Кондитер Ивана Грозного 3

Глава 25

— Великая радость ныне по всей Руси Святой! — оглашал тост батюшка игумен.

Рассадка такая же, как когда нас спасал от степняков Государь. Великолепно он тогда ситуацией воспользовался, я бы так не смог. Не потому что тупой, а потому что у меня во-первых голова совсем на другие вещи «заточена», а во-вторых ко мне не стекается вся информация о положении дел вокруг Руси. Я банально не знал, что Девлет Гирей «оголил» ради грешного меня все южное окончание Волги. Со своим характером я бы не пошел дальше Астрахани — кусочек съеден, кусочек нужно переваривать. Всегда стараюсь закрепиться получше на уже занятых позициях. Когда помоложе был, иногда в игры-«стратегии» на компьютере играл, и всегда сидел в обороне до последнего, отстраивая базу и развиваясь. Государь же… Государь же по праву занимает свое место, и действует так, как должно природному Рюриковичу — в чисто варяжском стиле идет до конца по принципу «пал или пропал». Я учту это на будущее, и буду стараться делать все для того, чтобы выпадал «пан».

Рассадка такая же, но столовая иная — благодаря техническим прорывам в виде нормальных печек и оставленной мной монастырю, до того трудившейся в «греческой слободке» стеклодувной мастерской, все новые здания монастыря обладают большими окнами, просторны, с высокими потолками и нормальными дверными проемами. Отопление больше не проблема — по крайней мере там, где нет недостатка в дровах.

Длинные столы полны людей, на лицах знакомых и не очень — чистая, незамутненная радость от воссоединения со мной и лицезрения Ивана Васильевича — Православного Государя, который за прошедший год доказал свое право таковым считаться единолично и полноправно.

— Утратившие Чистоту Веры, — продолжал Алексей. — Да видят ныне, что сила — не в обилии, не в красоте дворцов и не в ложном магометанском учении, — не удержался от пинка по Исламу. — А в правде и крепости Веры Истинной! Государь! — повернулся к скромно сидящему по правую руку от хозяина монастыря (юродствует немножко) Царю. — Сегодня мы, верные холопы твои, встречаем тебя не как победителя, силою оружия многие города и степи взявшего. Мы встречаем тебя как того, кто принес на Русь великие святыни.

Игумен сделал паузу и продолжил, «выкрутив» набранную мощь голоса обратно на минимум:

— Враг пал — сие бывает. Города взяты — это бывало и прежде. Но сделанного тобою мир Земной ранее не видывал. Ты привез святыни туда, где им молятся не по привычке, а по Вере. Ты не просто победил — ты исправил.

Алексей обвел взглядом людей за столами:

— И пусть знают все: если стоит Русь, то не только на мечах, но на разуме и Вере, — затем он повернулся ко мне. — И на тех, кто не ушел, когда можно было уйти.

Сильный комплимент, заслуженный еще тогда, на стенах, перед Ордой.

Игумен перев взгляд на Государя и поднял чашу выше:

— За Государя! За Русь! За тех, кто не вернулся, и за тех, кого Бог уберег!

Выпили, игумен уселся, и с позволения Царя принялся расспрашивать у того подробности похода. Слушая краем уха и чисто из интереса отмеривая степень разбавления правды приукрашиванием — почти нету, справедливости ради, Иван Васильевич врать не любит, как и положено верующему человеку — я с куда большим интересом отслеживал реакцию людей на представленные блюда.

Пост никуда не денешь, приходится соблюдать, и вчера я с удовольствием окунулся в кухонную атмосферу, напрягая мозги: расслабился я за этот год, посты соблюдал вяло и только в присутствии Государя, тайком потом подкрепляясь мяском и рыбкой там, где он не видел, а после каялся Силуану в грехе чревоугодия и старательно отрабатывал наложенные им епитимьи.

Народ за столами поделился на две категории по ожидаемому признаку — «старожилы», которые имели дело с моими кулинарными шедеврами, сидели с видом «как и ожидалось», снисходительно посмеиваясь над удивляющимися и не верящими собственным вкусовым сосочкам «новичками»: «думали, что врем мы тебе про Грека нашего?».

Королева сего обеда — уха. Рыбу нормальную класть в нее было нельзя, но сушеную каспийскую воблу оказалось можно: для этого рыбку долго вымачивали, потом томили в печке с луком, кореньями и привезенными из Царьграда лаврушкой и приправами. Бульон получился почти лишенным жира и прозрачным, но очень ароматным. Чудно́ сие людям Божьим — пост, а ушица на столе есть!

На второе — пшённая каша на новинке: миндальном молоке. Миндаля «трофейного» и купленного за время зимовки у нас как грязи. Молоко из него батюшка игумен лично выделил как самую «благостную» новинку: постное со всех сторон, ибо коровка к нему никаким боком не относится, а вкус у него непривычный, но приятный. А еще сытно. Кашка на нем получилась нежная, с легкой сладостью.

В качестве закусок и «шлифануть» основные блюда: привычные пирожки с непривычными иноземными начинками. С нутом и луком, с инжиром и орехами да с сухофруктами Цареградскими. Чистый восторг от них едоки неизбалованные испытывают, и на лицах многих читается сожаление от мысли о том, что более им такого отведать едва ли доведется. Я бы на их месте не был столь категоричен: когда закончится эпидемия, торговые пути Причерноморья оживут в новом качестве, стремясь туда, где много денег, но дерьмовый для выращивания экзотики климат: на Русь.

Главная моя гордость в сегодняшней трапезе — запеченные в печи со специями баклажаны с репой, луком и морковкой. Изюминка — гранатовый сок, коим полито блюдо. Кисло, сладко, густо — некоторые едоки попробовали и от непривычности отказались продолжать, но Бог им, зашоренным, судья.

Маленькая полуложь, прости-Господи: «пюре из гороха заморского с чесноком, маслом и кунжутом». Хумус то бишь, но слова такого произносить здесь я не рискнул: попахивает от него евреями, коих на Руси ох как не любят. Да нигде их не любят, что неудивительно в отношении групп людей, любящих селиться компактно, тащить своих по социальной лестнице, а главное — жить своим собственным укладом. Диаспора как она есть, но я считаю такое положение дел нормальным, испытывая к евреям уважение: пронесли свою идентичность евреи через века гонений и попыток ассимилировать, и в итоге дали нашему миру очень, очень много полезных и приятных штук — хумус одна из них, отличная «намазка». Но и культа не делаю: в любом этносе присутствуют как умницы, так и подонки. Да я вообще к расизмам и обобщениям не склонен, и претензии мои к степнякам основаны не на религии, этносе и так далее, а на самом бытии, которое автоматически превращает их в моих кровных врагов.

Когда трапеза закончилась, я обратился к батюшке Игумену:

— Подарок я хочу монастырю сему сделать. За добро, к сироте чужеземному проявленное. За крепость стен. За отвагу и жертвы тех, кто на стенах сих со мною плечом к плечу стоял, голову свою вместо моей сложил. За Веру, что здесь всей душою чувствуется.

Иван Васильевич тихонько вздохнул — я с ним о подарке заранее поговорил, потому что очень он не простой — но влезать не стал.

— Несть числа дарам твоим, Гелий, — улыбнулся Алексей. — И не за голову твою золотую воины наши свои сложили, а за Веру Православную. Но ежели от души подарок, отвергать его грешно.

— От души, батюшка, — подтвердил я. — Позволь его в храм внести, ибо в ином месте такую святыню взорам нашим грешным являть кощунственно.

Игумен оживился лицом, блеснул глазами, правильно поняв, что дело пахнет Цареградскими трофеями, и добро дал. Отдав приказы, я немного подождал, продолжая слушать беседу Царя с игуменом, а когда получил сигнал о готовности, попросил всех переместиться в храм. По пути батюшка игумен хвастался обновлениями вверенного ему хозяйства:

— Великое множество паломников, калик перехожих, послушников да братьев ныне к нам приходит. Те, кто совсем в нашем монастыре остаться хочет, Господу служить с нами, строгий отбор проходят, чистоту Веры постами испытывая. Многие братья не справляются, слабость телесную не могут превозмочь. Восвояси уходят с печалью великой на душе. Слаб человек, несовершенен, посему таким дозволяется через два года вновь прийти и попытаться на службу в наш монастырь поступить. Каждый брат такой, слабость явивший, печалит нас с братией, но те, кто со строгим отбором справился и крепость Веры явивший, радость великую нам дарит, и таких братьев мы принимаем ласково, как и подобает добрым Православным людям. А с трудников, понятное дело, спрос не такой строгий — мирскими они делами заняты, и слабость им простительна. Трудников много у нас ныне. Штамп у нас свой, Гелий подсказал, все, что изготавливаем, им помечаем, дабы люд, штамп сей видя, сразу понимал: не за хлам он деньги честным трудом нажитые отдает, а за добротный, с молитвою на устах и Верою в сердце изготовленный товар. Сие, — указал на валеночную мануфактуру в виде каноничного длинного одноэтажного деревянного здания. — Валеничная наша. Коли братия мёрзнет да нужду терпит, то и молитва иной раз тяжела. А когда валеночки имеются — и телу тепло, и душе.

Дальше мы прошлись вдоль нового жилого здания — двухэтажного, каменного, с новомодными большими окнами. Стекла далеки от совершенства, но пропускают свет и не пропускают холод:

— Не хватает жилищ на всех, приходится братии да трудникам тесниться. Но в тесноте, да не в обиде — все мы тут Верой одной связаны, службу единую служим, и неудобства телесные Веру лишь укрепляют. А окна новые диво как хороши! Днем теперича, ежели не зимою, конечно, свечей да лучин с лампадками жечь не надо, солнышка одного братии хватает кельи да места иные освещать. Особо переписчики да иконописцы наши рады. Казалось бы — где печка, а где книги переписываемые с иконами, а оказывается — рядышком совсем.

— Велик Божий промысел, — покивал Царь. — Все ему одному подчинено, все со всем в клубок единый увязано.

— Так, Государь, — согласился игумен. — За ночь топим — до вечера тепло, даже зимою, — продолжил радоваться печкам. — И дыму нет. Темные плесени, Гелий глаголил — вредны они — от света да тепла сбегают, братия через это хворями дыхательными меньше страдает, сил на молитву поболее у нее теперича.

— Свет Божий — он тоже лекарство, — подтвердил я.

Не зря же санитарные нормы там, где это вообще возможно, всегда подразумевают определенный процент инсоляции или аналогов оной — кварцевые лампы там и иные приспособления.

— А сие у нас стеклодувная, — указал батюшка на другой, тоже каменный, но одноэтажный, приземистый и широко-длинный дом. — Поболее валенок да прочего пользы обители нашей приносит. Храм сей, — указал на новый храм, ныне находящийся от нас на другом конце монастырского комплекса. — Целиком на доходы от продажи стекла выстроен. Хорошо, когда такое — свое, нет нужды купцов заморских ждать да втрое переплачивать. Дивно — чуть более года прошло со стеклодувкой своею, а уже оторопь берет: как раньше без нее жили?

— К хорошему быстро привыкаешь, — улыбнулся я.

— А сие — гордость наша, милостью Его Высокопреосвященства дозволенная, — игумен посохом указал на следующий деревянный рабочий дом. — Ти-по-гра-фи-я, — произнес по слогам. — Слово Божие ныне не пером в руках трудолюбивых множится, но машиною освященной. И за сие тож тебе, Гелий, великая наша благодарность.

— Спасибо на добром слове, батюшка, — благодарно поклонился я. — Да не мне они предназначаться должны, а Господу одному: без его направляющей длани, в молитвах ко мне прикасающейся, не получилось бы ничего.

— Великая радость Замысел Его чувствовать и в мир наш бренный приводить, — ответил игумен. — И только истинно Верующему да душою чистому радость сия уготована.

К этому моменту мы добрались до храма. Внутри — та самая, густая, сама по себе настраивающая на соприкосновение души с сакральным, тишина, в которой каждый шаг уже звучит как направленное к Нему слово. Свет через обретенные храмом окна падал ровными полосами, отражаясь в золоте икон. Воздух привычно и успокаивающе пах воском, ладаном, и тем, что ощущается не нюхом телесным, а самой душою: памятью мириадов искренних молитв.

Наши шаги замедлились — здесь само тело словно не позволяло спешить. У аналоя стоял гордый своим поручением Силуан. Небывалое для бывшего деревенского попа, но рядом со мной «небывалое» вообще регулярно становится реальностью, радикально меняя судьбы тех, кто пошел за мной. Изменяя в лучшую сторону, но порой и направляя на два метра под землю: война не щадит никого, и Слава Богу, что очень много моих дружинников вернулись домой.

Рядом с аналоем и Силуаном стоял ковчег. Как будто совсем не соответствующий содержимому — вернее, соответствующий на максимум, ибо любые украшения меркнут на фоне того, что в ковчеге хранится. Небольшой, из темного, старого дерева, без каменьев и золота. В своей невзрачности и обыкновенности он не ослеплял, но притягивал.

Мы подошли, я опустился на колени, со внутренним трепетом — даром, что знаю, как такие артефакты изготавливаются — взял ковчег и поставил его на аналой:

— Из Цареграда. Не как трофей. Как возвращение туда, где чистоту Веры свято блюдут. Прости за прямоту мою, батюшка — не могу святыню сию себе оставить. Место ей — не в поместье моем, что рабочей слободкой является, а в намоленном оплоте Веры, где Божьи люди молитвами да заботой святыню сию окружат. Открой, батюшка.

Игумен тоже опустился на колени, перекрестился и открыл крышечку. Внутри — крошечный кусочек дерева. Потемневший от времени, неровный, совсем-совсем не похожий на одну из величайших святынь всего Христианства. Но именно от этой простоты — невыносимо настоящий.

Алексей судорожно втянул воздух, Силуан, Государь и «избранники» крестились и молились, опустившись на колени и не спуская с деревяшки глаз. Опустились на колени и имевшиеся в храме монахи. Все уже поняли, что именно я хочу подарить монастырю, но я все равно озвучил:

— Сие — обломок самого Креста Господня. Прошу тебя, батюшка, прими дар сей, ибо монастырь тебе Церковью вверенный такую святыню в крепости и Вере своей хранить достоин.

Игумен машинально кивнул, на его глазах появились слезы от переполнившего душу священного трепета, он протянул к кусочку дрожащую руку, но не решился потрогать. Заплакали и молящиеся монахи, и даже на лицах «избранников» появился высочайший трепет. Молящийся Государь изо всех сил пытался убрать скорбь со своего лица — в его глазах этот монастырь не настолько значим, как например те, что во Владимире, одном из духовных центров Руси, но этот трофей — по праву мой, и я волен распоряжаться им сам.

— Не сон ли это счастливый, Государь? — шепотом, словно боясь разрушить отсутствующую иллюзию, обратился за подтверждением Алексей.

— Не сон, батюшка, — подтвердил Царь. — В своем праве Гелий.

— Слава Богу! — выдохнул игумен, перекрестился и аккуратно закрыл крышечку. — Величайший дар ты принес нам, Гелий! — не вставая с колен, отвесил мне земной поклон. — Прав ты — здесь ему место. Не в сокровищнице. Не под замками крепкими. Здесь, где молились под стрелами степняков. Где умирали за Веру. Где выстояли благодаря Ей.

Ударил колокол. Не по знаку, не по уставу, а просто потому, что стоявший на колокольне и слышавший наш разговор брат не смог удержаться. Один удар. Второй. Третий. Каждый отдавался в груди так, словно бил прямо в сердце. Проникшийся действом Государь перекрестился и негромко, но отчетливо сказал то, что набатом звучало в сердцах каждого присутствующего:

— Да хранит Господь Святую Русь.