая! Нравится мне моя новая вотчина: кажущиеся бесконечными леса, плодородные заливные луга (с наводнениями придется что-то придумывать, но пока подверженные им низины трогать не будет), крыши деревенских домов вдали, а над всей этой пасторалью пронзительно-синее, украшенное тонкими беленькими тучками, небо. Ляпота!

— Здесь, стало быть, усадебка встанет, — оценил я потенциал обнятой водой с трех сторон возвышенности, на которой мы находимся. — Штурмовать такое ох трудно будет!

— Самим Господом место припасено, — согласился архитектор Сергей.

— В этаком месте на века строиться можно! — одобрил и ключник Клим.

Он же тронул коня, подойдя к самому обрыву и плюнул в Яузу:

— Вот он, корень всего — сила водяная! — проявил приобретенное за время работы у меня понимание важности водяного колеса. — Гляди, Гелий Далматович, как река в камень уперлась!

Мы с архитектором и особо любопытными дружинниками подъехали и посмотрели на крутой поворот реки, где вода с грохотом и пеной билась о вымытые из берега корни.

— Сила — ого-го! — покивал автор плана, собственно Сергей, который это все видел и «расчерчивал» будущее поместье.

Три дня в шалаше тут жил, всю местность они с Климом объехали, и я за такую скорость им благодарен — уезжаю скоро. Знаю, что и без меня в лучшем виде мужики все сделают, но страсть как хочется хотя бы вот так: посмотреть, помечтать, попланировать… Обожаю хозяйственную деятельность и терпеть не могу езду за тридевять земель, особенно с целью посмотреть как Государь Астрахань берёт, но выбора нет, остается лишь ловить момент, а потом, в походе, мыслями возвращаться сюда, на почти нетронутые покуда человеческим трудом земли, воображая их грандиозное преображение в главный промышленный центр Святой Руси.

Радостно.

— Маловата струя в прошлом доме нашем была, — проявил Сергей корпоративную солидарность.

Или родоплеменную? Ай, не важно.

— А ныне колесо поставим не в пример прежнему — и на два десятка горнов силы хватит, да еще на пилы водяные останется! Токмо здесь вот, по течению выше… — Сергей указал рукой и пустился в рассуждения о плотинах, запрудах, рвах и каналах.

Здорово, когда человек свое дело всем сердцем любит — вон как глаза горят от новой, интереснейшей задачи.

— Сосна на стены рудовая, Гелий Далматович, — указал на лес Клим. — Ель на подволоки да тын. Остальное — на подсоб. В деревне поспрошал, с полсотни пилою да топорами добро владеющих людей наберется.

Я обернулся к сидящим на стареньких низеньких кобылках и держащимся от нас на почтительном отдалении старост моих деревень.

— Полсотни? — спросил чисто ради проформы.

Доверяй, но проверяй.

— Полсотни, боярин, — уважительно поклонился Лука.

Деревеньки я уже переименовал, присвоив временные названия — Верхние и Нижние Мытищи. Лука — староста Нижних. Он старше своего коллеги лет на пять, седой и тощий старик лет пятидесяти пяти со впалыми щеками и синевой под выцветшими от возраста, «цепко» глядящими на мир глазами, украшенными пышными седыми бровями.

Староста Верхних Мытищ — Федосей, рыжебородый, обладающий манерой говорить громко — шоб вся деревня слышала! — дородный мужичина с говорящими о веселом характере и улыбчивости мимическими морщинками.

Луку «мир», сиречь односельчане, выбрали и уважают за юридическую грамотность, умение отмазать односельчан от избыточных повинностей — нередко крестьян к общественно значимым работам привлекают, мосты например строить — и серьезный подход к делу. У такого не забалуешь, и это добрых людей Нижних Мытищ радует. Федосея чисто по-человечески любят за харизму, и любовь сия не только среди крестьян место имеет быть, но и среди государевых людей, которые держат пригляд за районом. Там, где Лука за своих стоит при помощи занудных рассуждений и напора на знание правовых нюансов, Федосей берет напором, шутками и умением сунуть кому надо тушку-другую, сдобрив взятку бочонком доброго кваса. Результативность у обоих старост, несмотря на разницу характеров, одинаковая — обе деревеньки у Государевых бюрократов на хорошем счету: криминала почти нет, подати платятся в полной мере, от «общественной нагрузки» отмазываются строго в приемлемой мере.

Везет мне с кадрами — и в той жизни везло, и в этой.

Население деревень и эти старосты — не крепостные, а свободные землепашцы. Ничем мне в принципе кроме «тягла» — оброка или налога — не обязаны. Буду их сильно ущемлять — тупо уйдут, и сделать я с этим ничего не смогу: личная свобода пока что гарантирована государством. Но ущемлять я никого не стану. Будем договариваться, сплачиваться вокруг общей цели зажить как можно богаче и «тимбилдиться» при помощи праздников, которые я обязательно начну организовывать в свое время. Скоро сюда приедут мои старые работники и начнут рассказывать аборигенам всякое. Такое, что так сразу и не поверишь — разве бывает на земле такая сказка? Ничего, пара-тройка лет минует, и Нижние с Верхними Мытищи будет не узнать.

— Кирпичи с раствором да мастера на днях приедут, — обратился я к обоим старостам. — Хватит очагами топиться, потихоньку всем печки моего образца выстрою.

О печках новых знает, кажется, уже вся Русь, и подарку старосты обрадовались:

— Буди по воле твоей, боярин!

Попозже, когда закончим рекогносцировку, мы со старостами отдельно обсудим торговлишку — Нижние и Верхние Мытищи образовались в свое время не на пустом месте: здесь пролегает не шибко важный, но все ж торговый путь речного формата. Кое-кто разгружается прямо здесь, и дальше товары расходятся по многочисленным окружающим Москву деревенькам при помощи сухопутных караванов, а другие продолжают путь до самой столицы — для этого по волокам лодки перетаскивают с Яузы на Клязьму. Но это уже не на моих землях происходит — дальше, собственно в Мытищах, которые уже есть, и называются так от слова «мыта», то есть «пошлина». В проекте имеется полноценный судоходный канал, который придаст сему торговому пути новое дыхание и удешевит логистику, но это уже огромный инфраструктурный проект, который я не потяну в ближайшие три-четыре года минимум. Пускай пока как есть остается, нужно свои владения в порядок привести сначала.

Старостинское «буди по воле твоей» откликнулось флешбеком о том, как мы с алхимиком Мироном, самими Иваном Васильевичем и его псарями выбирали пригодных для опытов щенков и взрослых собак. Немножко спорили мы с Мироном, но чисто ради самого процесса — саботировать эксперимент алхимик не посмеет. Решив не ограничиваться двумя парами испытуемых, мы отобрали по восемь щенков для ртутной и свинцовой диет, а сверху восемь взрослых собак мужского пола и столько же беременных самок, находящихся на плюс-минус одинаковых сроках. Каждый прием пищи и каждый собачий день подлежат подробному конспектированию, а мы таким образом получаем первый по-настоящему научный опыт на Руси с достаточной для выводов статистической выборкой. Особенно жалко еще не родившихся щенят, но прояснить влияние свинца и ртути на плод жизненно необходимо. Простите, пушистики.

Москву окутала праздничная атмосфера, и главным ее излучателем был сам Царь и Великий Князь Всея Руси Иван Васильевич. Соперничал с ним лично Митрополит Макарий. Редкая для этих времен и мест удача выпала им — наплодить маленьких Палеологов, возродив древний (пусть и обладающий спорной репутацией) и навечно вписанный в саму историю человечества род. Не только возродить, но и сделать его «базой» последний оплот истинной веры на земле — то есть Русь.

Ох и много женщин повидал я в прошлой жизни. Гораздо больше (а здесь это любое отличное от единицы число), чем положено женатому человеку, считающему себя христианином. Люди между собой не равны, не отличаясь этим от любых других живых существ на планете. Не равны между собой и женщины. С высоты своей профессиональной деформации я применяю для оценки окружающих параметр «качество». София Палеолог оказалась дамой безусловно качественной.

Высокая, почти с меня. Стройная, но без хрупкости — хрупкие тростиночки в эти времена выживают плохо. В осанке ее чувствовалась аристократическая стать и внутренняя сила, считывать которую совсем не мешали «смущенно» направленные в пол глаза. Высокие скулы, прямой нос, узкий подбородок, темная, оливково-бронзового цвета кожа — здесь, в Государевых палатах средневековой Руси, София выглядела живым осколком самой античности. Как и очень «греческий» я так-то, недаром окружающие умиляются — хорошо будем смотреться вместе. Мытищинский филиал Афин, блин.

Если поймать момент — а я его поймал — и заглянуть в глаза Софии в те моменты, когда она поднимает их от дубовых досок пола, можно увидеть не больно-то радующий меня факт: жизнь семейная моя обещает быть непростой. Что-то очень хищное в глазах цвета темного янтаря читается. Смиренное, упакованное в клетку, запертое на сто замков, но невозможное к изжитию. Ох и попортит супруга мне кровушки! Впрочем, оно и к лучшему — биоробот с функцией деторождения это конечно здорово, и загреми я сюда в пожилом теле я бы о таком и мечтал, но в нынешнем мне бурлят гормоны, и в таком браке я вижу вызов. Бить не стану, но и власти за пределами бабской половины усадьбы не дам!

Не один я такой умный — в бросаемых на меня Софией взглядах, коротких и почти незаметных, я разглядел то же самое, чем занимался сам: невеста меня оценивала по одной лишь ей ведомой шкале пригодности. Выводы, которые она сделала, покажет лишь время.

Дело было в тронном зале. Нарядный Государь сидел на своем рабочем месте. Рядышком, на троне поменьше, сидела Государыня, двадцатипятилетняя Анастасия Романовна из рода Захарьиных-Юрьевых. Наряд ее был пошит из вишневой парчи, украшен золотом и жемчугом по вороту и оплечьям. На голове — высокий кокошник-сборник, укрытый тонкой кисейной фатой. Лицо рассмотреть фата не мешает — красавицей Анастасию не назвать, но от нее прямо веет кротостью, светом, добротой и почти неземным спокойствием. Понимаю, почему Иван Васильевич любит ее всей душой — лучшего противовеса его специфическим особенностям характера и не найти. Поговаривают, у Государя случаются приступы, купировать которые способна только Государыня. Местные термином «паническая атака» не владеют, но я ставлю именно такой диагноз — очень уж симптомы подходят. Впрочем, сам я сего не видел, а «поговаривают» на Руси ох много!

Взаимная оценка случилась в момент, когда по указке Государя невесту подвели ко мне, а до этого Иван Васильевич, явно наслаждаясь ролью свата, успел толкнуть речь:

— В жилах Гелия Далматовича течет кесарская кровь, и ум под стать! По всей Руси дымят трубы печей дивных, от молний злокозненных палаты наши громоотводы Гелиевы берегут, его трудами на Руси нынче своя бумага и книги свои печатные завелись! Пользу великую славный потомок Палеологов Руси принес, и принесет во стократ больше — сие мы, Государь всея Руси, помним и помнить будем!

Приятно, чо, вот только завистливые взгляды набившихся в тронный зал бояр и придворных мне совсем-совсем не нравятся. Как бы не удавили от ревности чистой — в фаворе у Государя ходить приятно, для личного благосостояния полезно, но вот для здоровья…

— Славен Гелий Далматович и делами ратными. Вдвоем с Данилою нашим, с полутора сотнями ратников, супротив всего войска Степного на стенах монастыря стояли, за Веру Православную и други своя! Крепко степняков побили! Не по годам отвагою да удалью юного Палеолога Господь наделил!

София — тоже продукт воспитания воинской аристократией, поэтому на этой части речи Государя заинтересованности в брошенном на меня взгляде стало больше. Печки, книжки — это все, конечно, хорошо, но что там с тестостероном и умением надавать врагу по рогам? Отлично все, не переживай — умею за своих глотки драть. А еще умею — и это на самом деле гораздо ценнее! — последовательно вкалывать во имя нашего общего процветания. Глотки-то рвать и пёс безродный умеет, а ты добавленную стоимость добыть попробуй…

— Женщина одинокая — что корабль без руля! — продолжил Иван Васильевич. — Крепнет царство наше, но нужны ему столпы! Не токмо старые роды боярские, кои меж собой грызутся, — Государь окинул взглядом старательно делающих вид, что сказанное к ним не относится, бояр. — Но и род иной, кровью с нами повязанный. Палеологи — плоть от плоти самой Веры нашей. От самой великой Ромеи семя! Семя, которому здесь, на Руси, последнем оплоте Веры Истинной, суждено корни крепкие пустить да вырасти не в дуб, но в целую дубраву!

А вот за такое противопоставление меня другим боярам я Государю совсем-совсем не благодарен. Как бы не любил и не ценил меня Иван Васильевич, но я для него — фигура на огромной игровой доске со сложными правилами. Ежели фигура есть, значит нужно ее «играть» многоопытной рукой так, как Государю нужно.

— Господь великую милость оказал нам, послав на Русь Гелия Далматовича! Милость и знак — истинно говорю вам: первый Рим пал, второй — под игом магометанским, третий — Русь Святая, а четвертому не бывать!

Слова Ивана Васильевича вызвали у бояр прилив великодержавного воодушевления. Ну приятно себя наследником Рима чувствовать, и неудивительно, что еретики западные так сильно нас не любят — хотелось бы им столько же прав на Римское наследие иметь, да нос не дорос! Не знаю, дошли ли они там в эти времена до правила «чья власть, того и вера», но де-факто этот форменный сатанизм уже имеет место быть.

— Великая радость на сердце моем, — поделился чувствами Государь. — Сегодня я сват и посаженный отец Софии!

«Посаженный отец» в чисто светском понимании — на пиру там посидеть, приданное выдать, но во время ритуально-храмовой части в Православии никакого «посаженного отца» не подразумевается. Играется Государь в новые фигурки, радуется как дитё. Да он с высоты моего совокупного срока жизни дитё и есть — двадцать четыре года Государю, в мои времена по категории «зумер» бы проходил, даром что взрослеют в эти времена несоизмеримо быстрее: биологию-то не обманешь.

— Приданное за невестой достойное Палеологов! Землица добрая с лесами, лугами, рекою да людишками на северо-восток от Столицы нашей. Сотня людишек мастеровых, камнем, деревом, металлом и кожею промышляющих. Восемь пудов серебра. Сотня стрельцов моих, дабы хозяйство и людей сберечь супротив врагов лютых. Десять пушек из Наряда моего с людишками да припасом огневым. И место в Думе для тебя, как для князя утвержденного.

Титул мне положен по праву рождения, должность, надеюсь, чисто формальная, землица уже получена, стрельцов мне придется кормить, восемь пудов серебра сдам в банк и буду пользоваться «безналом», пушки получу после того, как на Астрахань сходим — они там войску понадобятся. Стрельцы тож сейчас на Астрахань идут, и хорошо — припасов у нас только для своих заготовлено. Хорошо, что деньги есть и Москва под боком, купим чего надо. Ну а за сотню мастеровых людишек низкий поклон — эта часть приданного особенно ценна, и Государь ее не зря мне даровал: знает, что для меня действительно важно.

— Достойное ли приданное, Гелий Далматович? Не обидел ли я тебя? — попросил Иван Васильевич обратную связь.

Склонив голову, я торжественно, в тон Ивану Васильевичу и столь же громко ответил:

— Честь великая и доверие, Государь. Жизнь моя Руси принадлежит. И умения мои — тоже. Воля твоя — закон, как и для всех подданных твоих.

— Благо! — возвестил Иван Васильевич, порадовавшись моему ответу. — Совершим же чин по уставу, батюшка! — повернулся к Митрополиту. — И да пустит новая славная ветвь корни в Третьем Риме! Идемте же в храм, братья!

Поглазеть на церемонию, казалось, сбежалась вся Москва. Точнее — все, кто смог пробиться к Успенскому собору. Церемония Венчания была длинной, и «рулил» ею лично Макарий, что великая честь. Ритуал я соблюдал добросовестно, но от скуки и нетерпения позволил себе немного неслышимой отсебятины — ведя Софию за руку вокруг аналоя, я спросил:

— Читать-считать умеешь?

— Умею, господин, — тихонько шепнула она, а в глазах ее мелькнула оскорбленная гордость.

Не крестьянка же, а аристократка высокоуровневая, такая грамоты и счета не знать попросту не может.

— Добро, помогать хозяйство вести будешь, — одобрил я. — Ключник мой, Клим, умница большой, но не родня он нам.

— Буди по воле твоей, господин, — сыграла София в скромняшку еще разок.

А руку-то мою крепко держит. Именно «держит», не «цепляется» и не «позволяет себя держать». Для нее, продукта средневековых времен, венчание значит больше меня — сейчас мы с ней заключаем договор, причем не на Земле, а на самих Небесах.

По завершении ритуала Государь благословил нас в прагматичном ключе:

— Одна судьба и одна служба у вас теперь — Руси Святой.

После него благословила и Государыня, как бы отработав душевно-чувственную компоненту:

— Храни вас Господь и Пресвятая Богородица. Живите в любви и согласии, как чада церкви Православной. Берегите друг друга.

Оба благословления вместе прозвучали удивительно гармонично, и я с удивлением понял, что моя душа на них отзывается благодарностью и радостью — как-то забыл о таких важных в свадебный день чувствах из-за средневековой специфики и мыслей о том, что теперь я окончательно из стороннего благодетеля превратился в полноценную фигуру внутри сложной системы, сложившейся при дворе Государя.

Тревожно.