Кондитер Ивана Грозного 3

Глава 17

— И зачем Господь нам тебя послал, Гелий? — горько и риторически спросил Государь на седьмой, финальный день нашего «стояния у Царьграда».

Щит на ворота уже прибит, флотилия наша увеличилась на треть, но треть сия — совсем не то, на что надеялся Царь.

— Хорошо видать рабом при магометанах жить, — продолжил он с отвращением в голосе.

Не возникло ажиотажа среди Православного люда Царьградского, и я совру, если скажу, что ожидал иного. Люди, у которых есть дом, семьи и стабильная, относительно сытая жизнь, переезжать за тридевять земель, особенно если земли сии в массовом сознании являются населенными песьеголовцами ледяными пустошами, не больно-то хотят. На данный момент переселиться решила лишь голытьба, которой здесь терять нечего, а там может быть и заживут лучше. Но даже их меньше трех тысяч, и это вместе с женами, детьми да стариками!

Основная масса переселенцев Православного вероисповедания, которой придется уйти с нами, своей судьбы не выбирали: тысяча мастеровых людей нам положена по условиям капитуляции Сулеймана, и шибко довольным никто из этих бедолаг не выглядел — так, пытались рассказывать, как они рады в истинный оплот Веры перебраться, но видно же, что это они от страха и неизвестности впереди. Да многие и языка-то русского не знают, благо греческим да латынью владеют, а после демонтажа обеих Орд у нас осело немало принявшей Православие татарвы, которая может работать толмачами там, где кроме оттоманского наречия «переселенцы» иных не знают.

— Утратили чистоту Веры местные давным-давно, — поддержал я разговор, потому что ко мне Государь и обращался, даром что в почти риторической форме. — И даже дальновидение со здравомыслием утратили: ох дорогой выкуп магометане тебе за Сулеймана заплатили, а с кого потом жилы тянуть станут, чтобы дыру в казне заделать?

— Ясно с кого, — хмыкнул Данила. — Православному Царю платили, стало бы с Православных и спрос.

— И поделом! — бахнул посохом о доски палубы Государь.

— Горе побежденным, — проявил я свои небогатые знания латыни.

Ни малейших мук совести уже и не осталось — насмотрелся в пути от Астрахани до сюда на тысячи изуродованных трупов плененных русичей, наслушался интересного от русичей освобожденных, и окончательно убедился в том, во что вполне верил и раньше: дело наше правое. Не питаю ни малейшего сочувствия и к жителям Царьграда, которых скоро обиженная власть оберет до нитки. А еще будут погромы со стороны иноверцев, массовые казни, лихорадочный поиск шпионов и все прочие прелести. Не нужно быть пришельцем из третьего тысячелетия, чтобы предвидеть такой поворот. Как всегда, как везде, львиная доля будущих жертв сидит и надеется на то, что пронесет. Что ж, кого-то и в самом деле пронесет, но жить в целом станет не так приятно.

Люди не оправдали Государевых надежд, но это компенсируется несметными богатствами, которые круглые сутки грузили на наши корабли. С проверками, описью и учетом в исполнении русско-турецкой группы чиновников, как и прописано в договоре. Туго набитые золотыми и серебряными монетами со всего мира сундуки, роскошные и не очень ткани, ароматические смолы и масла, конечно же специи, семена, готовая долгохранящаяся жратва — нам еще зимовать — и сырье для нее в виде живых барашков, кур и коров. Взяли и пару табунов качественных лошадок — это уже не на еду, а для битв или хотя бы земледелия. Ну и разводить — «производителей» уже выбрали, тут каждый второй хмырь в лошадях разбирается.

Оружие — холодное в основном — запасы сырья для варки огневого зелья (особый пригляд здесь держали, взорваться из-за оттоманского коварства никому не хотелось), запасы бронзы, меди и олова для литья пушек — готовые брать не стали по той же причине, что и порох: вдруг османы попортят. И книги! Книг взяли великое множество, и любящий книжное слово Государь считает их главным трофеем. С каждой партией книг религиозных, ценных для Православия, к нам приплывал Патриарх и слезно просил «не грабить колыбель Веры», на что получал неизменный ответ — «не грабим, а перевозим туда, где им место». Особенно тяжело Патриарху далось расставание с иконами, старинными крестами и прочими материально-религиозными благами. Во время мольбы за них Государь пошел еще дальше, обвинив Патриарха в желании сдать все это добро в казну Сулеймана для демонстрации лояльности и укрепления султановой армии, которая после этого пойдет убивать тех, кто чистоты Веры не утратил.

Грустил Патриарх, от жадности и понимания утраты главенства в Православном мире корчился, но не имея иного выбора смиренно благословлял каждую религиозную ценность на отправку на Русь и вообще тащил торжественную лямку как положено профессионалу.

Сильвестр и другие высокоранговые батюшки, которые сопровождают нас в походе, такому валу культурно-исторических и религиозных ценностей радовались как дети и мысленно примеряли обновки к московским храмам. Особенно — главные святыни.

Престол (или жертвенник) Святой Софии из ливанского кедра, по преданию принадлежавший самому императору Константину Великому. Уже одного его бы хватило для окончательного оформления акта символического переноса духовного центра Православия, но Престолом дело не ограничилось.

Второй ультимативный экспонат — мозаичная икона Спаса Пантократора из главного собора монастырского собора Пантократора. Шедевр XII века между прочим. Экспонат третий, важнейший для идеологии «Москва — Третий Рим» — часть Животворящего Креста Господня. Точнее, части — три штуки, каждый снабжен солидной пачкой свитков с древними печатями, подтверждающими подлинность. В принципе можно хоть щас деревяшки выбросить и заменить любыми другими — главное здесь документы, и никакого «прости-Господи» не требуется: людские это все придумки.

Персонально Государь обрел драгоценный крест-реликварий Императора Константина (тоже не факт, но документы прилагаются), а в подарок Митрополиту отвезет набор мантий Константинопольского Патриархата, символ преемственности высшей церковной власти. Успенский собор будет украшен фрагментом ворот Святой Софии.

На одном из моих личных стругов ныне стоит особо охраняемый сундук, украшенный таким количеством золота и каменьев, что сам по себе стоит сотни процветающих деревенек. В нем — наше с Государем «фамильное» наследство в виде сохранившихся фрагментов и копий царских регалий Палеологов. Сильно сакральные оригиналы давно уничтожены, но все равно груз почетный. Достаточно почетный, чтобы Царь отдал мне его на почетное же хранение, не забыв пошутить — «вдруг передумаешь от Цареграда отказываться».

Именно шутка — всем понятно, что пропаганда Султана и примкнувшие к ней за страх, блага и по зову души (кому-то и пресмыкаться приятно, они от этого себя чуть ли не мучениками считают) Православные иерархи сделают все, чтобы рассказать местным о том, что во всех их бедах виноваты «предатели истинной Веры» из «варварской Руси».

Ух, прорвало! После нашего долгого, аккуратного, чтобы не пойти ко дну от предваряющих лютые зимние шторма штормов осенних, но тоже лютых, возвращения в Крым, нас встретили залежи писем. Сидя в своих покоях в уцелевшем в ходе битвы каменном особнячке в Кафе, я оглядел заваленный роскошными, запечатанными тубусами со свитками, и начал с того, что от супруги.

Письмо было датировано началом августа, поэтому частично состояло из описаний радостной атмосферы, окутавшей Москву (а за ней, с задержкой, и Русь) в связи с взятием Астрахани. Будучи верной супружескому долгу, София желала мне вернуться из дальнейшего похода с богатой добычей. На данный момент часть этой самой добычи уже должна быть в Мытищах, как и сама супруга с пасынком. А еще…

«Ныне я непраздна…».

Первый «выстрел» — и сразу в яблочко!!! Неважно, мальчик или девочка у нас будет — любить буду одинаково, а в случае девочки проблем с перспективными женихами не будет вплоть до правящих персон в странах Европы, а то и до зреющего в животике Государыни принца. Если там, конечно, принц а не принцесса — иначе нам с Царем придется за женихов бодаться. Ну а мальчик… С мальчиком вообще проблем не будет — буду его за собой таскать с момента, как ходить научится, и к моменту вступления в наследные права башка у него варить станет не хуже моей.

Ответ хотелось написать сразу, но сначала нужно ознакомиться с письмами из Мытищ: на случай, если будет нужно попросить Софию за чем-нибудь присмотреть. Так, чего тут Клим вещает… Ага, не придется жену ничем напрягать — все отлично, «стройка века» идет с опережением планов на всех направлениях сразу. В следующем письме ждем большего — интеграции землицы и волоков алхимика-Ивана в общий с нами домен на правах условной автономии. Не интересно моему Ване по хозяйству возиться, его душа жаждет высоких достижений и небывалых открытий, вот и договорились: чистый доход с его «междуречья» на треть будет уходить на спонсирование научной деятельности (школу свою Иван хочет, знания-то передать надо), на треть — ему в карман, а оставшаяся треть — в общую казну домена, так сказать комиссия за управление.

Письма от других Мытищинских управителей, включая старост, содержали в себе плюс-минус то же, о чем писал Клим. Либо сговорились и занимаются очковтирательством, либо в самом деле все идет хорошо. Истина, полагаю, посередине — расстраивать начальство не хочется, поэтому где надо приукрасили, а где надо — «замолчали», надеясь разрулить самостоятельно или хотя бы дождаться, когда проблема «рассосется» сама собой.

За окном противно рявкнула чайка, и следом в стену рядом с прикрытым неплохим стеклом — трофейное, здесь временно, потом с собой заберу — окошком врезался камешек. Бдит дружина, шугает пернатую громкую нечисть, а я пока ответы жене и Климу напишу.

Закончив через часок, я сделал перерыв на настоящий китайский чай — один из главных Цареградских трофеев! — и перешел к собственно «прорвало»: письмам от уважаемых европейских людей. Почему не писали раньше — понять несложно: мало ли чего там в далекой Руси опять удумали, у них там не то что Палеолог из небытия вынырнуть может, но и — слыхал, Карл? — Царь, говорят, на троне сидит. Сиречь — Кесарь, то бишь Император Рима.

Ну а теперь, после эпичнейшей череды побед, в которых мне довелось поучаствовать, нового Палеолога заметили. Уверен, что в немалой части писем я найду приглашения переехать. Так, с кого бы начать… Это че за язык вообще? Вроде французский…

— Гришка, толмача французского мне организуй! — велел я помощнику.

Здоровенный уже лоб, блин, доспехов на такого не напасешься — их «на вырост» ковать дело такое себе.

Толмач оказался французским наемником. Не «трофейный», а из старой гвардии: его отец прибыл служить еще Ивану III, а сын продолжает семейное дело. И русским, и французским, и латынью двадцатитрехлетний Жак владеет идеально:

— «Мое имя — Гийом Постель»… — начал читать он.

— Знаешь такого? — спросил я.

— Не имел чести быть знакомым, Гелий Далматович, — не оправдал Жак надежды.

— Пес с ним. Читай далее, — успокоил собравшегося было уходить переводчика.

Содержимое письма оказалось в высшей степени мутным в худшем понимании этого слова. Наполовину состоя из цитат из Библии, письмецо предлагало мне склонить Государя и самому подключиться к «делу всей жизни» Гийома: объединению Христианства. Прости, француз, твою мечту разделяют многие люди, но меня среди них нет: сие возможно только через большую кровь и физическое устранение иерархов обеих ветвей. А потом придется долгое время промывать мозги всем, кто думает неправильно. Репрессивного аппарата размером со всю бывшую территорию Римской Империи плюс остатки Европы и Русь у меня нет и не предвидится.

— Пиши ответ, Жак, — выдал я французу бумагу с пером и чернилами. — «Доброго тебе здравия, уважаемый Гийом Постель. Пишет тебе раб Божий и верный холоп Государя Всея Руси, Царя Иоанна Васильевича. Спасибо тебе за письмо. Вынужден отказать: католики давно утратили благодать, но в гордыне и алчности своей искаженную, нечистую Веру крепко в руках грешных держат. Не нужно объединять ветви Христианства, ибо ствол древа сего есть Православие».

Коротко и ясно. Занятно, кстати — ни единой потревоженной печати на свитках мне адресованных нет. Не читает Государь и люди его переписку мою. Да вообще ничью без согласия владельца не читают — нету сейчас понимания важности цензуры.

— Так, тут латынь… — взялся я за следующий свиток. — Читай, — передал Жаку.

— «Пишет тебе сэр Джон Ди, подданный и советник Ее Величества Королевы Англии», — представил Жак автора письма. — «На меня и весь Двор произвело неизгладимое впечатление ваше умение сжигать врагов дотла даже не вступая в сражение…»

Англичан Иван Васильевич за что-то сильно любит. Торговля — да, это отлично, но англофилия в моих глазах что-то вроде психологического заболевания: тянет людей ей подверженных в этот их Лондон, который в эти времена суть нищая столица нищего островного государства. Нет уж, уважаемый Джон Ди, секретами делиться с тобой не буду. Эх, не слил бы их Государь…

И еще письмо на латыни, с двумя печатями. Первая — всадник с мечом, вторая — орёл. Гербы Великого княжества Литовского и Королевства польского: эти государства еще не объединены в одно, но правитель у них уже общий.

— «Сигизмунд Август, Божиею милостью король польский, а так же великий князь литовский, русский, прусский, мазовецкий, жмудский, киевский, волынский и прочая. Мужу учёному, боярину Гелию Далматовичу Палеологу, что состоит при Дворе брата нашего, Ивана, царя Московского…».

— Вот собака! — не выдержал я. — Ишь ты, «князь русский и киевский»! Совсем поляк охренел, родовые владения Рюриковичей оккупировал, да сидит теперь, на самый титул Государя нашего претендует!

— Собака! — подтвердил Гришка. — Один Государь на Руси!

— Читай далее, — велел я вежливо выслушавшему ругань Жаку.

— «Походы ваши поначалу сказками небывалыми казались, а ныне уже вестями стали. Дворы наши — и Краковский, и Виленский — в великом изумлении. Слава и наследие Рима многим затмили глаза, но учёные мужи знают истину: Рим возрос на древнем греческом наследии».

— Льстит, собака, — оценил я пассаж. — Читай далее.

— «Как Государь христианский, не можем не радоваться мы поражению да позору общих врагов наших, иноверцев. От набегов буйных кочевников не только владения Князя Московского страдали, но и наши. Ныне повержены и растоптаны орды, и беспокойства всем добрым христианам станет меньше».

— Спору нет — приятно, когда кто-то проблему решает, пока ты во дворце бездельником сидишь, — фыркнул я. — Читай далее.

— «Как правитель земель граничных с княжеством Московским, Мы смотрим на воинскую славу его с иной мыслью. Сила, что столь стремительно выросла на Востоке, ныне стоит у самых пределов Наших владений. Мы не хотим войны, посему просим тебя, как умнейшего человека и урожденного Палеолога, воззвать к гласу рассудка Князя Московского, дабы пересмотреть должным образом границы владений и внести их в новый договор меж Нашими государствами».

— Чешется наследие Киевской Руси у Сигизмунда, отвалиться норовит, — развеселился я. — Читай далее.

Толку с тех договоров, если столкновение неизбежно? Я бы на месте Сигизмунда прямиком на Москву пошел, собрав все, что есть, дабы задавить крайне опасного врага. Но в Польше ныне феодальная вольница не нашей чета. Собрать вменяемое войско — дело долгое, вот и сидят без дела поляки, пока почти вся армия Руси вот здесь, в Крыму.

Еще немного поговорив о том, как хочется миром вопрос решить, Сигизмунд попрощался:

— «Писано в Вильне, в столице Нашего Великого княжества Литовского, в лето Господне 1556-е. Сигизмунд Август, король и великий князь».

— О, сигнал подал, — оценил я. — Ежели из Вильно пишет, значит приоритетно обращается как князь Литовский. Сосед готов к войне, получается. Но мне-то сие писать для чего?

— Не знаю, Гелий Далматович, — признался Жак. — Сие — дела королей и высоких бояр, а я всего лишь скромный конник.

— Каждый своим делом должен занят быть, — одобрил я позицию француза. — Так, где тут еще латынь… — принялся перебирать тубусы. — Держи, — передал выбранный Жаку.

Переводчик с поклоном, как положено, сломал печать и вынул из тубуса лист голубоватой бумаги. Фламандская.

— «Гильом, Божьей милостью Принц Оранский, и прочая. Достойнейшему и ученейшему мужу, Гелию Палеологу, Ближнему Советнику Светлейшего Государя Московского Иоанна Царя, приветствие и братскую во Христе благосклонность».

— О как, целый принц! — оценил я. — Читай далее.

— «Молва о подвигах твоих и Государя твоего Иоанна…», — принц не поскупился на добрые слова в честь нашего похода, а после перешел к главному: попытке найти в нашем лице и нашей Руси союзника для освобождения своих владений — Нидерландов, ныне находящихся под рукой короля Испании. Так-то, если карту вообразить, некоторый флот к Нидерландам стянуть у нас получится, но надо ли вмешиваться? Нидерланды скоро так и так станут свободными.

— Много всего накопилось, — вздохнул я, когда Жак закончил читать письмо. — Пойду к Царю, а ты, Жак, ступай куда хошь, на сегодня писем достаточно. Гришка, заплати толмачу за работу добрую.