Кондитер Ивана Грозного 3

Глава 6

Небо в этих краях прекрасно. Я вижу в этом одновременно величайшую несправедливость — севернее и небо не настолько усыпано яркими звездами, и холодно — но и дарованную Господом возможность тренировать смирение. Кроме того — любить великолепную климатом и лишенную изъянов Родину (таких нет, кстати) легко, а ты попробуй полюбить заснеженные пустоши! Вот где проходит грань между настоящим человеком и тем, кто живет по принципу «Родина там, где жопа в тепле». Может и хорошо, что мама меня в свое время увезла — нужно было пожить на чужбине, чтобы вернуться и понять, насколько дома хорошо.

На фоне усыпанного далекими светилами неба наши «фонарики» были почти невидимы. Восемь штук запустили, в полном соответствии с ультиматумом Государя, который так и прописал в переданных астраханцам бумагах — «город будет подвергнут сожжению». Глядя на неспешный путь начиненных горящей смертью фонариков, я изо всех сил старался прогнать очевидную мысль: «там, за высокими стенами, сотни женщин, стариков и детей». Гордыня сие — даже без огня моего на Астрахань пришло бы русское воинство, и только очевидцы, показания которых в истории не сохранились, знали, какими потерями среди нон-комбатантов обернулась эта операция.

Был такой Оппенгеймер, куратор изобретения атомной бомбы. В интервью так о себе говорил — «я стал смертью. Разрушителем миров». Не видел погрязший в гордыне и покаянии им продиктованном очевидного: ядерное оружие на долгие десятки лет прекратило в Европе большие войны. Разве не стоило оно того? По-моему стоило, при всей очевидной глупости ученых, которые вручили страшнейшее оружие в руки начальникам центра мирового империализма, надеясь, что его не захотят применить.

Лично я надеюсь, что жертвы здесь принесенные послужат делу скорейшего укрепления Руси и снижению желания воевать с ней у соседей. Для меня жизни соотечественников всегда были ценнее жизней чужаков, и вот об этом я и собираюсь думать как можно чаще. Цель оправдывает средства не всегда, но за своих я знаю: лишнего не хотели никогда. Сейчас здесь торговый коридор, затем — у Черного моря, на Севере — Рига, и на ближайшие десятилетия сего хватит. Клянусь все свои риторические и практические таланты применить, чтобы убедить Государя не тонуть в великодержавных амбициях, отправившись покорять Европу. Не может себе этого позволить Русь, даже с огнем греческим, великой бедой для нее обернутся попытки проглотить больше, чем она способна переварить.

Увидеть реакцию защитников стен на фонарики из-за расстояния я не смог, но, судя по тому, что светлые пятнышки благополучно стену миновали и поплыли вглубь города, попыток сбить средство доставки огненной смерти предпринято не было. Параллельно размышлениям и просмотру пути фонариков, я не переставал отсчитывать секунды. «Таймер» у нас примерно на четыре минуты, и три с половиной уже истекли. Сейчас, сейчас…

Первая вспышка случилась на двести тридцать второй секунде, через метра три после стены. Огненный всполох в небе разделился на мириады огненных капель, которые попадали вниз, оставляя за собой огненный шлейф. Если абстрагироваться от того, что все это летит на людей и плоды их труда, зрелище очень красивое.

Вторая вспышка — левее метрах в пятнадцати, на двести сорок седьмой секунде, а я попытался абстрагироваться иначе: через ощущение, прости-Господи, хорошо проделанной работы: учитывая уровень доступных мне технологий, прикидку расстояния «на выпуклый глаз» (сие выражение нынче у всех мастеровых Руси в большом почете, снова я обогатил родной язык его же наработками из будущего) и не самую надежную и прогнозируемую движущую силу в виде ветра, расчеты можно счесть идеальными.

— Гладко сосчитали, Гелий Далматович, — шепнул мне подумавший о том же самом алхимик Иван.

— Гладко, — согласился я.

Так же, шепотом, словно боясь нарушить нависшую над завороженно глядящим на применение нового средства массового поражения русским войском. Молчат мужики, многие крестятся — знают, что нет большей беды для поселения этих времен, чем пожар. Молчали и мы, «жители» Центра, ныне расположенные на сформированной воинами пустой площадке в форме неправильного круга. Покосившись на вглядывающегося вдаль Ивана Васильевича, я ощутил неприятные мурашки вдоль позвоночника: скорее всего эти пляшущие в темных глазах отражения далеких огненных вспышек инфернальными мне лишь показались.

— Великая сила, — завороженно прошептал князь Курбский.

— Древняя сила теперь в руках Государя, — очень громким, таким, какой невозможно не услышать, шепотом заметил Алексей Федорович Адашев.

Постельничий Государя и глава Челобитного приказа отличается повышенной тягой к подхалимажу.

Фонарики тем временем начали вспыхивать один за другим, обрушивая на город свое содержимое. Тишина в русских рядах и промежутки в давненько уже бьющих набатах Астрахани позволили услышать обрывки неумолимо начинающейся вместе с пожаром паники за стенами — крики, звуки ударов железа о железо, а видимые в свете факелов защитники стен частью попросту свалили, то ли получив приказ, то ли поняв, что семьи и имущество «в тылу» нифига не в безопасности. Служебные разбирательства из-за покидания постов где-то там, в кажущемся далеким сейчас будущем, а колоссальная проблема — вот она, перед носом, и даже со стен можно почувствовать ее жар.

Над Астраханью поднималось зарево, звезды на небе скрыли многочисленные дымы. Кувшинчик — как мера, фонарик кувшина не поднимет — горючей смеси, которую невозможно потушить, упавший на деревянный в массе своей, изобилующий крытыми соломой и сухой дратвой крышами, даже в единичном экземпляре может наделать дел, а чего говорить о восьми, покрывших пламенем большой кусок территории, оканчивающейся где-то близко к центру?

— Готовы, Гелий Далматович! — раздался позади меня отчет командира ответственных за «зарядку фонариков» мужиков.

— Ветер сменился, — указал я на столб дыма, наклонившийся в нашу сторону. — Ждем покуда.

Рабочий диалог велся в полный голос и послужил стартовым пистолетом, разнесясь на десятки метров вокруг и выдернув мужиков из транса. Я жадно прислушивался к поднявшемуся гомону, стараясь вычленить отношение русичей к происходящему:

— Помилуй, Господи!..

— А ежели бы по нам — так?..

— Суровая кара…

— Кара небесная!

— Наваждение…

— Сила нечистая…

— С чего нечистая? Государева, сиречь — наша!

Как всегда, как везде — кто-то рад, кто-то напуган, кто-то проецирует опыт на собственный городок, кто-то упирает на политико-идеологическую компоненту. Как бы горя от особо сердобольных не привалило — прирежут к чертовой бабушке, посчитав орудием Антихриста, а то и им самим. Велю охране удвоить бдительность и состав на ближайшие ночи. Думать о своей шкуре даже сейчас совершенно нормально — я не наивный дитя, все последствия своих действий осознаю, но считаю их полезными для Руси. Более того — необходимыми. Вокруг — десятки тысяч русских (по подданству, «многонационал» наш уже в этом времени присутствует, в войске много смуглых и раскосых лиц) людей, которые в иной ситуации пришлось бы бросать на штурм. Пушки царевы наделали бы дыр в стенах, снесли ворота, заодно собрав жатву среди защитников, но все равно грандиозные потери неизбежны. А так — все эти люди (за исключением «санитарных» и тех, кого угораздит погибнуть от выживших после пожара астраханцев, когда придется заходить в город) вернутся домой с прибытком, наделают детишек, чутка повлияют на экономику региона через трату жалования и трофеи. Одни плюсы для Родины и совсем чуть-чуть по глобально-историческим меркам сгоревших заживо детей на другой чаше весов…

Рассуждаю как самый настоящий фашист — средневековые профессиональные головорезы рядом со мной и не стояли.

— Бойтесь данайцев дары приносящих! — издевательски провозгласил Девлет Гирей, и я невольно вздрогнул.

Астрахань догорела через пару часов после рассвета. Если бы у меня была возможность посмотреть на город с высоты, уверен, я бы увидел огромное черное пятно там, где раньше был центр города и примыкающий к пятну «луч», берущий начало у стен в нашем направлении. Жители города идеологическими иллюзиями не страдали, и, поняв, к чему все идет, огромной массой ломанулись сдаваться, снеся ворота города и в руках да на спинах, помимо детей, вынося ценности, которые вручали русской армии, как бы выкупая право сохранить жизнь и не забывая на чем свет стоит костерить лучших людей города, которым «злато степное дороже Веры Истинной». Уверен, среди произносящих такие речи было немало мусульман да язычников, но после такой демонстрации силы ничего зазорного в том, чтобы духовно прозреть в правильную сторону, нет.

Не все из города вышли — тем, кто в списках Государевых лиходеями значился, спасения за стенами нет, поэтому они с лично преданными людьми остались в городе. Имелась и третья категория астраханцев — жители не тронутых огнем районов, которые всю ночь поливали водой и обсыпали землей свое имущество, не давая огню перекинуться. Получилось у многих — тот огонь, что составом моим не питается, от любого другого стандартного огня ведь не отличается.

— Великое зло принес ты в наш мир, — давил на больное Девлет Гирей. — Оружие не Всевышнего, но Даджаля! Смотришь? Ты смотри, да главное подметь — не война сие, а кормление джиннов!

Я бы вообще с ханом не общался, и без него очень на душе муторно, но остальные, включая Государя, смотрят и не влезают, предоставив мне право разобраться самому. О чем думает Иван Васильевич по царскому «покерфейсу» не понять, а рожи других «центровых» однозначны: оценивают пою реакцию, этакое испытание грека, который в целом-то человек избыточно по этим временам гуманный.

— Богатый был город. Людишек много в нем жило: мастеровые, торговцы, мытари… — перечислил хан. — Не сталью честной, жизни на жизни меняя, Астрахань покоряется, а Даджалевым подарком. Помню слова твои, де великие блага для Руси несешь ты в себе, и паче патоки мира желаешь. Не мир несешь ты, но опустошение.

— Не тебе говорить об «опустошении», кочевник, — ответил я. — Само бытие твое только смерть, боль, сломанные судьбы да вытоптанные луга миру земному несет. Огонь мой — не Антихристово орудие, а доказательство того, что образ жизни твой, кочевой, последние деньки доживает. Дикарь с острой железкой к созидательному труду не способен, ибо считает его греховным и неправильным. Степь уже проиграла, ибо только жизнь оседлая способна принести людям то, что я зову «прогрессом». Степь грабежом и полоном живет, и в этом великая ее беда. Мы же, люди оседлые, в будущее идем и за собою ведем тех из вас, кто поумнее. Грабить и полоном торговать много ума не надо, но и выгода от этого невелика — все по карманам расходится, тратится на лошадок да оружие с арматурой. Плохонькие, потому что ты вот, к примеру, своих людишек как липку обирал. Получается замкнутый круг — пограбили, потратили прибытки на новые средства для грабежей, пошли грабить снова. Нет развития. Оседлый же способ жизни позволяет медленно, но верно преумножать благосостояние. Уже сейчас каждое новое поколение живет чуть лучше прежнего. Пройдут века, и эти «чуть лучше» сложатся в такую разницу, что потомки наши даже представить себе не смогут той скудной жизни, кою ведем мы. Подобие ванны Государевой, например, в каждом доме стоять будет, и нагреваться не дровами, а по трубам идущей горячей водою, берущей начало из огромного здания с могучими котлами.

Купаются Иван Васильевич и другие центровые каждый день, только ванны и кадки у нас скромнее Государевой, золотой ванны. Тяжелая, блин, четверкой лошадей телегу с нею тянуть приходится.

— Оседлый человек возделывает землю, растит урожай, и когда много таких, еды они выращивают больше, чем потребно самим. Едою этой можно доброе войско кормить, а еще — людишек мастеровых, торговых да ученых. Последние свободное от выращивания еды время направляют на производство ремесленных товаров, торговые караваны и изучение правил Господом нашим для мира земного установленных. По образу и подобию Он сотворил нас, да образок сей и толикой величия Божественного не обладает. Аки черви в земле копошимся, хлеб трудом добывая. Путь перед нами, всеми людьми веры истинной, великий, но с каждым понятым Божьим законом становится он легче, и шаги дальнейшие становятся шире. Я шагаю широко, и Русь за собою в светлое будущее, к совершенству и вящему пониманию законов Божьих веду. А ты, степняк, людишек своих привел под монастырь и положил в землю без всякого толку.

— За свое перед Всевышним отвечу, а воины мои уже с гуриями в Садах Его отдыхают, — фыркнул не впечатлившийся Девлет Гирей.

— В аду горят, ибо Веры Истинной не приняли, а напротив — носителей ее убивали да в полон гнали, — поправил я. — Молчал бы ту уже, дурачок. Армия твоя погибла, земли твои под Русь уходят, сам ты в плену, одной лишь Государевой добротой жив. Какие тебе еще доказательства силы Веры Истинной нужны?

— Так дурачок я, — хохотнул хан. — Жалок и слаб, вот и отвернулся от меня Всевышний. Сейчас Русь сильна, но слабее Империи Оттоманской. Повезло вам: горы, моря да пустыни от могущественнейших оплотов Веры во Всемилостивого Аллаха вас оберегают, но сие лишь сейчас. Наша вера моложе вашей, из сказок яхудских вышедшей. Чище она и правильнее. Православные перед молитвою ног не моют, соломою нечистоты по себе размазывают…

— Размазывают осколки твоего ханства, — хохотнул я. — Ты — глуп, Девлет. Не видишь, куда сама История ведет. Христиане, даром что многие из них от Истинной Веры в гордыне своей да алчности отвернулись, по всему миру расползлись, все лучшее отовсюду себе привезли и на службу поставили. Сколько пушек у Орды Крымской? Сколько денег? Сколько добро снаряженных воинов?

— Великое множество! — надменно заявил хан.

— А вот мы проверим, — неожиданно влез в разговор Иван Васильевич. — Открыта дорога туда. Иной возможности кочевья пожечь и спокойствие людишкам нашим в тех краях даровать может и не быть. Сегодня да завтра с Астраханью разберемся, а опосля дальше пойдем. Огня у нас на все кочевья хватит. А ты, Девлетка, сие глазами своими увидишь — авось и поймешь, насколько гордыня тебе глаза застила.

Твою мать! А я в родные Мытищи хотя бы до зимы вернуться-то успею? Кто меня вообще за язык тянул? «Только силу степняки понимают, против них только геноцид поможет…». Тьфу, аналитик-политолог-социолог хренов! Позабыл принцип главный — «инициатива имеет инициатора». Не удивительно, впрочем, я же в армии не служил.

Поварами, готовящими обед, мне рулить из-за тяжести на душе и мук совести не хотелось, а заставлять меня Государь не стал. Аппетит, как ни странно, не пострадал, и рыбку, к которой криворукие повара навалили специй до полного отбития вкуса мяса с пшенной кашкой уминал не хуже других. Совестно и за это, но как поможет моя голодовка? Исторические процессы идут и будут идти своим чередом, отдельный человек для них вообще не важен, и я лишь ускорил события. Крым бы все одно был покорен, но при Екатерине. Степь все равно бы была вынуждена зажить оседлой жизнью, но уже в Новейшее время. Какая разница? На долгой дистанции миллионы и миллиарды стариков, женщин и детей все одно погибнут, так может лучше сразу сорвать с раны прилипшую повязку, а не мучаться веками?

Совсем не утешает.